Травки не желаете?

Предчувствия у него не было — абсолютно никакого. Просто так совпало. Не спалось. Ночь выдалась жаркой, влажной и душной — мучительные пробуждения потревожили Себака то ли раз пять, то ли десять. То ли двадцать. Тяжело понять, когда мысли плавятся, память заполняется туманом, а реальный мир сцепляется с эфемерным сном. Желание отлить стало якорем, остановившим скольжение по водам умственной лихорадки. Но вставать, дабы отлить, не хотелось — лживая нега и липкая, пропитанная потом лежанка не отпускали. Вот только долго бороться с природным зовом они не могли. Себак, хрипло постанывая, поднялся. Постоял, пошатываясь, вспоминая безумные сны. Обретя устойчивость, пошёл в коридор. Чистенький, пустой ночной горшок стоял у лестницы. Травник почти что наяву ощутил запах подпортившейся к утру мочи. Брезгливо поморщился и совершил неимоверное усилие — спустился на первый этаж, чтобы выйти на улицу и там уже сделать своё дело. Луна светила ярко, словно солнце, но из серебра. Со всех сторон стрекотали кузнечики, пели сверчки, кричали сычи. Её он заметил сразу же — фигуру в капюшоне с фонарём в одной руке и связкой трав — в другой. — Хм. — Добрый… Доброй ночи, леди. — Хм. Цыганка откинула капюшон движением головы. Буря чёрных локонов лезла в лицо, сдуть их никак не получалось. — Себак, ох, ну не стой, подойди. Думаешь, я буду смущаться, что ты в одном исподнем? Подойди уже. На, подержи. Себак подошёл, взял связку трав. Пока цыганка поправляла непослушные волосы, травник заметил раскрытые засовы калитки и разбросанные у плетня и под окном травы — те же, что в связке. Склеенные смолой хвоинки сосны, стебли с цветками олеандра и ещё какие-то растения. Кажется, даже пахнет тимьяном. — Спасибо. Можешь отдать. — Забирай. — Себак сделал, как попросили, нерешительно потёр шею. — Это всё очень странно, но ты не могла бы подождать? Мне надо отойти. — По нужде? Да пожалуйста, я подожду, Себак. Фонарь только не дам: луна и так отлично светит. Иди. Когда он вернулся, цыганка уже разбросала остатки трав, наиболее пушистый клочком кинула к порогу. Открыла створку фонаря, вытащила одну из трёх свечей. — Что было в связках? — Хах. Неужто ты не определил? — Лишь часть. Не глумись — я всё ещё как будто сплю. — Хорошо. Там была акация, вернее, её листья, но я их смяла, чтобы выступил сок. Он лучше всего горит. Можжевельник. Иголочки сосны, кортадерия — красивый, даже в лунном свете розоватый сухостой, тимьяна немного. Олеандр. — Зачем? — Чтобы поджечь твой дом. — Цыганка выставила вперёд ладонь со свечой, приподняла. — Видишь? — Вижу… Мне надо быть внутри? — О-ё-ёх! — протянуто это было так громко, что показалось, будто кузнечики, сверчки и сычи на мгновение умолкли. — Конечно же! Себак, ты как дитятко малое, что спрашивает у ведьмы: «А точно в печку?» Точно! Давай заходи, ложись в кроватку и досматривай сон. Обещаю наслать самый-самый сладкий. С каким-нибудь красивым мужиком с крупными сбережениями и под стать сбережениям яйцами. Никакая жара его не спугнёт. Договорились? — Даже не знаю. В сказках умирает ведьма. — В этой сказке ведьма прихватила нож на случай, если жертва спасётся. — Предположим. Но жертва — мужчина, а ведьма — слабая женщина. — Эта слабая женщина уже внешне крупнее мужчины, который без проблем может спрятаться за стволом осины, разве что нос будет торчать. Эх, Себак, кончаем с иносказаниями. Ты видишь, что я настроена серьёзно. — Вижу. Хочешь зайти выпить, поговорить? Цыганка сжала свечу в кулаке, словно намереваясь швырнуть её в сухостой. Холодный взгляд смягчила мимолётная улыбка. — Бред. — Вложила свечу в фонарь, закрыла створку. — Бредовый бред. Но ладно! Пойдём выпьем, поговорим, хотя я знаю, что к согласию мы не придём. Веди. — Хочешь, чтобы я обернулся к тебе спиной? — У меня нет ножа, Себак. Я соврала. Внутри цыганка не спешила, осматривала все атрибуты флоры — высушенные, мочёные, дроблёные, перетёртые, нарезанные, обжаренные, развешенные, растянутые, растущие да благоухающие. Подносила, как будто заранее зная, что где находится, фонарь. Цокала, хмыкала одобрительно либо презрительно. На кухне по-хозяйски скинула плащ на мешки с рисом, поставила табурет к столу, села. — Не эль, не грюйт: послевкусие местного болота не по мне. Ничего дурманящего в принципе и даже успокаивающего не надо. Возбуждающее можно, тоническое, не против мочегонного, ведь переела сегодня солёного. М-м! Травки с той полки даже не бери, одна вульгарщина на ней. С той — тоже. Мне не нравятся сборы листопада. — Откуда ты знаешь, что на них находится? — Оттуда, что создана для роли, которую ты занимаешь незаслуженно. Ах, да, и яды мне совать не надо. Покрывай их амбре хоть петрушкой, хоть мелиссой, я всё равно определю. Себак пожал плечами, достал коробочки с забракованной полки. Да, раньше на ней были растения листопада — в основном корни, но сейчас вперемешку лежали сушёные лепестки цветков изока — месяца кузнечиков. Об этом цыганка не знала. Но каким-то образом ведала о прошлом. — Ты была здесь до меня. Гибель бывшей хозяйки — твоих рук дело? — Ох… Себак, чувствуешь, как я на тебя сейчас смотрю? — Не просто чувствую, а вижу. Бесстрастно, жестоко, как убийца. — Такой молодой, а уже подслеповатый. Нет, Себак, я смотрю на тебя как на козявку. А козявок убивать противно и, знаешь, жалко. Не раскрывай рта, прошу. Прикрой его, а ну прикрой. Заваривай молча, будь добр. Пока есть возможность, я хочу послушать ночь, а не твои скрипы. Налаяться друг на дружку успеем. Приступай. Травник разжёг огонь в печи серником, подвесил на крюк котёл с чёрным и блестящим от сажи дном. Налил воды, закинул тра́вы, коренья и ягоды. Кочергой оттянул крюк с котелком, чтобы вода не сильно кипела. Цыганка сложила руки на столе и опустила подбородок на запястья. Так, полулёжа, она смотрела в пустоту и прислушивалась то ли к треску поленьев, то ли к стрекотанию насекомых. Кубок с отваром приняла как главная кухарка — недоверчиво осмотрела мутную жидкость, понюхала, хмыкнула, остудила, подув. Попробовала. — Беру свои слова обратно, этой мочой ты бы смог меня отравить без труда: ни вкуса, ни запаха, а вернее, их всепоглощающий избыток. Себак отпил из протянутого кубка. Поморщился. Да, переборщил. Добавил ингредиентов больше, чем нужно, так сказать, испортил специями блюдо. — Не так важен вкус, как важен эффект, — попытался оправдаться. — Ой-ёй-ёй, эффект ему важен, а не вкус! У нас разве на кону вопрос жизни и смерти? — Цыганка замолчала, усмехнулась. — Хотя да, у нас с тобой не решён вопрос жизни и смерти, Себак. Приступим? Без всей лишней мишуры, прям сразу. Аргумент таков: ты занял моё место, неумело играешь мою роль. Крайне неумело. А потому должен собрать вещички и под любым предлогом уйти. Куда угодно. Я советую в Краков — тамошние университеты с радостью принимают таких недоучек, как ты, делают из них людей. Но даже став полноценным людишкой, сюда не возвращайся. — Забавный аргумент, пусть слышу я его уже не в первый раз. До сих пор считаю пустым. Мастерства мне хватает, если тебя волнует только это: пока никто не жаловался. — Мёртвые довольны всем, а как же. — Я никому не причинил вреда… почти. Никто не умер. Но это не имеет значения. — Смешно. Хорошо. Каков же твой аргумент? — Таков — будешь мешать мне работать, а тем более угрожать и даже пытаться навредить, я сдам тебя властям. В трибунале быстро решат, что делать с маленькой цыганкой и её грязным табором. Он переборщил — увидел это по ожесточённому взгляду цыганки. — Ах, значит, так мы заговорили, даже решили родне угрожать… Ублюдок, тупорылая свинья! Теперь я не жалею, что решилась на поджог, ведь ты бездушная змея, а не человек. — А ты ещё сомневалась? — После нашей первой встречи перестала, поняла, что личность с гнильцой. Что общаться с тобой смысла нет, а только взять грех на душу и изничтожить. Хотя какой грех?! Животное! — Говорит мне ведьма, что каждую ночь подбрасывает под дверь трупы воронов с полынью. — Ты поэтому так зол на меня? — неожиданно спокойно спросила цыганка. — Издеваешься? Мне радоваться подаркам психопатки? Она не ответила, лишь хмыкнула. — Не ты подбрасывала их? — Буду я ещё тратить время на тебя — собирать полынь и отлавливать птиц. Ага-ага! Эх, Себак, только прибыл сюда, а уже нажил двух врагов. И нет, я не знаю, кто этот второй. — Ну и к чёрту. Этот второй хотя бы не пытался меня поджечь на следующий день знакомства. — Жестоко и бесчеловечно, соглашусь. Ну а что мне оставалось делать? Поставь себя на моё место, взгляни на мир моими глазами, Себак. Прибудь сюда любая другая свинья, я бы попыталась расправиться с ней таким же образом. Дело не в тебе, а в страшнейшей несправедливости, с которой можно бороться лишь не менее страшнейшими методами. — В самом начале извести хозяйку, а потом сжечь того, кто придёт на её место? — Да не убивала я Беатриче, этот божий одуванчик, эту ягодную старушку! Она была моей названной ма́ми, Себак, мы долгое время жили вместе. — Хочешь разжалобить меня? — Нет. Воззвать к рассудку правдой. Хотя если твоя жалость поможет моим целям, то я не против. Ты меня выслушаешь? — У меня есть возможность отказаться? — Вряд ли, в гости же пригласил. Я буду краткой, долго тебе страдать не придётся, не волнуйся. Признаюсь, поначалу планы были меркантильны. Как только я приехала с ворта́часенса, семьёй, в этот посёлок, то сразу же положила глаз на домище. Огромный, прекрасный. Пришлось по душе и ремесло Беатриче, травками я и до этого промышляла, а тут появился шанс стать мастером. План у меня был простой — задобрить, расположить, вынудить оставить этот прекрасный дом и дело мне. Планы мои и впоследствии оставались меркантильными, но разве я не заслужила того, чего требую? — Откуда мне знать? — Я жила в этом доме три года, Себак. Собирала травы, сушила, варила, толкла, продавала и разносила — я знаю всех жителей посёлка, как и они знают меня. В конце-то концов! я ухаживала за мами, когда она была на смертном одре. Бросила ради неё вортачасенге, камлескеро. — Кого? — Любимого. Он уехал с остальными в первый же год. И всё впустую из-за какой-то глупости, из-за дурацких выдумок свиней — judicium! Дескать, я не достойна звания хозяйки этого дома, ведь Беатриче, моя больная, отупевшая от старости Беатриче, забыла исправить завещание. Указать в нём меня. «Littera scripta manet, — говорили мне ублюдки в областном суде. — Имущество травницы теперь городское, а потому городу и решать, кто станет его хозяином». Звали меня на «ордалии», как они их называли. Честь защищать. Тьфу! Юбкой и ляжками трясти, умолять мне дом оставить. Да никогда бы они девке из рода мануши не отдали своё имение! Мне прямо так и сказали, Себак, слышишь? Именно тогда я решила, что если не моё, то ничьё. Всех, кого сюда заселят, я буду прогонять. Не получится — выжгу до последней травинки. И вот я здесь. Ты грубоват, но, кажется, в этом виновата я, сама так к себе расположила. На деле ты кажешься толковым, даже выслушал, не перебивая. Поэтому прошу, уходи. Ты не из рода мануши — рады тебе будут везде. А я прогоню одного, прогоню второго, третьего и, может, получу этот дом себе, встанут за меня бабы да распивухи, а свиньи судебные поймут, с кем ордалить, дряни помойные, возжелали. Ну так что скажешь на это? Себак не спешил отвечать. Сонно жмурясь, он смотрел на цыганку, в её волоокие глаза под по-мужски густыми бровями. На резкие, без мягкости, черты лица, на неправдоподобно белые короткие зубки. С трудом давил зевоту, понимая, что этой ночью сон пошёл насмарку. Глянул в распахнутые ставни — темно, тучи скрыли луну, нет и проблеска рассвета. Может, и не насмарку. Наверное, свет фонаря и разожжённой печи обманул чувства. Странная идея захватила все его сонные мысли. Ещё до знакомства с цыганкой, когда он только познал тягости жизни травника, Себак задумал одну авантюру. — Как тебя зовут? — Вашти. — Вашти, я здесь хозяин со всеми надлежащими для хозяина заверенными документами и прописанными правами, — говорил медленно, подбирал слова, будто неправильно построенная фраза могла спугнуть собеседницу. — Может, вместо того, чтобы меня прогонять или сжигать вместе с домом, ты просто позволишь узаконить твой статус хозяйки? Пара визитов со мной в трибунал — и всё. — Хм. — Вашти скрестила руки на груди, поджала тонкие губы. — Благородно звучит. От такого судейские свиньи точно попадают. В чём же подвох? — Я никуда не уйду и от роли своей не откажусь. У этого дома будет два хозяина, а у посёлка — два должностных травника. Идёт? Себак ожидал бурной реакции — от шока до гнева и чуть ли не рукоприкладства, но никак не спокойствие и деловитый кивок. Вашти встала, потянулась, как кошка. Поправила волосы. — Всё-таки хорошо, что я не успела тебя сжечь. Кто ж знал, что первое впечатление окажется ложным, а ты — таким благоразумным. Может, капельку наивным. Ах, мелочи! В город идём завтра? Я не смыслю во всех этих судебных делах, бумажулях, чернильных пятнах. Не моё это — купаться в грязи. Мне надо подготовиться, да? Надеть что-нибудь вызывающее? — Эм, нет. А что насчёт спешки… Он не договорил, почувствовав прикосновение холода к затылку, как будто что-то слизкое, омерзительное прицепилось со спины. Мурашки побежали по коже, сердце участило ритм. Свечи в фонаре потухли сами собой, огонь в печи осел, поленья задымились. Тени заплясали по кухне, сливаясь в плотную тьму. Себак всмотрелся в лицо цыганки с тревожно расширившимися заблестевшими глазами. — Ты тоже чувствуешь дикий страх? — спросила она тихо. — У меня трясутся руки. — Хах, а я не могу остановить слёзы. Так жутко стало вдруг. Себак… это он. Мы почувствовали его, Себак, он там, снаружи! Миро́ дэвэ́л, дый бэнг! — от страха Вашти перешла на цыганский язык. Травник с трудом поборол ступор и побежал на улицу, отчасти догадываясь, кого там увидит. За порогом чуть не споткнулся, наступил на что-то мокрое. Пучок трав для розжига? Хрустнули мягкие птичьи косточки — труп ворона. Следом выбежала Вашти. Ночь встретила их непроглядной тьмой и непроницаемой тишиной — умолкли кузнечики, сверчки, сычи. Привлёк внимание звук медленных, шаркающих, будто кто волочился, шагов. Фигура была чернее ночи, она казалась тенью тени. Обнажённая, искривлённая, от неё смердело болотными травами и торфом. Цыганка вскрикнула, и сразу после этого фигура, как наваждение или страшный сон, пропала. Себака била дрожь. Пение сверчков вновь ожило, но луна не вышла из-за туч. — Внутрь, — сказала Вашти, голос был тонким и, как струна, почти обрывался. — Он может вернуться. Это был бэнг, Себак. Не ведаю, кого ты оскорбил, но за твоей душой охотятся черти!