Благие намерения

      Серёжу выписали за день до возвращения Гусева. Ожог заживал хорошо, а в гипсе можно было и дома сидеть. Тем более, что поликлиника, на перевязки ходить, рядом.       Только вот всё это Электроник узнал не от самого Сыроежкина, а от его родителей. Электроника Серёжа видеть не хотел, даже по телефону с ним говорить не стал. А на третий день домой к Громовым пришёл Гусев.       Оказалось, Макара постигла та же участь — Серёжа отказался общаться и с ним. На телефонные звонки не отвечал, дверь не открывал, а по вечерам, когда мать бывала дома, передавал через неё, что очень просит его не беспокоить.       Сказать, что Макар был в шоке — ничего не сказать. Пришёл, как пыльным мешком стукнутый, сел у профессора в прихожей и сидел там как статуя, пока Электроник его за ручку в свою комнату не привёл. Там тоже с минуту просто молча просидел на стуле, скорбно глядя в пустоту, потом недоумённо посмотрел на Электроника и сказал:       — Я не понимаю, Эл… Почему он так? Я его обидел? Чем? Даже на порог не пускает… У него… кто-то есть?       — Никого у него нет. Он со всеми так. — Развёл руками Электроник. Макара ему было жалко, но и себя тоже — чем они заслужили такое? Ведь оба же переживают, оба поддержать хотят. А он…       — И с тобой тоже?       — И со мной, — со вздохом согласился Электроник. — Я к нему в больницу пришёл, так он меня почти сразу выгнал.       — Ему так плохо было? — ужаснулся Гусев.       — Да я бы не сказал… На боль не жаловался, рука у него вроде не сильно пострадала…       Макар вроде немного успокоился, но выглядел таким потерянным, что Электроник чуть было не проболтался обо всём остальном.       — Знаешь, — ему пришла в голову неплохая на первый взгляд идея, — ты пока к Серёже не лезь, попробуй с его матерью поговорить. Но когда она не дома, разумеется. Ну или с отцом, если поймаешь.       Нарушить данное Серёже слово, о котором он десять раз уже успел пожалеть, Электронику не позволяла совесть. Но каким-то образом Макару всё же следовало узнать правду — потому что с Серёжей творилось явно что-то нехорошее. Электроник боялся за друга, а интуиция подсказывала ему, что если кто и сможет помочь Сыроежкину, то только Гусев.       Гусев, надо сказать, оказался настойчив — целую неделю вылавливал он Надежду Дмитриевну, дежуря в свободные от тренировок вечера в подъезде, и, наконец, поймал. И, видимо, один-на-один она таки его напора не выдержала: рассказала всё. Электроник понял это по деловому тону, которым Макар чуть ли не в приказном порядке потребовал от него выйти во двор поговорить. Раньше он бы ни за что не потерпел такое обращение, да ещё от Гусева, но теперь только сказал: «Конечно, Макар!» и побежал вниз.       Вид у Гусева был угрюмый, но собраный. Он стоял прямо перед подъездом, руки в карманах, ноги на ширине плеч, брови сведены на переносице. Когда Электроник вышел, взглянул на него исподлобья и без всяких предисловий начал:       — Ты, конечно, идиот, Эл, что сразу мне всё не рассказал и на поводу у Сыроеги пошёл. И мать его не лучше — но ей простительно, она про нас не знает. Потому что я бы сразу приехал, и меня бы он хер прогнал!       — Бросил бы лагерь, тебя из команды бы могли исключить…       — Да насрать! — Электроник вздрогнул от его крика. — Я и так оттуда уйду.       — Зачем? Ты ему этим не поможешь…       — Потому что я всё равно не могу так… — сказал Макар уже тише. — На льду об игре думать надо, а у меня все мысли о нём… Да и если б не хоккей этот, не эта идея дурацкая — больше самостоятельности ему дать, не было б ничего…       — Это я виноват, — перебил Гусева Электроник. — Я тебе подсказал…       — А я послушал! — не дал ему в свою очередь договорить Макар. — Ведь знал же, чувствовал — нельзя так с Серёгой! Нельзя! Ты понимаешь, Эл, что он вообще сгореть мог?! Заживо! Пьяный заснул, бычок не потушил, а там эти тряпки, хлам этот, который он развёл…       — Да понимаю я! — тоже вспылил Электроник. — Да, я ошибся, я дурак, я не разбираюсь в жизни! Если б я мог вернуться назад и всё исправить…       — Ладно, — Макар зажмурился и несколько раз тряхнул головой. — Жизнь невозможно повернуть назад, как в песне поётся. Надо думать, что дальше делать. Ты, Эл, вряд ли представляешь, что для Серёги его лицо значит. Ну, оно для каждого много значит, даже очень много… Но для него — ещё больше.       — Так несильно же пострадало… — несмело попытался возразить Электроник.       — Это ожог, Эл. Там по любому останется рубец. Рубец. На лице. У человека, который просто помешан на своей красоте, Эл!       Серёжа помешан… А разве не Макар — на его, Серёжиной, красоте? Электроник совсем запутался. Да и поверить в слова Макара тоже было непросто — до этого момента Электроник, во многом с подачи Серёжиных родителей, просто не думал о таком. Все они были настолько потрясены пожаром, так радовались Серёжиному счастливому спасению, что о его чувствах, получается, не думали. Ну, по крайней мере сам Электроник не думал. Но теперь, если Макар прав, всё встаёт на свои места — одной беды Серёжа избежал, зато другая только начинается. И какой же в таком случае выход?..       — Нам надо действовать вдвоём, Эл, — продолжил тем временем Гусев. — Серёжа никого не хочет видеть, но его нельзя оставлять одного. Особенно, когда ему снимут повязки. И если мне не удастся пробиться к нему, это должен сделать ты.

***

      Удача улыбнулась Электронику буквально через пару дней — стоило отбросить деликатность и прекратить бояться быть навязчивым, как «крепость» пала:       — Ладно, Элек, проходи. Возможно, с тобой он всё же поговорит, — сказала Надежда Дмитриевна, выглядывая на лестницу — не иначе как удостовериться, что Электроник пришёл один. — У нас не очень хорошие новости.       Электроник, весь внутренне подобравшись, без стука вошёл в Серёжину комнату.       — Всё-таки пришёл… — Сыроежкин недовольно глянул на него и сразу же отвернулся к окну.       — Серёж, я… — Электроник внимательно осмотрел друга: к лицу и шее ещё были приклеены марлевые салфетки, а вот гипса на руке уже не было. — Тебе сняли гипс, поздравляю!       — Не с чем поздравлять, Эл. — Серёжа несколько раз поднял и опустил правую руку. — Это всё, что я теперь могу. Не очень-то много, правда?       У Серёжи нормально работал только плечевой сустав. В локте, где и был перелом, рука почти не двигалась — предплечье безвольно висело, кисть, никак не пострадавшая при падении, расслабленно болталась. Серёжа мог немного шевелить пальцами, но даже речи о том, чтобы сжать кулак, не шло.       — Это что-то с нервом, — Серёжа печально и задумчиво посмотрел на свою руку. — Врач сказал, что в ближайшие пару недель должно восстановиться. Ну и мышцы ещё не в тонусе…       — Ты что-нибудь ей чувствуешь? — испугался Электроник.       — Да. Всё. — Серёжа своей левой рукой согнул и разогнул в локте правую. — Даже больно.       — Ну, значит, всё пройдёт? — с надеждой спросил Электроник. — Тебе же назначили что-нибудь? Для этого…       — Да, упражнения дома делать, — кивнул Сыроежкин. — И физиотерапию ещё. Вот, буду ходить… главное…       — Что главное?       — Главное, с ним не пересечься! — набрав побольше воздуха выдохнул Сыроежкин. — До сих пор еле удавалось.       — Серёжа, почему ты избегаешь Макара? — спросил Электроник, сразу поняв о ком речь. — Он очень волнуется за тебя…       — Потом! — Вместо ответа Серёжа резко встал и направился к двери. — Не сейчас. Сейчас уходи, Эл. Пожалуйста!..       На этот раз Электроник не обиделся на друга за то, что тот очередной раз прогнал его. Серёжу было жалко: до полного выздоровления было ещё далеко, а весь его настрой, весь облик буквально пропитались такой безнадёгой, что Электронику хотелось обнять его крепко-крепко и не отпускать, возможно даже и никогда.       О том, что чувствовал бы на его месте Макар, Электроник боялся даже думать. Тот и так был постоянно на взводе и ни о чём, кроме как о Серёже и его здоровье ни говорить ни слушать не мог. Электроник ему побоялся рассказывать всё — как мог смягчил картину. Сказал, что перелом сросся хорошо, а реабилитация только началась, и нормально рука будет работать не раньше, чем через две недели. Сам, кстати, эти две недели он к Серёже не ходил и Макара с трудом уговорил повременить пока с попытками встретиться с Сыроежкиным.       Гусев, чтобы не искушать судьбу, уехал на это время на дачу, оттуда, правда, каждый вечер Серёже звонил. Вернее пытался звонить. Но об этом Электроник узнал уже позже, когда набравшись смелости, в один из вечеров без предупреждения зашёл к Сыроежкиным.       — Проходи, Элек, — тихо сказала Надежда Дмитриевна, открыв ему дверь.       — Как он, лучше? — внутренне замерев от страха услышать отрицательный ответ, спросил её Электроник.       — Нет, — покачала головой Серёжина мать. — С рукой всё так же, хотя мы куда только не ходили, где только не обследовались… Но хорошо хоть, что нерв жив, это главное.       — Значит, надежда есть?       — Есть, — согласилась Надежда Дмитриевна. — У меня есть, у отца, у врачей… А вот Серёжа, кажется, уже ни во что не верит. Может, хоть ты его сможешь ободрить, Элек? Настрой пациента ведь тоже важен…       — Конечно!       — Да, и ещё ему на прошлой неделе сняли повязки… — добавила она, слегка улыбнувшись. — Я боялась, будет хуже.       На этот раз Электроника никто не выгонял — он сам сбежал. Не выдержал, кинул на прощание Серёжиной матери: «Извините, я… мы… потом ещё зайдём!» и под крики Сыроежкина: «Давай, Эл, давай, добей меня! Ещё Гуся с собой притащи, тогда я точно из окна прыгну!» бросился вниз на улицу.       Никогда Электроник ещё не чувствовал себя таким жалким, ненужным и без вины виноватым. Он не сердился на Серёжу, но ему было так горько и обидно, что хотелось плакать. А самое главное, его начали одолевать сомнения — неужели Серёжа прав?       — Нет, нет, теперь точно нет! — крикнул Электроник в пустоту своей комнаты. — Я не хотел ничего плохого, я правда!.. Чёрт!..       Он зажмурился и вытер мокрые ресницы. Почему нельзя уже раз и навсегда отключить эту функцию — слёзы? Он всё равно не человек, так зачем же обманывать сходством с живыми людьми себя и окружающих? А в голове фантомной болью несуществующих биологических тканей до сих пор звучали Серёжины слова: «Пришёл поиздеваться? На, смотри, любуйся! Что, не нравится? Мне тоже не нравится. И никому не понравится. Урод на фоне своей прежней версии! Как на картинке: было-стало, блять! Смотрите, во что этот придурок Сыроежкин превратился! Жалкий уродец и кретин, подпалил сам себя… Да ещё калека! А каким был! Что, забыли? Так вы на Эла гляньте — красавчик, глаз не отвести! Не то что этот, кандидат на премию Дарвина…»       — Серёжа, нет… — всхлипнул Электроник, встав перед зеркалом. — Я не хотел быть, как ты, я просил профессора… И я не издеваюсь, даже в мыслях! Я попрошу, он переделает, он обещал… Мне так жаль, Серёжа.       Но сейчас Серёжа его не слышал. Там, у себя дома, закрывшись в своей комнате на задвижку, он тоже, наверное, плакал. Вспоминал опять Макара, говорил себе, что теперь не нужен ему, и что лучше умрёт, чем когда-нибудь покажется Гусеву в таком виде.       Однако несмотря на все Серёжины переживания, так уж плохо он не выглядел. Красные пятна затянувшегося ожога занимали около трети щеки, часть подбородка и бок шеи. Со слов врача, которые передала Электронику Надежда Дмитриевна, регенерация шла хорошо и можно было надеяться, что при соответствующем лечении образования гипертрофированного келоида удастся избежать. А по мнению самого Электроника, даже в самом худшем случае, Серёжино лицо не будет выглядеть пугающим. Он всё ещё симпатичный и привлекательный парень, пусть и без своей прежней удивительной красоты.       Электроник честно попытался донести до друга свою мысль, и сделать упор на то, что для Гусева уж точно в этом плане ничего не изменится, но встретил жёсткий отпор. На все его заверения, что Макар Серёжу очень любит, скучает и больше всего на свете хочет вновь его увидеть, Сыроежкин заявил, что это всё враньё. То есть, конечно, Гусь попытается быть с ним, сделает над собой усилие, потому что он типа благородный и всё такое, но надолго его не хватит. Не сможет он притворяться вечно — ему станет противно, с таким-то уродом, и он уйдёт.       «А я не хочу видеть, как он заставляет себя, не хочу ждать, когда он меня бросит!» — Серёжа со злости ударил кулаком в стену и неловко задел висящую на ней фотографию — небольшого формата собственный портрет. Фотография упала на пол, но Серёжа не стал вешать её обратно — вместо этого принялся мять и рвать снимок. Одной рукой это получалось плохо, и в отчаянии он бросил портрет на пол и начал топтать его ногами. Электроник тогда побоялся мешать ему, подумал даже, что может так и лучше — Серёжа выпустит пар, и ему станет легче.       Легче не стало. Обессиленный, Сыроежкин опустился на диван, устало поднял глаза на Электроника и, криво улыбнувшись, сказал: «Ты прости меня, Эл, но я тебя ненавижу. Ты ни в чём не виноват, я знаю. Но ты… ты словно ходячее напоминание. Смотрю на твоё лицо и понимаю — всё. Нет меня. Всё, что во мне было стоящего, всё, за что меня можно было любить, всё пропало. Умерло. И даже на гитаре играть я не могу. Ни красоты, ни таланта… А я ведь был счастлив, Эл… очень счастлив! Почему я так редко говорил Макару, что люблю его?..»       «Скажи сейчас! — Электронику показалось, что он нащупал нужную нить. — Он так этого ждёт, так волнуется!..» Серёжин ответ его поразил: «Так что ж он ни разу не пришёл?» Электроник в растерянности раскрыл рот: Сыроежкин сам упорно не подпускал к себе Гусева и отказывался говорить с ним даже по телефону. «А я знаю почему, — сказал Серёжа. — Он догадывается во что я превратился. И не хочет меня видеть. Поэтому и на дачу сбежал — только чтоб со мной случайно не столкнуться! Думаешь, я не понимаю? Я всё понимаю… Мать говорит, он ходит на переговорный пункт, чтобы звонить сюда. Конечно, а чего б не позвонить? За сто километров-то!»       «Какой-то сюрреализм! — подумал Электроник. — Неужели Серёжа всё это время хотел, чтобы Макар пришёл к нему? Не поднимал трубку, не открывал дверь, говорил, что не хочет его видеть, а сам ждал?» Это не укладывалось у Электроника в голове. Понять логику Сыроежкина он не мог, но для себя отметил одно — кажется, он очередной раз облажался: уговорил Макара на время оставить Серёжу в покое, и этим опять сделал только хуже. Положение надо было спасать во что бы то ни стало.       «Он придёт, обязательно придёт к тебе, Серёжа! Это я просил его потерпеть немного, а он хотел, очень хотел!.. Мы вместе…» Вот тут Серёжа и сорвался — стал орать, обвинять Электроника во всех смертных грехах и угрожать выйти в окно, если Гусев всё-таки у него появится. И Электроник, чтобы окончательно всё не испортить, поспешил уйти.       Дома, уже придя в себя, решил — ждать восемнадцати лет, чтобы изменить внешность, он не будет. Уж как-нибудь уговорит профессора, объяснит ситуацию, расскажет, как больно Серёже его видеть… И вдруг почувствовал себя настолько плохо, что расплакался по-настоящему.       Внезапно, с отчётливой ясностью Электроник осознал — теперь ему очень дорого это лицо и это тело. Не потому что оно красивое, не потому что так похоже на Серёжино, а потому что оно нужно — он чувствовал это! — одному очень важному для него человеку. Именно благодаря такой внешности он сможет узнать Электроника, и именно она с некоторых пор символизирует для него всё то хорошее, светлое и правильное, благодаря чему бывший бандит смог завязать с прошлым и начал жить честно. Если Электроник изменится, будет ли ему вообще смысл ехать в Теймер?

***

      Больше Электроник полагаться на волю случая не стал — всё как есть рассказал приехавшему с дачи Макару и заранее поговорил с Надеждой Дмитриевной и вернувшимся из рейса Павлом Антоновичем. Объяснил им, что только встреча с лучшим другом может помочь Серёже преодолеть депрессию и выйти из своего кокона, а значит — дать силы на дальнейшее лечение.       Серёжины родители были только «за» — они уже хоть чёрта лысого готовы из-под земли достать и на аркане к сыну притащить, если тот ему поможет. Потому что и дальше закрывать глаза на то, что настоящая беда у Серёжи не с физическими здоровьем, а с душевным, было просто невозможно. Он не выходит из своей комнаты, вообще, разве что бегом в туалет и обратно, практически не общается с матерью и отцом, перестал ходить в поликлинику на процедуры и, самое главное, в категоричной форме заявил, что в школу больше не вернётся. Идти к психологу, естественно, тоже отказался. Мысль о принудительной Серёжиной госпитализации начала казаться Сыроежкиным-старшим единственным выходом из ситуации…       Про Гусева Надежда Дмитриевна напрямую говорить с сыном боялась — одно упоминание имени Макара вызывало у него истерику и угрозы покончить с собой. Причины такого поведения были известны Электронику, но совершенно непонятны Серёжиной матери. Однако острая и совершенно, на первый взгляд, неадекватная реакция Сергея на лучшего друга, с которым они ещё пару месяцев назад были не разлей вода, навела и её на мысль, что общение с Макаром может иметь для него решающее значение. Осталось лишь обдумать детали, как организовать их встречу так, чтобы у Серёжи не было возможности её избежать.

***

      — В семь часов, — сказал Электроник Макару. — Павел Антонович сейчас ещё в рейсе, но Надежда Дмитриевна как раз вернётся с работы и включит погромче телевизор — Серёжа не должен слышать, как я открываю дверь.       — То есть мы войдём без звонка? — уточнил Гусев.       — Да. Серёжу надо застать врасплох, — кивнул Электроник. — Кто знает, он может попытаться… осуществить свои угрозы. Так что я сам открою, снаружи. Я это умею. И дверь в Серёжину комнату — тоже.       — Там задвижка, — забеспокоился Макар.       — Не проблема, — уверенно сказал Электроник. — И как только я открою — ты входишь. Не теряйся и не подпускай его к окну… — Электроник задумался. — Хотя может это просто образное выражение было, и я зря нагнетаю…       — Лучше перестраховаться, Эл, — не дал закончить ему Макар. — А то один раз уже недоглядели!       Последняя фраза больно задела Электроника. Что бы там Гусев ни говорил, получается, он всё-таки винит в случившемся его. Точнее, и его тоже. Но хуже всего, что так же считал и сам Электроник — катастрофы можно было избежать, если бы только в своё время он не решил вмешаться. Ну откуда ему знать, что для Серёжи лучше, а что — нет? Может, это вообще не его — решать за других… Он за себя-то до сих пор не решил ничего. Электронику опять вспомнился Теймер и одинокий бывший бандит, изо дня в день рисующий с небольшими вариациями один и тот же сюжет. Нет, теперь он точно не станет при встрече говорить Урри: «Мик, я понял, что нужен тебе, и я пришёл!» или что-то вроде того. Он скажет ему совсем другое: «Я очень скучал по тебе, Микки! Позволь мне провести рядом хотя бы несколько часов…» А дальше уж как Урри решит, так и будет.       — Сегодня?       — Что сегодня? — встрепенулся Электроник.       — Ты не зависай, Эл, — Макар провёл рукой у него перед глазами. — Нам ещё Сыроегу в чувства приводить! Сегодня, говорю, в семь часов к Серёге идём?       — Да, сегодня, — Электроник мотнул головой, пытаясь прогнать такие неуместные сейчас фантази, и чётко и уверенно повторил: — Сегодня в девятнадцать ноль ноль перед дверью квартиры Сыроежкиных. Не задерживайся, я буду ждать.

***

      Макар пришёл вовремя, даже на пять минут раньше намеченного, но Электроник не спешил — в семь начинается концерт, посвященный Дню воздушного флота СССР, по телевизору будет громко играть музыка, и тогда Серёжа точно их не услышит.       В квартиру они вошли без всяких проблем — Надежда Дмитриевна молча кивнула им из своей комнаты, Макар, правда, чуть было с ней не поздоровался вслух, и Электроник еле успел его одёрнуть.       А вот с Серёжиной комнатой дело обстояло сложнее — абсолютно беззвучно открыть задвижку на его двери не представлялось возможным. «Ты только не тормози, входи сразу!» — шепнул на ухо Макару Электроник и приложил ладонь к замку. Секунда, две, три, тихий скрежет металлического засова, дверь открыта… и Электроник буквально вталкивает Макара внутрь.       Видимо, Серёжа понял всё сразу, едва только дверная щеколда пришла в движение. Испуганный и растерянный, он стоял посреди комнаты, переводя безумный взгляд с Электроника на Макара и обратно, и молчал. Гусев как назло тоже словно воды в рот набрал — смотрел во все глаза на Сыроежкина и ничего не говорил. Да ещё и застыл точно каменное изваяние.       «Вмешаться, нет? Что сказать, что сделать?» — Электроник смотрел на обоих и боялся опять ошибиться и сделать что-нибудь не то.       Время будто остановилось, хотя часы, встроенные в процессор Электроника, отсчитывали его точно — четыре секунды пятьдесят шесть сотых: не так уж и много для двух людей, близких к состоянию эмоционального шока.       Первым пришёл в себя Сыроежкин. Вполне осмысленно посмотрел на Электроника и тихо, практически одними губами, произнёс:       — Предатель.       И бросился к окну.