Внутри.

Для демона, до него слишком долго доходит, не то, чтобы умственными способностями природа обделила это катящееся по наклонной существо, вовсе нет, только  вот какая-то то ли генетическая, то ли приевшаяся за несколько тысячелетий невнимательность, щедро приправленная нотками терпкого, жирного такого человеческого эгоизма, эгоизма, который слепит глаза даже через черные очки, эгоизма, сдобренного кремовым:"всё хорошо" и котейльно - вишнёвым "так надо", а за вездесущими "хорошо" и "надо" порой незаметно чего-то ещё более простого, не такого сладкого и пряного. Не заметно того, что время утекает, как песок сквозь пальцы и, в конце концов, финал не заставит себя долго ждать. Станет поздно. Да от чего поздно? Эфирные существа бессмертны, проживший шесть тысяч ангел вряд ли скопытиться от какой-то мимолётной душевной заразы, которой уже переболело иди переваливает добрая половина человечества. Он сильный, выкарабкается. Или нет..? *** Двадцать первый век, век, существование которого было ввергнуто в бездну с самого Начала, всё-таки умудрился вынести своей, плещущей изо всех щелей, энергией дверь нового, свежего, молодого и бодрого, готового вот-вот расправить свои широкие крылья, тысячелетия . Пускай в прошлом и солнышко теплее, и небо голубее, и сахар слаще,  и трава сияет ярче тысячи самых драгоценных во всей Вселенной изумрудов, но, как бы не хотелось отпускать свою поющую юность, алое детство, пропахшее чем-то действительно родным, то, что в будущем получит название "старое", свою зрелость или просто свой лучший, как можно подумать, век-новое просто неизбежно и страшно. Не будет в нём ни детства, ни юности, ни старости, ни горя, ни радости, а будет только самое начало, невыстроенное ничего. Новое. Не просто, наверное, смириться с фактом собственного бессмертия. Звучит, конечно, просто обескураживающе: ах, вечная жизнь, ах, цветение и восторг, ах, столько всего можно успеть сделать! А можно и не сделать, закутаться куда-нибудь подальше в своём уютном уголке, заварить какао, примоститься с развалившимся томиком какого-нибудь давным-давно позабытого классика, впустить в свою душу коричнево-шоколадный цвет, запах, перемешанный с шипением выцвевших  полений и плясками рубинового пламени, будто маленькое солнышко нашло себе приют в крохотном древнем камине...   Если говорить про Азирафаэля бессмертие-последнее, о чём он предпочитал рассуждать, оставаясь наедине с собой. То ли больно ему было от соображений об упущенном бесконечном времени и таких же бесконечных возможностях, то ли наоборот, слащавые мыслишки о " вечно долго и счастливо" даже ангелу, существу, склонному всё идеализировать, романтизировать и принимать желаемое за действительное, казались чем-то совсем из ряда вон выходящим. Пускай, время и не стояло на месте, пускай, сменялись целые поколения, а года летели подобно кибитке с пьянчугой извозчиком, Азирафаэль почти не менялся. Двадцать первый век, разнося всё на своём пути огромными лапищами прогресса, тактично остановился перед дверями букинистической лавки, похожей больше на старый музей, уподобляющийся сожжённой Александрийской библиотеке, почесал растрепанную ветром перемен огненно-рыжую шевелюру, отвесил неловкий реверанс, отдавая честь старине и, на цыпочках, не распуская более шаловливые клешни, обошёл мимо загадочный маленький кремовый мирок.    Назвать ангела тем, кто ничего не делает, уж точно было нельзя. Исправно творить добро- это же сколько надо моральных и физических сил, сколько выносливости и этого самого добра внутри себя, сколько выдержки и веры в самых обречённых во всей Вселенной существ, людей, которые, как и злосчастный двадцать первый век были заранее обречены на полный провал, начав свою невинную детскую жизнь с греха. Хотя, даже Азирафаэль, праведный, чистый, вечно подчинённый тому, что было в его священной ангельской головушке считал, что познание - не есть грех, природное любопытство, умение понимать, ощущать то, что происходит и зачем оно- высшая ценность, дар, как белоснежные крылья, как умение творить чудеса. Однажды, конечно, за подобные суждения, кое-кто, кое-когда, очень больно получил обухом адского огня по самому рыжеволосому темени. " Падать больно. "   После мыслимого конца, казалось, всё наладилось, завертелось, заметалось по синему шару, который должен был познать на себе Небесное возмездие и Адские мучения, который должен был расколоться на тысячи хрустальных осколков и улететь в холодную, пустующую вечность, как давно забытая легенда-перевёнутая, очень большая, громосткая, проженнаяя кое-где пожарами войн, стачек, революций, провонявшая газами и небесным шлаком страница истории. - Ах, бедняжка, похоже, твой прошлый владелец не сильно переживал о твоем состоянии...   Попадись в руки Азирафаэля книга " История вопиющего и необучаемого народа Земли" за авторством бессмертного человечества, ангел бы едва не задохнулся от возмущения, которое только смогло накопиться в его ослепительной душе за все несколько тысяч лет его существования. Как так можно?! Куда смотрел владелец, Вы посмотрите на этот ужас! Всё заляпано какими-то кровяными поддёками, разъедено радиацией ( Она вообще может разъедать книги, кто так присматривает за редчайшими экземплярами?!), на последних страницах, как у себя дома расположилась нефть, так вот, куда она постоянно девается..! -Ничего... Ничего, моя дорогая, сейчас я о тебе позабочусь...- слабый сквозняк качнул пламя дремлющей на уютном столе свечи, которая, будто проснувший и желая снова углубиться в свой восково- парафинный мир сновидений и сказок, спрятала свой ярко жёлтый язычок в самый кончик фитиля, а затем, явно передумав, встала ровно и, своей очаровательной пламенной фигуркой, осветила рельефный, но вместе с тем очень удобный для кропотливой и тонкой работы стол,  на котором уже кипела маленькая жизнь. По щелчку бледных пальцев шоколадная гладь осталась абсолютно пустой, из мелких прожилок и венок темных, практически черных, дубовых впадинок, опоясывающих когда-то живое дерево, вырос хрустальный бутылёк с особым, кропотливо созданным, раствором, специально предназначенным для очистки старых страниц. Рядом с резным сосудом, по моновению руки, очутилась причудливой угловатой формы "тарелочка" или "купелька", как ласково звали её Азирафаэль, и несколько пушистых кистей, видимо, очень старых, но выглядящих так, будто их только что сняли с прилавка. Да, заботы в этом, казалось бы, не самом большом на свете эфирном создании было не просто много. Это была целая система, сотканная из понимания, любви, доброты и всего такого светлого, что  даже слепой бы потерял зрение второй раз, система, где каждая ниточка тянулась от огромного ангельского сердца к сердцу каждого живого существа на Земле, ниточка неосязаемая, но такая важная, такая крепкая. Ангел любил всех, любое, как он, однажды, рассудил, даже самое мелочное, дикое, злое создание одинаково важно и просто необходимо огромному организму Вселенной. Если кто-то на Земле считал себя покинутым и не нужным он, наверное, просто не знал, как нужен Азирафаэлю. Или, может, уже, не так сильно..?   Ангел осторожно опустился за приготовленное рабочее место, нацепил на пуговку носа круглые очки и сквозь девственно-чистые линзы оглядел своими ярко-голубыми глазами царящий вокруг себя холодный уют. "Холодный уют". Именно об этом подумал Азирафаэль, задумчиво прикусив губу и уставившись в заплаканное окно. Осень в Лондоне выдалась особенно слезливой, что совсем не способствовало поднятию и так не активной ,в последнее время, силы духа. Какая-то особенная тоска, даже не тоска, почти натуральное отчаяние бродили в светлой эфирной душе.    Как гитарные гибкие струны, система любви, связывающая ангела с миром нерушимой цепью,сначала сильно натянулась, напряглась до звучного пищания, скрипнула в последний раз по швам, а затем рванула, оставив где-то ниже груди тупую тянущую боль, такую гадкую и вязкую, будто внутри расплылся и застыл мрамор, обромив собой стенки желудка и тонкие веточки нервов, доходящие до самой светлой части тела ангела- мозга, а вместе с ним и ясного разума. Азирафаэль плохо помнил, как это началось, с чего конкретно, когда эфирное создание внезапно почувствовало себя не так... Думать можно было много, распутывать клубок ставших однообразными эмоций, каких-то совершенно мутных, не играющих совсем никакой роли воспоминаний, выливать это всё в бесконечные совершенно бесчувственные записи в дневнике ( который ангел завёл, надеясь избавиться от странных эмоций или, по крайней мере, не давать  им выхода на ружу), а затем, сокрушаясь над своей собственной нечтожностью, не способностью помочь существу, которое знаешь лучше, чем весь земной шар, коий был исхожен вдоль и поперёк за шесть тысяч лет. Да вот был-ли во всем этом калейдоскопе отчаяния какой-то смысл? Слезы на подушке, порой, напоминали ангелу звёзды, выцветщие, давно потухшие в пучине холодного космоса, но когда-то сияющие, горячие, нёсшие в себе такой нужный для других, совершенно непостижимых и невидных миров  свет, такими осмысленными они были раньше, такая большая миссия ложилась на их газовые плечи, такая большая ответственность нависала над плазменной головой, а сейчас... Они просто растекались в небытие, по до тошноты белому хлопку, такому неестественному, скрипучему и душистому, мало напоминающему постельное белье, которое наполняет  спальню пышным, душистым уютом, некой безмятежностью и особой прелестью предстоящего отдыха. Ангел был выгоревшим, как звезда, намытым, душистым, но таким приторно-идеальным, как белая наволочка из проклятого хлопка,  именно был, существовал, не ощущая даже тонкого привкуса былого восторга, который называется жизнь. Она будто испарилась, растворилась в ежедневной рутине, прерываемой резкими изгибами разного рода неожиданностей. Азирафаэлю не было скучно, вовсе нет, спокойное, размеренное течение дел и обстоятельств было идеальным вариантом его бытия, но это было уже не то, не те забавные и солнечные хлопоты, моменты некого нахождения и радости, такие маленькие, неуловимые, но совершенно ощущаемые как высшая степень благоденствия души. Люди называют это счастье. Счастье- это не просто абстрактное понятие, не что-то недостижимое, а самая настоящая "ловкость ума и рук", как однажды прочёл Азирафаэль и тогда его как молнией пронзило осознание собственной исключительности, такое приятное, терпкое и вяжущие, как оранжевое лицо солнца, заглядывающее прямо в глаза, осознание зародившееся физически где-то на языке, пощекотавшее ноздри и впившееся горячим пламенем в самый центр человеческого тела, туда, где начинается душа, осознание того, что он знал, все века своего пребывания во Вселенной знал, что не просто  существует, а живёт в волшебном мире волшебного чувства. Чувство счастья. Человеческого счастья, складывающихся и сливающихся между собой идеально подходящих к друг другу лоскутов- моментов и самых незаурядных деталей из которых и шьется одеяло жизни... Кто же заменил лоскутки одеяла? Почему внезапно то сокровенное, очаровательное, самое ценное и радостное в жизни ангела вдруг померкло, от чего всё пошло не так? Куда спряталось счастье? Азирафаэль уже долгое время старался не задавать себе подобных вопросов. Одиночество медленно убивало его, пожирало здоровенными железными зубами прямо изнутри и там, где когда-то была гармония, воцарился ужасный мрак, эфирная сущность внезапно потемнела, охладела, приобрела запах отчаяния и бесповоротного гниения, начавшегося где-то в глубине...Даже Кроули, не сильно принюхивающийся к каким-либо чувствам, начал подозревать что-то не то. Подозревать это ещё мягко сказано, казалось, что демон давным давно всё понял, что в пепле его души, точнее, её остатков, уже созрела некая идея, верное решение загадки чувств Азирафаэля, только оно никак не могло преодолеть черные дебри и дойти до мозга уже отработанной, многогранной мыслью. Кроули, Кроули... Ангел чуть не выронил книгу, когда на языке завертелось приевшееся, не в самом плохом смысле, за шесть тысячелетий имя, редкое издание, не совсем брежно было отшвырнуто на стол, где, хлопнувшись о почерневшую древесину, раскрыло свои жёлтые страницы, едва не переломившись ровно по корешку пополам. Не с ненавистью, как могло показаться на первый взгляд, не с праведным ангельским гневом, который, иногда, так старательно выливался именно на Кроули только за то, что тот демон, причём, слишком навязчивый,  а с тоской, с последним криком о помощи. "Помогите мне, я так жалок..." Ненавидел ангел теперь только одно единственное на этой далекой планете существо- самого себя. А за что? Да много за что было, вот хотя бы за то, что слепая небрежная ангельская тоскливость едва не стоила жизни одного очень старого томика, на котором теперь даже названия произведения не разберёшь, его не то, что швырять нельзя, даже в руки брать только при том, что эта самая незаурядная в своем роде книжонка способна предотвратить конец света. Она хрупка и податлива, как человеческая жизнь в ангельских руках... Как это всё не правильно, как стыдно! Куда, ну куда подевались те золотые, набитые временем руки, куда делась  выдержка, чистота и всепоглощающая любовь? Когда доброта приняла обличие гнева, когда?! Почему?! Почему теперь лучезарное создание стало напоминать гниющее изнутри яблоко?! Азирафаэлю часто приходили в голову подобные вопросы. Не ангел он был вовсе, так жалкая пародия, существо, даже не человек. Смотря на книгу он медленно скатывался в бездну, которая уже несколько лет играла с ним в гляделки и чем больше продолжалась эта изнуряющая гонка с ним, тем больше приходило понимания, что выбраться из этой вонючей, густой и горячей, как раскаленная смола, темноты- невозможно. Её крупные жаркие капли падали на мозг, забирались его впадинки, закупоривали вены, артерии, нервные окончания, подобно пригвоздившимся на цветах бабочкам высасывали все сладкие кипящие соки, превращая душу в похлёбку из бессилия. Как человеческая жизнь... Сколько, сколько таких жизней загубил ангел? Сколько из-за сиюминутного порыва добра и любви пострадало абсолютно невинных людей? "Благими намерениями выложенная дорога в Ад."- однажды пошутил Кроули. Теперь было совсем не до шуток.