Внутри.

Любит. Не любит.   Он был не идеален всю свою жизнь, всегда, сколько себя помнит, был не идеален по Я человечески, не по ангельски, как, например, набивший оскомину своими постоянными визитами Гавриил, с его неудержимой манией контроля, постоянным высокомерным тоном, перекликающийся с блеском приторно-белых зубов и каких-то ядовитых фиолетовых глаз,  с его язвенной  жестокостью и воняющей присуверными откровениями желчью, которая выливалась на тех, кто хотя бы немного не вписывался в архангельские  идеалы,  такие священные, такие уродливо-наигранные, приторные, как пересахаренное ради раскрытия вкуса безе, что толком и не виделась вся та отвратность, то настоящее выгнившее умело накрохмаленное лицо суждений, изрекаемых посланником небес.       Азирафаэль был другим, был не идеален в том, что должно быть  призванием,  эталоном ангельского существа, который достигается любыми известными способами, аморальными, лицемерными, не всегда человеческими. Херувим неправильно любил, неправильно думал, неправильно жил и всё метался между двух абсолютно разных миров: своим, внутренним, сокровенным и, как казалось, правильным и успевшим стать совсем чуждым за шесть тысяч лет миром Небес, который представлял из себя теперь синюю коробку эфирных  созданий, запертых в собственном понимании, мировоззрении, в золотой клетке, постепенно переродившуюся в пару белых крыльев. Огромная противоречивость, пропасть между "они" и "я" медленно сводила с ума, Азирафаэль медленно отказывался от того, чем с самого Начала так дорожил. Он не хотел быть тем лицемерным воплощением добра и терпимости, не хотел быть тем, кто лишь безучастно качает головой, выслушивая самые сокровенные тайны и переживания, не хотел быть тем, кто ярозащищает любовь и при этом так жестоко поступает с ней. Азирафаэль не хотел быть ангелом. Азирафаэль не хотел быть.    Кроули. И почему, почему, о Небеса в моменты самого тягучего, самого отвратительного, горького от  ощущения потери целостности тела и разума, перемешанного с  привкусом крови на искусанных губах, самого страшного и жестокого отчаяния в воспалённую голову закрадываются мысли о нём? О, бедное небесное создание!   Когда счастье состоит из мелочей, а главное, мелочей, которые до самой последней своей детальки известны тебе, жить становится легче, когда ты сознаешь, понимаешь умом и сердцем, где зарыта эта призрачная  сладость, ради которой, кажется, стоит отдать всего себя до последнего кусочка, жизнь перестаёт быть бессмысленной, тягостной, тем, что считается бременем, большой ответственностью и самым страшным экзаменом перед грядущей бесконечной пустотой. Зачем нужно это испытание, зачем тащиться по векам не зная, ради чего, во имя каких благ и мыслей, во имя кого? Азирафаэль знал, во имя кого. Всегда знал, понимал где-то в глубине своей души, что ему рано или поздно придется понять, по знать это, смириться и как-то жить дальше, но не мог. С этого и начались его проблемы и расхождения с Небесами, приход к тому, что гордо называется "я", приход, резко отторгнутый, как ненуждая девиация, то, что должно быть отрезано еще при рождении вместе с пуповиной, но, видимо, оставленное по халатности врачей и самого Бога. А может и по его задумке. Как бы не отвергал Азирафаэль ту самую, настоящую, самую чистую и невинную любовь, на которую только способны живые существа, любовь, возникшую, кажется, из ни от куда, будто из прихоти из желания сердца кем-то дорожить, дорожить  созданием, готовым броситься и в огонь, что не так для него страшно, и в святую воду. Чувство крепло, цвело и пахло, одаряя ангела теми плодами редкого, мимолетного счастья, состоявшего из моментов редких, но таких тёплых, манящих своей скоротечностью и сладостью, естественной, мягкой, как яркое июльское утро. Лёгкие касания, случайных зрительный контакт, въевшийся под самую кожу породнившийся ща столько веков аромат- как это было очаровательно, как красиво и солнечно, так быстро и внезапно, что ангел был готов отдать всю свою жизнь, все своё спокойствие, время, даже белые крылья, которые были уже совсем не нужны, чтобы эти отрывочки, эти манящие кусочки срослись в что-то полноценное, чтобы однажды ангел почувствовал то, что было ему так нужно, почувствовал именно от Кроули. Запах любви. Послышался яростный треск, еще немного и нежная плитка бы жалостливо хрустнула, разошлась бы сучьями дрещин и двумя огромными плодами кровавых вмятин, оставшихся на белковых осколках смеси мрамора и бетона... Уже слишком поздно.   Существо, сеющее любовь, существо, любовь создавшее, существо придуманное и специально высланное на Землю для любви- любви оказалось достойно меньше всех в бесконечном пространстве. Оно не умело любить по-настоящему, так, как любят люди, не за что-то, а вопреки. Вопреки вредным привычкам, вопреки смертельным болезням. Вопреки тому, что любимый когда-то очень ошибся.   А какой смысл делать, то, чего ты не умеешь? Какой смысл быть тем, кем ты являешься с рождения, если у тебя не получается, какой смысл творить красоту, какой смысл рождать её, привносить, биться за неё, как за последнюю частицу разрушенного мира, твоего собственного, того мира, который так поэтично называется душой, того мира, к которому можно приплести сотни очаровательных и по-настоящему нужных вещей, какой в нём смысл, зачем он нужен, если эта слепая неспособность поддержать  в процветании то, что, по идее, должно быть дороже всего, пересиливает все мыслимые и немыслимые сопротивления того, что ещё готово прорости на месте пепла?! Даже внутри себя, со своей собственной точки зрения, отличной от того, что навязано Небесами Азирафаэль не был ангелом, даже познав настоящую любовь, даже практически отрекшись от тех, кто эту любовь призирает. Он остался один. Кроули бы никогда не принял его, всё, всё в херувиме было не так, начиная внешность, заканчивая тем, что он был чёртовым посланником Небес, гордо, даже слишком гордо, носящим на себе этот обременняющий статус. Недотрога он, видете-ли, видете-ли, демоническая плоть и кровь, не дай Боже, замарают белые крылья, какая там любовь?! Будьте прокляты белые крылья, будьте прокляты Господни пути.   Жёсткий клубок  хаотичных мыслей окончательно затянулся и,   подобно звукам расстроенного пианино, вторя аккордам  разрывного дождя, болезненно, одним только своим чугунным звоном, закатывал в бесформенную консерву перекипевщий и переостренный где-то внутри суп из всего того мусора, перемешавшегося с остатками здравомыслия и выгоревшей любви, кажется, ещё немного, ещё чуть-чуть и капелька этой остроты не просто развоплотит, а убьёт ангела. *** Дождь почти успокоился, отплакала, отгремела своё отпущенное короткое время ночная буря, холодная, громкая, нужная лишь для того, чтобы напомнить, как ценны ясные ночи, как прекрасна ленивая тишь, разливающаяся  под звучным, едва уловимым мерцанием звёзд, чтобы напомнить, как на самом деле приятна и тягуче прекрасна падающая с неба вода, сливающаяся в единый хоровой поток подтёков, ручейков, крохотных речек, смущенно блестящих в  солнце гордых молчаливых фонарей и падающих на  почерневшие тротуары уютных шалей квартирного света. Последние практически немые аккорды стихии пришлись на полночь. Как откатывающие и накатывающие волны то замирал, то вновь пропускал беспокойный дождь, будто разговаривал, будто хотел кого-то о чём-то спросить, но оставался не услышанным и тихонько, почти переставая плакать, бормотал себе под нос. "Любит. Не любит." С крыши текло. Холодные струи медленно иссякли, потеряли последнюю силу и сошли на крупные разнобойные капли, с одинаковым интервалом валящиеся на камни, удивительно слышно и гулко было их печальное соло на фоне всеобщего, пускай и утихающего, хаоса. "Любит. Не любит." Электрический свет выедал глаза, он не был теплым, не был уютным, не был тем светом, оранжевым, горячим, родным, рядом с которым хотелось оставаться, это была особая пляска летящих в пространстве фотонов, леденящая душу, подогревающее и без того разыгравшееся до отчаяние, это был свет, от которого хотелось укрыться,  спрятаться, потому что выключить его было невозможно. Ангел не знал, бредит он или нет, но последнии осколки фантасмогоричного вечера выходили из него вместе с бордовым горячим супом, мелкими каплями разлившимся по полу, заморавшим окончательно белую плитку, кремовую рубашку. Внутри оставалась привычная пустота и зажатость , в районе солнечного, как после отгремевшей грозы, было боляще спокойно,  устало, там, где раньше был горячий центр всего самого светлого и доброго, теперь покоилась небольшая горстка пепла, сдобренная несколькими каплями чистых, почти не соленых, слёз. У Азирафаэля больше не было сил плакать. Даже физическая боль, боль разрезающая, полноводная, самая настоящая и не надуманная боль не смогла бы заставить его бросится в омут беспросветного горя снова.  "Любит. Не любит." Все эмоции закольцевались, всё пришло к одной точке, которой, обычно, всё и заканчивалось. Сейчас, сейчас он встанет, подойдёт к зеркалу, в последний раз взглянет на своё замученное, задушенное, бледное и бессильное лицо, улыбнется, ведь так надо  и со следующей новой истерикой всё забудется. Завтра будет, как ни крути, завтра случится, придется выйти, снова посмотреть открыто насмехающемуся, как бы вопрошающему :"Ещё живой?", миру в глаза и продолжать, продолжать быть, если не жить, так хотя бы существовать, не смотря ни на что. Но ангел всё не вставал и не вставал. Как последние капельки утихающего дождя звонко падали на пол холодные слёзы, мутными пятнами расплывались на полу и ярко блестели, смягчая электрический свет, превращая в пустоту в что-то более мокрое, звонкое, осмысленное. Дрожащими от усталости и бессилия руками, ангел пересчитывал перья. "Любит. Не любит." Белоснежные, милые, такие мягкие и, такие  хрупкие, что, казалось, одно, даже самое лёгкое касание могло переломить их у самого основания. Сил не было даже на то, чтобы сложить растрепанные, особенно раздавшиеся в своей снежной пушистоси  белые крылья, превратившие мягкую кремовую рубашку в разорванное нечто, разошедшееся, в некоторых местах, небольшими алыми пятнышками. Этими же мелкими каплями расцветал пол, как жаркая рябина на снегу, кровь горячо окрапила собой каждую плиточку. Капало ото всюду- с разбитых костяшек, с разодранных жесткими ногтями предплечий и грудины, капало не сильно, медленно и гулко, как последние капли отплакавшего на улице дождя. Аккуратные, белоснежные пальчики оглаживали теплый пушок, наросший под тонкими лепесточками перьев перед очередной морозной зимой, проходились по бархатному  корешку маленьких кроющих, ещё не успевших толком опушиться, затем спускались к маховым, огромным, жёстким, похожим чем-то на хрустальный панцирь. Лепесточки... А крылья ведь чем-то похожи на ромашки... Дрожаще вздохнув, ангел взялся за небольшое мягкое пёрышко, пушистое, глубоко посаженное где-то у самого основания, ласково, с особой, одной только понятной ему любовь, огладил податливую нежность. Вздох перёшёл с сдавленный писк, не болезненный, больше отчаянный и облегчённый, будто, наконец удалось отодвинуть что-то тяжелое с груди, отбросить это подальше и в полную силу наполнить легкие пряными клубами воздуха. Перо осталось в руке. Красивое, мягкое. Бессмысленное. Без своего крыла, без единой системы, без своих белоснежных сестричек, оно было лишь мягкой притягательной пылинкой, терявшейся в электрической белизне. Любит. Дрожащие пальчики продолжали своё путешествие по тёплой белой пустыне, спускались в маленькие впаднки, натыкались на жесткие основания, ангела завораживал этот звёздный оттенок, эта потрясающая чистота, эта накрахмаленность и невинность. Будь она проклята. Азирафаэль перестал считат. Пустые глаза его были направлены на истерзанное крыло. Сколько он так уже сидел? Двадцать минут? Тридцать? Сорок? Может, уже наступило утро, может, ему пора открывать магазин, может, к нему уже стучаться в двери, чтобы всучить свежий выпуск газеты? Может, прошла неделя, месяц, год, столетие, а ангел не заметил этого, поглощённый своей безумной дрёмой. Он уже ни о чём не думал, только смотрел на редеющие перья. Одно, второе, третье... Когда игра успела зайти так далеко? Сначала по одному, как лепестки ромашки, отрывались от крыла его горячие частички, вызывая сдавленный писк, перемешанный с каким-то странным удовлетворением,  потом по три, по пять, по семь, а затем счет стал уже бессмысленным. Клок окровавленного белого золота покоился в крепко сжатом кулаке. В этот раз ангел не рассчитал силу, нежная кожа, подложка под перья лопнула, окрапляя рубиновым ту невинную белизну, что осталась ниже. Ангел улыбнулся и начал считать. Любит. Не любит. Любит. Не любит. Любит. ...Мягкое, пропитанное кровью месиво скоро успокоилось на полу, под рукой, которой была сжата. Оставалось всего несколько перьев, самых грязных, практически потерявших естественный цвет, остальные же были рядком разложены на полу, сосчитанные, сыграные больше не представляющие никакой ценности. Ангел не успел закончить последний кон, забинтовать крыло и просто забыть этот отвратительный вечер. Времени не хватило. Стало совсем темно.