Благие намерения

      Как это получилось, Электроник и сам не понял, но Макар среагировал быстрее него: Серёжа успел забраться на подоконник, уже почти перекинул ноги на улицу — из-за жары окно было открыто и так — какие-то доли секунды, и сделать уже ничего будет нельзя — седьмой этаж, внизу асфальт… и вот он уже лежит, прижатый Гусевым к полу, бьёт его здоровой рукой по лицу, по плечам, пытается вырваться и мычит что-то бессвязное.       На шум прибежала Надежда Дмитриевна, кинулась к ним:       — Господи, Серёжа, Серёженька, что с тобой?       — Не надо, подождите, — остановил её Электроник. — Не сейчас.       — Но что произошло? — испуганно спросила она. — Почему он на полу, почему Макар его держит? Макар? — она дотронулась до его плеча.       Гусев её, такое впечатление, не видел и не слышал. Как, наверное, не услышал бы и Электроника, обратись он сейчас к нему.       В итоге Макару удалось перехватить оба Серёжиных запястья и удерживать его руки, придавив их к полу.        — Тише, тише, мой хороший, не убегай от меня, не надо, всё позади, всё хорошо, не надо прятаться, — как заведённый твердил Гусев, не давая Серёже ни малейшего шанса сбросить его с себя.       — Понимаете, когда мы вошли, — сказал Надежде Дмитриевне Электроник, — тут было открыто окно… И Серёжа… Он увидел нас… увидел Макара. В общем, Макар еле успел стащить его с подоконника.        Надежда Дмитриевна с ужасом посмотрела на Электроника, потом на сына и пошла к окну. Закрыла его на все запоры, даже форточку, и так и осталась там стоять.       Силы сопротивляться Гусеву у Сыроежкина тем временем кончились — больше он не пытался ни ударить Макара, ни спихнуть его. От пережитого стресса Серёжу стала бить крупная дрожь, он беспрерывно всхлипывал без слёз, но по-прежнему не произносил ни слова.       — Всё хорошо, Серёжа, всё хорошо, я здесь, я с тобой, и я теперь всё время с тобой буду, хочешь? Как раньше… Даже ещё больше! — сказал Макар, наклонившись совсем низко, почти касаясь губами его лица.       Серёжа издал жалобный стон и зажмурился. Из-под его век градом покатились слёзы.       Макар медленно отпустил его руки, сел на колени, помог сесть Серёже, а потом также осторожно перебрался с ним на диван. Теперь Серёжа сам обнимал Гусева, уткнувшись лицом ему куда-то в шею, и плакал — уже нормально, без этих судорожных всхлипов, со слезами, просто как глубоко опечаленный человек. Макар ласково гладил его по спине и затылку, шептал успокаивающие слова, называл «мой хороший», «мой сладкий» и даже «мой маленький» (последнее несколько удивило Электроника — Серёжа был какой угодно, но только не маленький) и нежно целовал в висок.       Надежда Дмитриевна смотрела на них широко раскрытыми глазами и, казалось, никак при этом не могла понять того, что видит. Потом перевела взгляд на Электроника.        Что он мог ей сказать? Вроде ж и без слов всё ясно. Поэтому просто развёл руками и виновато улыбнулся. Ну, мол, вот так вот, Надежда Дмитриевна.       Серёжа более-менее успокоился, поднял голову и вдруг начал прятать пострадавшую часть лица — прикрывать след от ожога рукой и отворачиваться от Макара.        — Не надо, — Гусев сразу пресёк эти его попытки — обхватил руками Серёжину голову и заставил смотреть на себя прямо. — Не прячься. От меня не надо. От других можешь, если хочешь. А от меня — нет.       — Я ж урод, Макар… — хрипло сказал Серёжа. — И даже на гитаре больше не могу… Что теперь от меня осталось? Ничего…       — Серёж… — Макар нежно провёл большими пальцами по его щекам, стирая остатки влаги. — Меня не смущает твой ожог. И по правде, он не такой уж большой и страшный. Но даже если бы был… Мне плевать. Понимаешь? И на то, что ты играть не можешь и вообще мало чего можешь правой рукой — тоже. Нерв жив, значит, со временем она восстановится. А если нет… — Макар пожал плечами. — Значит, буду тебе помогать справляться и так. Ты только не бросай меня, ладно? Ты обещал, помнишь?       От этих слов Серёжа вздрогнул, в его глазах мелькнуло удивление, а потом он кивнул. Макар улыбнулся и поцеловал его. Потом ещё раз и ещё. Они так и целовались без всякого стыда — то ли действительно забыли, что не одни в комнате, то ли им просто это было неважно.        Надежда Дмитриевна глядела на них во все глаза, даже рот от удивления открыла. Но молчала — возмущаться или как-то по-другому обозначивать свое отношение к происходящему никак не стала. Потом ещё раз вопросительно посмотрела на Электроника. Ну а он что? Только взгляд отвёл — неловкая всё же ситуация.       — Давай кое-какие вещи твои соберём. — Макар встал и, не отпуская Серёжиной руки, подошёл к его шкафу. Достал с нижней полки большую сумку и стал перебирать одежду — что-то оставлял на полках, а что-то складывал в сумку.       Вот это уже было нечто новое, ни о чём таком Гусев Электроника не предупреждал. Куда это ещё они на ночь глядя собрались?       Впрочем, Надежда Дмитриевна озаботилась этим вопросом гораздо больше.       — Ребята, вы куда? Зачем вещи? Скоро спать пора… Макар? Серёжа? Что вы такое задумали? — взволнованно спросила она и попыталась забрать у Гусева Серёжину футболку.       Макар остановился, огляделся, заметил, наконец Серёжину мать и даже Электроника… а потом просто продолжил своё занятие, взяв с полки другую майку.       — Не беспокойтесь, Надежда Дмитриевна. Серёжа далеко не уйдёт, просто поживёт пока у меня. Вы сможете его видеть когда пожелаете. А можем мы к вам заходить.        — Что? Я не понимаю, Макар, зачем это? У Серёжи есть свой дом! Серёжа, ну скажи хоть что-нибудь? — повысила голос Надежда Дмитриевна.       — Мам, так лучше, правда… — сказал Сыроежкин и теснее прижался к Гусеву. — Макар так решил, значит, так надо.       — Серёжа! А ты-то что? Причём здесь Макар вообще?! О твоей жизни речь идёт! — воскликнула она и схватилась за голову. — Тебе это надо? Зачем?..       — Надежда Дмитриевна! — жёстко, на грани приличия, прервал её Гусев. — Не давите на него сейчас. Вы видели в каком он состоянии только что был? Он сейчас не способен ничего сам решать. Подождите.       — Сколько? Сколько мне ждать?..       — Не знаю. Но сейчас Серёже нужен кто-то, кто будет думать за него, принимать за него решения и кто будет рядом двадцать четыре часа в сутки.       Электроник невольно улыбнулся — не сейчас, Серёже это нужно всегда. Но, возможно, сейчас особенно. А потом… кто знает? Загадывать наперёд рано.       — То есть — ты? — Надежда Дмитриевна в упор посмотрела на Гусева.       — Да.       — Но отвечаем за него всё ещё мы, он наш сын, не твой!       — Формально — да, — Макар криво улыбнулся — судя по всему, замечание Серёжиной матери задело его. — Но знаете, как там у Экзюпери? Мы в ответе за тех, кого приручили… Кажется, так. Понимайте как хотите, в общем.       Гусев ещё раз проверил собранную сумку и застегнул молнию.        — Обувь тоже возьмём. Две недели до конца каникул — нельзя больше дома сидеть, мы гулять будем. Ему нужно чем-нибудь кожу обрабатывать от солнца?       Серёжина мать, до того находившаяся в лёгком ступоре от бесцеремонности и, чего уж греха таить, наглости Гусева, бросилась к столу и достала из ящика тюбик крема.       — Вот, это специальный. Врач назначил. Надо два раза в день мазать и перед выходом на улицу тоже. Но на солнце всё равно нельзя!       — Понятно, — серьёзно кивнул Гусев. — Значит, будем выходить только утром и вечером. — Он убрал тюбик в сумку, обнял Серёжу за плечи и направился к двери.       — Подождите! — крикнула вдогонку Надежда Дмитриевна. — А… а что я отцу скажу, когда он вернётся?..        — Вам виднее, — пожал плечами Гусев. — Я бы сказал правду — всю жизнь врать и скрываться всё равно не получится. Но если боитесь, могу я с ним поговорить.       Надежда Дмитриевна подняла на Макара удивленный взгляд:       — Ну, знаешь! Я до сих пор в шоке от ваших… ваших отношений. А как отреагирует он? Я даже боюсь представить!       Вот тут Электроник молчать уже не мог — всё же эту кашу заварил он, и оставаться теперь в стороне было бы совсем некрасиво.       — Надежда Дмитриевна, — Электронику было сложно сдержать улыбку: разговор серьёзный, но зная Серёжиного папу!.. — Насколько я знаю Павла Антоновича, а за эти три года я узнал его хорошо, он в Серёже души не чает и…  Как бы это помягче сказать? Чуть ли не в попу его целовать готов. Извините. — Нечасто у Электроника получалось к месту применять образные выражения, но каждый раз он был по-настоящему горд собой. — А тут… после того, что случилось, после того как Серёже реально грозила психиатрическая больница, после того как он чуть руки на себя не наложил… Вы действительно считаете, что Павел Антонович будет настолько уж против отношений своего сына с человеком, который из этого, простите за выражение, дерьма его вытащил? Вы правда так думаете?       — Мм… Я не знаю.       Теперь Надежда Дмитриевна выглядела задумчивой и слегка растерянной. Значит, Электроник попал в точку.       — Подождите, Макар, а как же твои родители? — вдруг спросила она. — Они же будут против, если Серёжа ни с того ни с сего у вас поселится!       — Ну… — Макар неопределённо повёл бровями. — Они сейчас на даче, и до середины сентября оттуда вряд ли приедут. Пока отпуск не кончится. А вообще, они в курсе.       — К-как… в курсе? — севшим голосом переспросила Надежда Дмитриевна. — В курсе… чего?       — Макар!.. — а вот тут уже настала очередь Электроника раскрыть от удивления рот. Таких новостей он никак не ожидал. — Ты что, всё им рассказал?!       — Ну… мне пришлось, — Электроник готов был поклясться, что Гусев смутился. Первый раз за этот вечер! — Да, они всё знают. — Гусев поймал на себе Серёжин испуганный взгляд, обнял его крепче и сказал: — Не переживай, мой хороший, всё нормально, они не против.        — Как же так? — не поверила Надежда Дмитриевна. — Я знаю твоего отца, он… достаточно суровый человек. Да и мать тоже…       — Ну, вот так… — Макар развёл руками. — Они ж тоже от меня натерпелись. Пока я там, на даче был, а Серёжа — тут… Я ж психовал страшно. Срывался, истерил тоже… В общем, мои меня к стенке прижали, можно сказать. Я и рассказал всё как есть — что любовь у меня большая, и что мы с Серёгой вместе уже давно, и вообще… что если с ним что… то я тоже не смогу… — Макар тяжело вздохнул и опустил голову. — А отец… Они с матерью в своё время из дома оба сбежали. Потому что родители против их отношений были — типа Ромео и Джульетта деревенские. Ну, у них там свои тёрки между семьями, с Гражданской ещё. В общем, поженились они без благословения, что называется. Материна родня, правда, их быстро простила — как только я появился. А отцова — нет. Отреклись от него. И он за всё это время их, родителей своих, то есть, так ни разу и не видел и не говорил с ними. Переживал очень. А в том году узнал, что ни отца, ни матери уже и в живых нет… Представляете, каково ему?       — Да уж… — только и сказала Надежда Дмитриевна.       Электроник честно попытался представить себе, что профессор Громов с Машей узнали о нём… В общем, неважно что они узнали, но что-то, что им страшно бы не понравилось, и прекратили бы с ним общаться. И даже из дому выгнали! Потом ещё раз попытался, и ещё… И ничего не получилось. Исходя из его данных такой сценарий был невозможен даже гипотетически. Совершенно невообразимая ситуация! А вот отец Макара такое пережил…       — В общем, мои, конечно, не в восторге от этого всего, — продолжил Гусев, — но это типа моя личная жизнь, и ссориться со мной из-за неё они уж точно не станут. Сказали, раз ты, мол, взрослый такой — любовь крутить, вот сам всё и разруливай как можешь. Мы типа вмешиваться не будем. Ну, вот, я и разруливаю как могу…       Больше Макар с Серёжей задерживаться не стали, и Электроник тоже с ними ушёл — его миссия выполнена, больше он уже ничем Сыроежкину не поможет.        Серёжа, кстати, когда они прощались у дверей гусевской квартиры, выглядел гораздо бодрее, даже улыбался. И прощения попросил: «Ты не предатель, Эл, — сказал Сыроежкин. — Ты мой друг!» И сам его обнял.       Электроник вернулся домой в задумчивом настроении. И вроде бы всё встало на свои места — Серёжа опять со всеми, как говорится, потрохами отдался Макару и может на ближайшую перспективу вообще ни о чём не беспокоиться, Макар сделался ещё более незаменим для своего возлюбленного, а сам Электроник и мысли теперь вмешаться в чужую жизнь не допускает. Вот только, если Серёжина рука рано или поздно восстановится (с Гусевым можно не сомневаться, что Серёжа и в поликлинику на процедуры исправно ходить будет, и дома упражнения делать), то вот след от его глупости в виде зарубцевавшегося ожога останется с Сыроежкиным навсегда. И самое ужасное, что не только Серёжина это глупость — их общая. Его, Электроника, в том числе. Которую теперь ни забыть, ни исправить…        «Эх, не наделать бы новых!..» — вздохнул Электроник и снова вспомнил Теймер и Мика. Почему-то с некоторых пор город представлялся ему этаким волшебным местом, куда можно уехать и начать жизнь заново. А Мик — кем-то вроде хранителя этого города, рыцаря без страха и упрёка, который денно и нощно стоит на страже покоя горожан и просто не позволит случиться ничему плохому. «А ведь символ Теймера — это я!» — усмехнулся Электроник и встал перед большим зеркалом в прихожей. Удивительно, но глядя теперь на своё отражение, он больше не видел Серёжу, он видел его, Серебряного мальчика. Не себя в дурацком нейлоновом костюме, а того самого, настоящего. Вряд ли он был таким уж серебряным — это статую на флюгере когда-то покрыли серебрянкой — его одежда была скорее серых, коричневых или зелёных тонов. Полностью натуральная, из шерсти или льна, она согревала в холода и не давала задохнуться от жары летом. Он и сам тогда был натуральным, живым. Не то что сейчас — целый набор полимеров, металлов, кремния и композитных материалов. Может, и правда — стоит вернуться, и он вновь ощутит себя прежним?        Именно в Теймере, несмотря на тогдашнее более грубое и механическое тело, у Электроника впервые получилось чувствовать так, как, наверное, должен чувствовать человек. Смешно, но всё началось с того самого поцелуя Стампа. Как только его губ коснулись чужие, Электроник забыл, что он робот. И до самого возвращения в Москву не вспоминал об этом, пока… вновь не увидел Серёжу.       «Это потому что Спящую красавицу должен целовать Принц, а не Король», — подумал Электроник и замер, не дыша. Он представил себе этот не случившийся поцелуй с «Принцем», и его тут же словно волна захлестнула — тело охватил жар, унять который, казалось, могли только чужие прикосновения, губы сами открылись и стали искать ласки, ловя, увы, всего лишь воздух, а всем его существом завладела странная истома — не лень, не усталость, а нега, требующая тем не менее действий, и весьма активных.       Совсем запутавшись в этих новых ощущениях, Электроник стал трогать себя и с удивлением обнаружил, что то, что никогда не работало в нём раньше, изменилось, обрело новую форму и теперь отчётливо посылало в центральный процессор сигналы, интерпретировать которые он мог лишь как одно — удовольствие. Слабое, функционально бесполезное, но всё же удовольствие.        — И зачем мне всё это! — простонал Электроник, усилием воли прекратив напрасные движения. — Я не человек… По крайней мере тут не человек! Что мне со всем этим делать, одному? Я не хочу так, честно…       Чтобы не расстроиться ещё больше, он свистнул Рэсси и пошёл гулять в парк. Как-никак, а собаке, пусть и роботу, тоже нужно подобие нормальной жизни.       Проведать Серёжу Электроник решился только на следующей неделе. Без звонка зашёл днём к Макару, прихватив на всякий случай купленный по дороге арбуз — хоть не с пустыми руками к друзьям заявиться.        Макар открыл сразу, поблагодарил за презент и проводил Электроника на кухню.       — Сыроега дрыхнет ещё, — сказал Гусев. — Можешь глянуть потом. Мы к восьми на физиотерапию ходили, встали рано. А он так умаялся, у нас же лечебная физкультура потом, хоть и дома. Он психует, расстраивается, потому что не получается у него… Хотя прогресс есть! Небольшой, но есть — кулак сжать может.       — Ну так это же здорово! — обрадовался Электроник.        — Ага, — кивнул Макар. — Только вот в школу он по-прежнему идти не собирается.       — Как?.. Почему?.. Ведь всё же хорошо уже, разве нет?       — Да вот, понимаешь, не может никак смириться, что по-другому выглядит. Люди же его помнят, какой он раньше-то был, — Макар невесело хмыкнул и почесал затылок. — Что делать? Ума не приложу…       — Так ведь не так плохо он выглядит! — с жаром возразил Электроник. — Потом побелеет всё и вообще незаметно будет.       — Думаешь, я не говорил ему это? Ха! Бесполезно всё. Знаешь, я даже все фотографии, и его и общие классные, где он был, порвал и выбросил. Чтоб он хоть тут случайно ни на что не наткнулся.        — Мне кажется, зря…        — Не зря, Эл. Мне ведь тоже тяжело их видеть.       У Электроника что-то сжалось внутри. Кажется, он начал понимать…       — Я его люблю таким, какой есть, — Макар несильно ударил кулаком по столу. — И какой бы ни стал, тоже любить буду. Так зачем мне эти старые напоминания? Всё равно ничего уже не вернёшь и не исправишь… А смотреть больно. И ему, и мне. Так что…       — Серёжа вернётся в школу.       Электроник встал из-за стола и подошёл к окну — берёза около дома уже начала желтеть, потихоньку роняя на землю редкие пожухлые листочки. Обманывать себя и дальше просто не осталось времени — через неделю первое сентября.       — Неважно кто и каким его помнит. Они забудут, — уверенно сказал Электроник. — Человеческая память — штука короткая. И ты, и я, и, конечно же, Серёжа — мы все знаем, почему он не хочет возвращаться в школу. Из-за меня.       — Элек, я не это…       — Макар, я не совсем идиот! — перебил его Электроник. — Именно так ты думаешь. И Серёжа тоже — он сам мне об этом говорил.       — Вот же!.. — раздосадованно хлопнул себя по лбу Гусев.       — Мы тогда сильно поругались, Макар, Серёжа не хотел меня обидеть, просто не мог молчать. И теперь я, — Электроник сделал глубокий вдох, — я принял решение. В школу я ходить больше не буду.        — Эл, ты… ты это серьёзно? — Гусев посмотрел на него недоверчиво и, как подумалось Электронику, с надеждой.       — Да. И дело не только в Серёже. Мне действительно нечего там делать — у меня в память и так вся школьная программа загружена, даже вузовская по некоторым предметам.        — Зачем же ты ходил, Эл? — удивился Гусев.       — Ради социальной адаптации, Макар. Ну, и потом мне нравился процесс…        — А ты не пожалеешь… что ушёл? — всё ещё не верил Гусев.       — Нет. Я вообще хочу уехать из города. И даже собирался, ещё до всей… до всей этой истории.        — А почему не уехал?       — Профессор отговорил. Да и денег на это у меня особых нет. Виктор Иванович на такое не даст.       — Хочешь, я дам?       — Да-а… — Электроник от такого предложения малость опешил. — А у тебя откуда?       — Остались с призовых. «Интеграл» чемпион в прошлом сезоне.        — Нет, прости, спасибо, в таком случае я не могу взять… — Электроник замотал головой и даже немного отодвинулся от Макара. — Ты вроде уходишь из хоккея, значит, больше у тебя не будет…       — Ну, может и не уйду, — Макар неуверенно улыбнулся. — Если с Серёгой лучше будет, то смысл мне бросать? Тренировки через две недели только начинаются, посмотрю как он — оклемается более-менее, так я и останусь. Раньше ведь у нас получалось как-то…        — Тогда… тогда спасибо тебе, Макар! Не знаю, когда смогу вернуть, но…       — Не надо возвращать! — резко прервал его Гусев, встал и куда-то ушёл. Вернулся через минуту с неподписанным конвертом в руках. Протянул его Электронику. — Вот, Эл. Пересчитай и будь счастлив! Куда бы ты там не собирался.

***

      Домой Электроник заскочил только чтобы взять паспорт и сразу отправился на Белорусский вокзал. Люди часто меняют свои планы и сдают билеты в последний момент, так что если ему повезёт, поезда до Вильнюса не придется ждать долго. А до Теймера он без проблем доберётся на электричке. Пока стоял в очереди в кассу, всё вспоминал Серёжу — Макар предложил разбудить его, но Электроник отказался сознательно: Серёже тяжело видеть его лицо, по крайней мере пока. Поэтому он просто присел на корточки рядом с кроватью, посмотрел на своего двойника — во сне тот выглядел счастливым и спокойным — осторожно поцеловал в лоб и тихо вышел из комнаты. На прощание сказал Макару: «Про арбуз скажи Серёже, что это от меня к началу учебного года. До первого сентября не есть! Впрочем, как хотите, конечно, он ваш». Макар на это вполне серьёзно заметил, что вероятнее всего так они и поступят, и первого сентября у них обоих будет повод отпраздновать День знаний. Потом крепко обнял Электроника и ещё раз пожелал удачи. Его взгляд, долгий и болезненный, которым он всматривался в каждую чёрточку его лица, словно стараясь заучить наизусть и навсегда отпечатать у себя в памяти его облик, стал лишним подтверждением, что Электроник всё делает правильно. Серёже Сыроежкину и его клону слишком тесно в одном городе. У каждого из них своё место на этой планете и своя судьба. Возможно, когда-нибудь они и встретятся снова, но это будет потом.       Электронику улыбнулась удача. Поезд отправлялся сегодня в шесть вечера, и на него в кассе оставалось целых два билета! Можно спокойно успеть доехать до дома, собрать вещи и так же не торопясь вернуться на вокзал.        Профессор, конечно, не будет рад такому своевольному решению, но в этот раз Электроник ни от кого и не от чего не сбегает, не сжигает за собой мосты и не ставит условий — ни себе, ни другим. Он культурно едет посмотреть старинный город и, по-возможности, проведать одного очень важного для него человека. Он не знает, не разочарует ли его поездка, не окажется ли в реальности скучным Теймер и понятия не имеет, во что выльется его встреча с Урри. Но он должен хотя бы попробовать, сделать хоть что-то для осуществления своей мечты. В конце концов, Серёжа, осознанно или нет, получил то, что хотел, да и Макар тоже. Так чем же хуже Электроник?       Итак, чемодан собран, деньги и билет в кармане, поезд через два часа. Час добираться до вокзала, полчаса потупить в зале ожидания, а там и состав подадут. Осталось последнее, и самое важное дело…       Электроник прошёл в кабинет профессора Громова и положил на стол Виктора Ивановича листок бумаги, аккуратно придавив его письменным прибором, — ни в коем случае не прощальное письмо, скорее, объяснительная записка.       «Дорогой папа! Ты только, пожалуйста, не думай, что я опять сбегаю от вас, и, пожалуйста, не волнуйся. Я еду в Теймер. Деньги на билет и на гостиницу мне дал Макар, так что вам беспокоиться ни о чём не надо. К тому же я ещё и свои карманные подкопил. Поэтому можно считать это просто небольшой туристической поездкой. Когда заселюсь в номер, обязательно вам позвоню. Ну а так… Я посмотрю город, схожу на экскурсию в Замок и, может быть, встречусь с Миком. Если, конечно, я вообще смогу его найти, и он захочет меня видеть. А потом, когда деньги кончатся (на обратный билет я заранее отложил) или Теймер мне надоест, и я решу, что делать мне там больше нечего, я вернусь домой. В любом случае, я буду звонить вам каждый вечер!

Твой сын, Электроник

P.S. Жаль, что с собаками в гостиницу нельзя, а то я по Рэсси тоже буду скучать».

***

      Мик отставил подальше кружку с оствышим чаем, чтобы ненароком не пролить его на бумагу, и принялся за работу. В этот раз сюжет его рисунка был и прост, и сложен одновременно — прост, потому что фоном стал вид из окна его мансарды, который он списывал с натуры практически один-к-одному, а сложен, потому что Серебряный мальчик должен был идти там, внизу по улице, но однозначно быть при этом узнанным зрителем. А ещё надо было показать его так, чтобы всем стало сразу понятно — он идёт не куда-нибудь, не мимо, он идёт к себе домой. И дома его очень ждут.        Мик отклонился на спинку старого скрипучего стула, который с трудом уже выдерживал его вес, и задумался. Кто же тут может его ждать и как, главное, это изобразить? Нет, так-то понятно, его ждёт рыцарь, он всегда его ждёт. Но рисовать тамплиера в полном облачении у чердачного окна было бы глупо, а без доспехов его никто бы и не узнал. Да и не живут рыцари в мансардах мещанских домов, их место в гарнизоне. А может, рыцарь покинул орден, и теперь, как простой горожанин, живёт тут и занимается ремеслом? Да, скорее всего так и есть, подумал Урри, но снова браться за карандаш не спешил — выставлять на всеобщее обозрение автопортрет без доспехов и шлема в его планы не входило. Может… Рэсси? А что, это выход! Верный пёс всегда ждёт своего хозяина. И сразу станет ясно, что это именно их дом, а не чей-то чужой, куда мальчик мог бы зайти, например, в гости.       И Мик в пару минут накидал в правом нижнем углу набросок силуэта собаки, которая, опершись передними лапами о распахнутое настежь окно, вся вытянулась в струнку и внимательно высматривает своего юного хозяина.        На какое-то мгновение Мику и впрямь привиделся лохматый эрдельтерьер, давно уже, словно гость из будущего, поселившийся в средневековом городе, а теперь вполне реалистично пристроившийся рядом с его столом, как раз у открытого по причине хорошей погоды окна.       Итак, композиция в целом готова: окно, улица, мостовая, дома на противоположной стороне, пёс… Осталось самое главное — фигурка Серебряного мальчика. Мик закончил набросок, принялся за детали и понял, что что-то идёт не так. У него не получается поймать взгляд своего героя, он не видит, улыбается ли тот, заметив в окне собаку, или нет, машет ли ей приветственно рукой, не может ухватить его позу — спокойную, уверенную, напряжённую? — он вообще не понимает его настроения. А может, кроме собаки в окне мальчик увидел и его, своего рыцаря?        Мик попытался представить совсем уж невозможную ситуацию — тринадцатый век, Теймер, бывший тамплиер, а ныне простой горожанин живёт здесь в тесной мансарде вместе с мальчиком и собакой. Они втроём ведут своё маленькое хозяйство, зарабатывают на жизнь каким-нибудь полезным ремеслом и совершенно счастливы. Войны, эпидемии, природные катаклизмы, всё это проходит мимо, их мирок как будто застыл во времени и пространстве, накрытый незримым защитным куполом и отгороженный от всех несчастий высокой крепостной стеной.       — Фантастика какая-то! — фыркнул Мик, привстал со своего стула и высунулся в окно — проветрить голову и стряхнуть наваждение, такое милое и такое болезненно-невозможное.       Внизу, по опустевшей уже улице, подняв кверху удивленный и внимательный взгляд, медленно шёл белокурый мальчик и всматривался в окна верхних этажей старинных домов. Джинсы, клетчатая рубашка, лёгкая летняя куртка и кеды — мода за семьсот лет здорово изменилась, а вот он — нет. Он остался прежним, разве что повзрослел немного.        — Эл!.. — не веря своим глазам, тихо сказал Мик. — Эл! — крикнул он громче. — Эл! Элек! Электроник! — заорал на всю улицу Урри и, чуть было не вывалившись наружу, махнул ему рукой.       Мальчик вздрогнул, увидел его, улыбнулся радостно, подпрыгнул на месте и в ответ тоже стал размахивать поднятыми над головой руками.       — Четвертый этаж, квартира двенадцать! — крикнул ему Урри. — Вход со двора под арку, первый подъезд!       — Я знаю, Микки! Я сейчас! — засмеялся Электроник и побежал к дому.       — Микки… Ну надо же, Микки! — глупо и счастливо улыбаясь, повторил сам себе Урри и пошёл открывать дверь. Последний раз он слышал это имя ещё в детстве, когда были живы его родители, бабушка, дед… когда у него была семья. И вот теперь — снова. Хороший знак!

***

      — Ох, Виктор Иванович, то есть Витя, я так волнуюсь, так волнуюсь! — хваталась то за сердце, то за голову, то по очереди за все свои карманы и сумки Маша. — Как там наш мальчик? А ещё этот бандит! Поверить не могу, просто поверить не могу! Мы всё взяли? Точно всё?       — Успокойся, Машенька, — Виктор Иванович захлопнул багажник и обнял жену. — Себя взяли, Рэсси взяли, остальное не так важно. Приедем, посмотрим, сами во всём убедимся. Если что, Элек всегда сможет к нам вернуться.       — У меня до сих пор в голове не укладывается, — сев наконец за руль, возвела очи к небу Маша, — с этим… Урри! Как же так?! Уехал на недельку в турпоездку, а уже третий месяц пошёл, и возвращаться он не собирается! Уму непостижимо!..       — Давай посмотрим на это с другой стороны, — философски заметил Громов. — Элек нашёл человека, который принял, и не просто принял, а полюбил его таким, какой он есть. И которого смог полюбить он сам. Надо хотя бы дать им шанс построить свою жизнь так, как они этого этого хотят.       — Но он же мужчина, Витя!.. Если б это хотя бы девушка была… — они уже выехали на проспект, а Маша всё никак не могла успокоиться.       — Машенька, тише, смотри на светофор, — мягко одёрнул её Виктор Иванович. — Мужчина, да, но… Подумай сама, много ли нашлось бы девушек, готовых связать свою жизнь с человеком, у которого… тело робота? Который периодически вынужден подключаться к электросети для подзарядки, который сам никогда не повзрослеет, не сможет иметь детей, к которому у окружающих будет всегда настороженное отношение?       — Нет, — подумав, сказала Маша. — Дети — это очень важно.       — Вот! — согласился с ней Виктор Иванович. — Дети — наше всё. А Элек, Машенька, кажется, нашёл своё счастье и даже призвание. И наш долг, как родителей, поддержать его в этом. Разве не так?       — Так, — вздохнула Маша. — Ну… пусть попробует, по крайней мере. Хотя зря он отказался от перспективы научной карьеры — мне кажется, у него могло быть большое будущее…       — Как знать… Пока ему очень нравится работать с Миком, раз они там целую художественную мастерскую организовали.        — Ох, надеюсь ты прав, Витя, — сказала Маша и подмигула в панорамное зеркало.       — Конечно. Прав! — гавкнули с заднего сиденья. — Профессор. Всегда. Прав!       — И Рэсси со мной согласен! — рассмеялся Виктор Иванович и потрепал пса по загривку.       — О, да. Вот уж кто Электроника всеми лапами поддержит, так это он, — усмехнулась Маша. — А тебе там не скучно будет, а, Рэсси?        — Нет! Я. Люблю. Художников! — важно пролаял пёс. — И рисовать — тоже!       — Вот это да!.. — только и сказал профессор.       Жёлтый «Москвич» пересёк черту города и взял курс на запад. Впереди его ждал долгий путь — Смоленск, Минск, Вильнюс и, наконец, пункт назначения: маленький, словно застрявший в веках городок, в названии которого смутно угадывалось слово «время». Теймер.