Травки не желаете?

Со временем цветок торфяной мумии не изменился. Он не начал подгнивать, к каковому процессу стремятся сочные растения, не начал и сохнуть, от чего страдают степные колючки. Он сохранил твёрдость, объёмы и несмываемый цвет торфа. Себак подозревал, что ему в руки попался единственно сохранившийся экземпляр древности, возможно, даже доиисусовской. Торф и болотистые испарения способны остановить время — не спасти от смерти, но отсрочить разложение. Хотя цветок, в отличие от мумии, кажется, избежал и смерти. Возможно ли прорастить его черешки?.. Хотя поначалу лучше разобраться с семейством. Имеющиеся книги, однако, лишь наводили на мысль о семействе и возможных свойствах, но точного ответа не давали. Может, предок Melanthiaceae, виды которых чаще всего ядовитые? А вдруг Asphodelaceae, то есть в равной степени лекарственное и съедобное? Всё возможно. Жаль лишь, на исследования почти не было времени: пустая жизнь воровала его прорву. И пора бы уже этой пустотой заняться. В первую очередь, надо было убрать труп ворона под дверью. Милейшие подарки в последнее время появлялись почти каждый день — то ли проклятие, то ли угроза. То ли всё вместе. Иногда вместо птицы на пороге валялся пучок слегка обожжённой полыни, напоминающей травнику о детстве. Мать любила наказывать Себака мягкими ударами полынью по лицу. Прекрасные воспоминания! Местные власти обращения травника не брали во внимание, ибо преступник начинает считаться преступником лишь in flagrante delicto. Не за каждой угрозой следует действие, убеждённо вещали председатели городского трибунала под многозначительные кивки полицейских. Вот если на вас нападут, приходите. К слову, если убьют, можете не приходить. Один из полицейских посоветовал нанять телохранителей или взять у поселковых собаку, что было единственным адекватным советом за все походы в лоно справедливости. После избавления от ворона начиналась подготовка к приёму клиентов. К счастью, сегодня будет без мужичья: Себак продавал грюйт день через два, чтобы не терять рассудок и не оскорблять элеварительниц, которые обладали негласной монополией над пьянством посёлка. Вполне возможно, что одна из них являлась адресантом угроз, правда, вероятность мала, ведь бывшая травница своим промыслом элеварительниц нисколько не ущемляла. Настойки, мази, притирания, примочки, порошки в целом были готовы, пришлось пополнить лишь пасту от веснушек на основе щучьей желчи и винного камня, а также сделать присыпку от долгоносиков. В отличие от «пьяных дней», за средствами от всего и вся заходили в дом. Кричать начинали уже с порога.

***

— Беда, дорогой вы наш травник, она умирает. Умирает! — Кто умирает? — Берта! Пойдёмте же, потрогаете грудь её, сосцы пощупаете. И, главное, сожмёте сильно, чтоб потекло! — Интересная просьба. Что не так-то с грудью Берты? — А покраснела она в один миг, горяча стала, словно угольи, и опосля опухла. Из сосцов гниль течёт мерзотная, Берта, словно дура какая, всё время стонет глухо. Язык сухой, есть не хочет. Что делать, не знаем. Умирает она! Сходите с нами, поглядите, сосцы потрогайте. Может, даже гниль слизните — выглядит-то она нормально, как положено, не гниль, но вкус дрянной! — Обойдусь. Сосцов у Берты четыре? — А как иначе? Четыре! — Слава богу… корова. — А как иначе? Думаете, я тут о титьках бабских вам говариваю? — Ни в коем случае. Вымя после чего опухло? — Опосля новотела. Вот как выдавила двух телят Берта, так и пошла краснота. — Ясно. Можно и не щупать. Слушай внимательно. Корове пол-унции селитры надо будет дать, разбавив её в воде. В воде же разбавить и уксус пополам, раствором этим вымя омывать как можно чаще. Пройдёт жар — прекратить омывания, вместо этого мазать лавровым маслом. Если гниль полезет, то её выдавливать и раза три по дню промывать тёплым отваром из бузинных цветов, в молоке сваренных. Лавровое масло и бузинные цветы купишь у меня, если не имеешь таковых. — Куплю. А как иначе? Куплю! Пощупать сосцы-то точно не желаете? — Точно. Не возбуждает.

***

— Здравствуйте. — Добрый день. Из города, так? Монахиня? — Меня выдаёт одежда? — Не более, чем благочестивое лицо. — Любопытно. Мне казалось, в нём достаточно тщеславия, чтобы скрыть мою причастность к Церкви. Нет, я не монахиня. Учусь при монастыре, однако не скреплена обетами. Слишком люблю мирское… — Прелестно. Ко мне пришла за мирскими травами? Я не издеваюсь, нет, удивляюсь вполне искренне: в монастырских садах и обширных теплицах растут экземпляры, каковые не каждый поселковый лавочник может найти. — Смешно. Вы о наших огородах и фруктовых аллейках? О, да, не в каждом болоте растут бобы и яблоки. Я пришла не за капустой, нет. Мне нужны яды. Сильные, быстродействующие, чтобы принявший их ушёл тотчас и без мучений. — Изумительная откровенность. — Хоть в чём-то я соответствую своему, как вы сказали, благочестивому лицу. — Подожди, я угадаю. Тебе для крыс, дорогая не-монахиня? Ротруда послала? Сколько же она заплатила юной особе? — Не понимаю, о чём вы. И, прошу, не издевайтесь. Мне для меня. Я хочу покинуть этот мир как можно быстрее! Покинуть грязной, испорченной, чтобы попасть не к предавшему меня Всевышнему, подарившему мне чистую наружность, а в жгучие объятья Люцифера! — Ты серьёзно? — Всё это время я была серьёзна. Это мой выбор! Но доблестней Себе искала женщина гибели: Не закололась малодушно, К дальним краям не помчалась морем. Взглянуть смогла на пепел палат своих Спокойным взором и, разъяренных змей Бесстрашно в руки взяв, смертельным. Тело свое напитала ядом. — Ты так молода… Первая любовь? — Ох, не томите, я больше не вытерплю и дня в своём теле! Дайте же мне страшнейший эликсир из сока белены, аконита, мандрагоры. Я не пожалею денег! — Пожалуй, дам кое-что другое. Подходи, не бойся, сейчас только достану коробочку. Вот. Это тебя спасёт. — Что это? — Стилус — палочка из слоновой кости. В первой склянке лежит порошок (там лишь зола и приятно пахнущие масла, при запоре можно применять внутрь). Порошок набираешь стилусом и подкрашиваете брови, ресницы. Во второй коробочке красящая розовая мазь. Её наносишь на губы, но осторожно, ведь красит ярко и смывается не так уж легко. Также с Востока удалось получить рисовый порошок, его иногда называют poudre. Тут всё просто, надо лишь… — Подождите! Я не понимаю, зачем мне это? Что мне со всем этим делать? — Рисовать новое, не благочестивое, лицо. Разве не в этом весь смысл? — Думаете, Михаэль вернётся ко мне другой, «нарисованной»? Увидит, что не так уж я чиста? — Не знаю. А кто есть этот Михаэль? — Ах, самый прекрасный мужчина на свете. Он священник! — Священник… Тяжело. Скорее всего, твоего Михаэля привлечёт лишь стрижка под мальчика, а не красные губы и подчёркнутые брови, но, знаешь, всё же лучше попытаться, чем пить отраву. Берёшь?

***

— Хм. — Добрый день, леди. — Хм. — Чего-нибудь желаете? — Пф! — У вас красивые глаза. Под стать вашим ярким одеждам. — Фу! Даже не пытайся со мной кокетничать. Я вижу тебя насквозь, слизняк, твою циничную душонку, лицемерное сердечко и греховную натуру. — Глаза и вправду красивые. — Это мне и без тебя известно. А ещё мне известно, что ты любитель мускусного духа, подстриженных бородок и мужских кутасов, так что, повторяю, не кокетничай, не утруждайся. Ты мне враг. Я здесь, чтобы плюнуть тебе в лицо, Себак! — Как грубо. Давай только без последнего? И я был бы не против узнать имя моего врага, раз прекрасный волоокий враг уже знает моё. — Хах! Ещё чего! — Ладно. Ты не из этих мест? Из Египта? Чёрные волосы, чёрные глаза, кожа, поцелованная солнцем. Цыганка? — Ублюдок. Ещё давай египтянкой назови. Цыганами нас кличут такие невежды, как ты. Цыгане. Тьфу! За это мы ваш народ зовём свиньями. Мы мануши. Слышишь, свинья? — Слышу. И если очаровательная представительница мануш не перестанет грубить, то я выгоню её из моего дома пинками по красивому заду. — Пф! Только попробуй — я выцарапаю тебе глаза, а потом перережу горло. — Ты начинаешь мне надоедать. Скажи, вороны и полынь под дверью — твои подарки? — Мяу! — Господи… — Он тебя не спасёт. Так. Так-так-так. Что это? — Муравка. — Не дуйся как дитя. Ответь мне, Себак, что это? — Сушёная муравка. — Пха! — Список твоих восклицаний воистину обширен. — Аминь. Так что это за сушёная муравка, Себак? — Трифоль, вахта, белокрыльник, Menyanthes trifoliáta. — Продолжай. — Растёт везде, пахнет ничем, по вкусу как ты — сплошная горечь. Употреблять при усталости, лихорадках. — По действию своему какой траве подобна? — Да много какой… — Золототысячнику! Простак. А ну достань тот свёрток. Раскрой. Что это? — Фиалковый корень. Сушёный. — Ну? — Взят от Iris florentia. Содержит острую смолу, пахнет приятно, на вкус слизистый. Отличное рвотное. — И? — И всё. — И снимает отёки горла, носа, замедляет выделение желчи, но только в сушёном, каковой у тебя сейчас, виде. Дилетант! — В любом случае, спасибо за знания. А теперь ты скажи, дама рода мануши, что это? — Думаешь запутать меня? А ну-ка… Сосновые шишки. Пахучие, маслянистые. Гонят пот и мочу, раны заживляют. — А это? — Пф! Играться вздумал? Те же шишки. — А это? — Они же. В чём подвох?! — Это шишки сосны болотной. Те — сосны приморской, для канифоли пригодной. Вон те — сосны горной, с которой скипидар делать можно, а потом лаки и краски разбавлять. — Хм! Ну и пусть. — И я соврал. Это всё шишки с одной и той же сосны. А примечательны тем, что полетят тебе в лоб, если ты ещё хоть минуту пробудешь у меня дома. — Больно надо! Видела я во снах твою судьбу, Себак, читала её в звёздах и картах. Страшная участь тебя ждёт, чего я вдвойне и желаю. — Так мне стрелять или ты выходишь?

***

— Мне грюйта! — Святой отец, сегодня с этим не сюда. Ангел захохотал, чуть ли не запрыгал на месте от фонтанирующих эмоций. Более странного поведения от человека в рясе нельзя было и представить. Отдышался. — Я думал, облапошу тебя. А ты внимательный, Себак, понял. — С трудом. Вы почти обманули, я почти что пошёл наливать. Ангел улыбнулся, миндалевидные глаза сложились в умильные полумесяцы, само лицо стало полной Луной — пухлой, отчасти тупорылой, сияющей, невинной. Травник отвернулся, не в силах выносить насыщенной детской искренности блаженного. — Как там рука святой Терезы? Вопрос возымел неожиданный эффект. Ангел заплакал. С придыханиями, соплями, стоном. — Что случилось? — Она… — всхлипнул блаженный. — Она… так светилась! Рука была так очаровательна! Я рыдал всю службу! — Только вот не надо показывать, как это происходило, я верю на словах. Святой отец, держите себя в руках. Ох! Видимо, без напитка вам не обойтись. Подождёте немного? Ангел кивнул, хрюкнул что-то невнятное, утираясь рукавом с золотыми расшивками. Себак пошёл на кухню, быстро кочергой сгрёб тлеющие угли из устья печи на кирпичный пол. Поставил чугунный ковш, тут же налил туда чистой воды, добавил десять капель лавдана, немного латука и совсем ничего маковой пасты. Конечно же, размешал с мёдом — Ангел вряд ли бы стал пить несладкий отвар. Дитя… Получившееся питьё перелил в кубок. С ним в руке и застыл, прислушиваясь к незнакомому голосу в тамбуре. — Да, она была прелестна, сияла изнутри, а сохранилась как у живой — гладкая, красивая, так и хотелось её поцеловать. Святой отец, вы правы. Себак вышел к посетителям. С Ангелом беседовал мужчина. Из города, решил Себак, потому что для мужичья был слишком хорош. Высокий, осанистый, с едва-едва покатой спиной, будто склонился над книгой. С ухоженной по современной моде бородой и подстриженными усами. Модник обернулся. К воротнику дублета в полоску был приколот аграф с изображением папируса — знак причастности к Академии свободных наук. Не просто модник, а профессор-модник. — А вот и хозяин. Bonum diem. — Поклонился. — Добрый день. — Себак чувствовал, как краснеет. — Давно меня не встречали так… обходительно. Святой отец, возьмите. Ангел, опухший от благочестивых слёз, принял кубок. Осушил почти мгновенно, чтобы быстро перекреститься и познакомить травника с незнакомым профессором. — Себак, это Кантаридин, учёный муж. Умный как Сатана, но Богу верный. Молодых поучает. Кантаридин, это Себак. У нас он недавно, однако уже мой друг. Умён тоже как Сатана, хоть понимаю я его чаще, чем тебя. Будьте знакомы! Кантаридин мягко кивнул, улыбнулся. Усы скрывали верхнюю губу, из-за чего угловатое лицо, при всей его утончённости, казалось слегка комичным. Румянец не сходил со щёк Себака. — Приятно познакомиться, господин Себак. Наверное, могу сказать «коллега»? Ангел рассказывал мне о вас. Не в самых приятных условиях, но самые приятные вещи. — В каких именно условиях? — спросил травник. — При вносе куска плоти святой Терезы под своды храма. — Мне было так хорошо! — Ангел всхлипнул. — И так радостно. И так хорошо и радостно мне было, что ещё ты пришёл, Кантаридин. И я вспомнил Себака, ведь он такой добрый. И мне так стало хорошо, так стало грустно, что я всё рассказал! — За что я всецело благодарен, — снисходительно ответил Кантаридин, глянул на Себака, лукаво усмехнулся. — Ангел фразами о вас перекрикивал актёров, разыгрывающих ожидание Спасителя. К счастью, далее запел хор — уже его Ангел перекричать не смог. А потом, как понесли руку Терезы, как заиграли свирели и флейты, случился экстатический припадок. Говорят, крики слышали и за стеной. «Жертва» экстатического припадка лениво поигрывала кубком, принюхивалась к травам. Всё ещё изредка всхлипывала. Себак цокнул. Профессор продолжил: — Я посчитал, что откровения о недавно прибывшем молодом травнике могут быть знаком судьбы. Как видите, явился к вам. Признаться честно, пока судьба меня лишь балует. На стенах я вижу сборы, развешенные по науке, умышленно структурно — вот у нас дощечка с мочегонными, вот с послабляющими, там с тонизирующими, вяжущими, освежающими, противоглистными. В кубке драгоценного Ангела, чую, были мак и лавдан. То что надо для душевного спокойствия. Мелочи, но в подходе уже видна эрудиция, а не пустая деревенская вера. — Вы меня захваливаете почём зря. Не надо. — Эрудированны и скромны. Милейший набор. Но я здесь не только раздавать комплименты, рассчитываю также на помощь. В рамках естественных наук мы со студентами переводим «Tractatus de omnibus Herbis». Полагаю, читали? — Имел счастье. — Ужасная книга, хотя одна из полнейших по материалу, если можно считать материалом название и тезисное — а чаще отсутствующее — описание. Мы находимся на литере «С». Со многими экземплярами нам нужна помощь — хоть какое-либо описание, а по возможности сам образец. За оплату. Не без этого. — Образцы мало какие смогу предоставить, но в расшифровке помогу. У меня где-то лежал «Tractatus de omnibus Herbis» в тринадцати томах. С какого вида вас интересуют растения? — Camphorosma monspeliaca. — Я пойду? — уныло спросил Ангел, вклинившись в диалог. Себак обернулся, сочувственно глянул на поджимающего губы святого отца, обиженного, уязвлённого отсутствием внимания. — Я вас не выгоняю. — А я всё равно пойду. Прощайте, Себак, Кантаридин. Ангел глянул, чтобы сказать что-то ещё. На его лице так и читалась досада: «Зря я вас познакомил!» Мысль эту, однако, не высказал. — Наконец-то! — выдохнул профессор, как за Ангелом закрылась дверь. Эта реакция впервые отрезвила Себака, но Кантаридин, как будто почувствовав, что откровение не по душе собеседнику, добавил: — Люблю Ангела, хотя в ребячестве своём он часто невыносим. Так что, Себак, Camphorosma monspeliaca? — Угу. Смогу и без книги объяснить. Это камфора, а точнее её подвид камфоросма монпелийская. Не представляю, что могло вас смутить. — Каково применение? — Корм! Крестьяне только её и дают овцам да козам. У меня вряд ли найдутся кусты, но зайдите в любой двор и всегда обнаружите сушёную и свежую камфору. Отдадут бесплатно. — Теперь видите, Себак, насколько вы для меня полезны? Я теоретик, вы же — теоретик и практик. Дар божий во плоти. — Прошу, без комплиментов. — Скромный и красивый мужчина. Говорю же — дар божий. Травник притворился, что «красивого мужчину» как будто не расслышал. Пригласил зайти в жилую половину, чтобы общаться в комфорте и сидя. От последнего Кантаридин отказался, он ходил по комнате, то ли нервно, то ли возбуждённо разглаживал усы, бороду. Осматривал развешенные косички корнеплодов, пучки сушёных трав, венки, порошки, баночки и вощёные свёртки. Выглядел как эстет, любующийся прекрасным гобеленом. Или же как вор, желающий этот гобелен сорвать. — Чудесно. Чудесно-чудесно! — Что дальше по списку? — Canabis. — Не верю. — И не верьте, Себак. Об этом растении я и мои студенты знаем почти что всё, но для изучения не хватает самого образца. Проносить в академию кусты, так сказать, неузаконенные, нельзя. Скажите, вы продаёте травы по «народному признанию» или числитесь в торговых списках, имеете собственный знак? — И то, и это. — Превосходно. Значит, canabis с вашим торговым знаком будет не преступлением, а лишь лекарственным средством. — Можно поинтересоваться, вы точно будете изучать… образец, а не использовать для иных целей? — Не курю, — коротко ответил Кантаридин, помолчал. — В молодости бывало дело, особенно если намечалась ночь любви с каким-нибудь юношей. Ведь canabis, как вы знаете, возбуждает дух, снимает зажимы, открывает умы наслаждению, а также снабжает кровью необходимые всё тому же наслаждению части тела. Прекрасное было время! Сейчас, как назло, не с кем разделить эту дурманящую любовь. Хотя с вами был бы не прочь окунуться в бездну вновь. Себак рассмеялся. Довольно глупо. Кантаридин замер под пучками высушенной омелы, буквально встал в позу — настолько изящным казалось его тело. — Хватит меня смущать. Эм, что дальше? Дурман я одолжу со всеми торговыми знаками, а что там дальше? — Наверное, следующий вид покажется вам настолько простым, что моё незнание будет выглядеть настолько же глупым, но я не имею ни малейшего представления, чем является canadia. Разве что… Кантаридин замолчал, остановился у дальней стены, вперившись во что-то. Себаку пришлось привстать с табурета, чтобы разглядеть таинственный предмет. Торфяной цветок. — Какая… прелесть. Профессор не двигался и как будто даже не дышал. Ожил так же неожиданно, как и впал в ступор. Пошёл дальше, разглядывая заставленные стены и полки. Говорил как ни в чём не бывало: — Canadia. В «Tractatus de omnibus Herbis» это растение сопровождается лишь правильной постановкой ударения — буквально издёвка. Вам что-либо известно о нём? Себак, несмотря на крайне положительное первое впечатление, решил, что неплохо бы после прощания с Кантаридином как можно лучше спрятать торфяной цветок. А на вопросы, если таковые в будущем последуют, отвечать какую-нибудь незначительную глупость. И на всякий случай даже не кокетничать.