Atonement / Искупление: Последние из Блэков

С момента ухода Сириуса изменилось в доме немного. Времени прошло тоже мало, но ощущалось все так, словно дом вымер, будто из него выкачали последнюю жизнь, оставив бездыханным. Время в стенах застыло и поселило в теле ощущение совершенной обнаженности перед жестокой реальностью: Регулус остался один у своих родителей и в этот раз — совершенно точно. Возвращаясь домой после встречи с Альфардом он надеялся, что встретит Сириуса, притащенного домой за шкирку, злого отца, недовольную мать. Его собственное сердце будет биться в гортани, страх сковает тело, но, по крайней мере, Регулус не будет один. Руки Альфарда все еще тенями лежали на его плечах, и Регулус чувствовал себя еще более уязвимым, чем до. Он боялся, что родители узнают, где он был, что делал, с кем говорил. Пока что имя Альфарда не было табу, но все близилось к тому. В темной прихожей тусклый свет разлился по узкому ковру, ноги гудели после насыщенного дня, в голове внутренний голос напевал Леграна. Всем своим измученным видом Регулус походил на потасканного миром магловского подростка, нисколько не был похож на потомственного аристократа с баснословным наследством. Регулус рано обрадовался мысли, что он дома один. С первого этажа послышались лишенные семейности деловые разговоры между родителями, безразличные голоса сменяли друг друга, и Регулус взметнулся в свою комнату, чтобы переодеться, придать себе человеческий вид — просто на всякий случай. Настроения родителей после ухода Сириуса Регулус еще не знал. Судить по сухим разговорам откуда-то снизу рано и неблагонадежно. Родители вообще редко проявляли друг к другу что-то похожее на исчерпывающее взаимопонимание и… любовь. Их брак скорее был сделкой, еще одним контрактом. Двадцать минут обманчивой тишины не посулили ничего хорошего, на пороге материализовался Кричер, и Регулус был готов взвыть от отчаяния. — Мастер Регулус, господин Орион Блэк желает видеть вас у себя в кабинете, — проскрежетал эльф. Иначе быть не могло. Регулус сглотнул, кивнул, и как только эльф исчез, понял, что теряет контроль. Он рухнул на колени, к чемодану, руки дрожали — он не знал, почему, но внутренняя чуйка сейчас предупреждала: близится опасность. Регулус сунул руку за пузырьком с таблетками, не разбирая. Голова еще на подходе к дому стучала опасно, а значит дальше, попав к отцу в кабинет, может предать. В этом деле главное не перенервничать. Сбить всеми силами нервный румянец с бледных щек, зачесать волосы назад, чтобы челка не падала на лоб слишком откровенно. Рубашку поправить, проверить, чтобы брюки не были мятые, а шнурки на ботинках — завязаны. Чтобы уменьшить шанс на получение нескольких ласковых в его сторону, Регулус предотвращал и исправлял неполадки. Всю дорогу, занимавшую меньше минуты, Регулус использовал на максимум. Посмотрел в три встретившихся зеркала, одно из них — в пол, убедился, что выглядит сносно. Но сердце не обманешь. Внутри все бушевало. По отцовским законам и зимой, и летом внутри кабинета все одним цветом и в одной стабильно низкой температуре. Орион Блэк считал, что жара расплавляет мозги и расслабляет, заставляет терять внимание и концентрацию, с чем Регулус согласиться не мог, но терпел, когда был вынужден стоять под зимними сквозняками и сидеть за столом под открытым окном, пока задевает холодный осенний ветер. Орион сидел за столом совершенно незаинтересованный, его руки перебирали страницы новой книги, названия которой Регулус не знал. Он пытался — Мерлин, как Регулус пытался, — прочесть хоть единую эмоцию на лице отца, но за годы он так и не освоил искусство чтения Ориона Блэка. — Ты снова задержался, — упрекнул его отец. Регулус чувствовал, как голова немеет, и только кровь пульсирует, разгоняясь по артериям с сумасшедшей скоростью. — Мне жаль, — тихо, без эмоций сказал Регулус. Собственные слова прозвучали, будто сквозь стекло. — Жаль, — фыркнул отец, хлопнув книгой. — Я расстроен твоими годовыми результатами. Эти слова оказались хлестче самой сильной пощечины. На момент земля из под ног Регулуса ушла, но он стоял, цепляясь невидимыми силами, думая, как уйдет отсюда к себе. Рано или поздно все заканчивается. Регулус знал, что работал. Знал, что несмотря на свою лень и усталость, заставлял себя вставать, усаживал за стол и через тягучее, капризное «не могу» впихивал в себя тонны информации, надеясь, что в голове хоть что-то осядет. Оседало. Просто иногда не везло. Возможно, не везло чаще дозволенного. Слишком часто. Особенно — в трансфигурации. — Отметка »Выше ожидаемого» по Трансфигурации — это что? По твоему, это приемлемо? Тебя это хоть немного волнует? Отец закипал. Натянутые нервы трещали между ними, и в груди самого Регулуса поднималась волна чего-то колко-громоздкого. Либо сейчас он расклеится и позволит себя сломать, либо выстоит. Сейчас Регулус стоит. Но смотрит в пол. — У меня высшие отметки по другим предметам, — сказал он тихо, скорее себе под нос, чем отцу. — Что-что? — переспросил Орион, подаваясь вперед. Что-то болезненно сжалось в горле. И Регулус так и не повторил. — Разве есть смысл продолжать все это, если все вот так выходит? — в его руке оказался листок с оценками, он взмахнул им изящно, как платком, и было бы хорошо пустить чертову бумажку на ветер. — Я спрашиваю, в чем проблема? Отец не повышал голоса, не менял интонации, но Регулус с каждой нападкой вжимался в пол все сильнее. — Я не знаю. Всегда так. С трансфигурацией, — однообразно выговорил он, вытягивая из себя слово за словом. Это был приговор, но часть души надеялась — надеялась, что эту вину с него снимут. Поймут, простят, отпустят. — Всегда так было? Может, ты всегда такой значит и сам был? Где-то посередине? — он не останавливался. — Столько работы, денег, времени, внимания и ради чего? Зачем я все это делаю? Один — позор семьи, бежал без оглядки, но там ладно, с рождения было ясно, что дело пропащее. Но, как ты думаешь, каково мне, каждый семестр, открывать эти бумажки и читать, как что-то вновь пошло не так? Орион отбросил табель. Регулус стоял у шкафа, стиснув руки за своей спиной. Сегодня не бояться не получалось, не получалось держаться. Он слышал дыхание отца, чувствовал напряжение. — Я расстроен. Два простых слова, от которых Регулусу хотелось сквозь землю провалиться. Головой — своей светлой головой — Регулус все понимал. Знал, что сейчас нужно как Сириус — перетерпеть, чтобы в итоге уйти. Но почему-то не получалось. — Ты должен понять, что тебе нужно от этой жизни. Хочешь ли ты стать уважаемым человеком, или твоя голова занята чем-то другим? Чем ты вообще занимаешься? — говорил Орион под редкое постукивание своих пальцев о поверхность стола. Регулус молчал. — Мне тебя что, запереть? На цепь посадить? Пару раз отправить в тебя что покрепче, чтобы ты вспомнил? — тон перешел в нравоучительный, от которого все еще неприятнее сжалось внутри.. Всегда помнилось, что Орион слов на ветер не бросает. И пока Регулус раздумывал, отец встал, дошел до окна, встав спиной к сыну. С момента, как Регулус зашел к нему в кабинет, пошла уйма времени. И выпускать его не собирались. Регулус потерял бдительность уже давно, оттого не заметил, как отец достал из кармана сложенный вчетверо листок, протянул ему. — Твое новое расписание. Будешь работать за себя и за своего убогого брата. Вот спасибо. Регулус молча взял лист плотной бумаги, даже не желая знать, какой сюрприз встретит его, когда он развернет его. Знал, что будет неприятно. Знал, что о выходных и свободном времени можно забыть. Прибить бы этого Сириуса. — На этом все. Можешь быть свободен. — отец произнес это куда-то в воздух, безразлично. Глаза Регулуса в неверии взметнулись вверх, к темному окну, что отражало лицо отца не хуже зеркала, и встретившись с ним взглядом, тут же отпрянул, заспешил к двери и в мгновение ока оказался снаружи. На адреналине он преодолел лестничный пролет, взлетел на самый верх, словно за спиной выросли крылья, и только оказавшись в своей комнате, тонущей в полумраке, выдохнул. Все это время не дышал. Чувство мерзкое, хорошо бы было покурить. Только в кармане ни гроша. Только расписание новое. Хоть сам из дома беги вон. Новое расписание не радовало, занятия были продлены до четырех часов дня, а в пятницу добавилась еще одна латынь. Да, Регулусу нравилось чувство собственного превосходства над одноклассниками, когда он единственный не сталкивался с трудностями перевода и этимологией заклинаний. Это помогало на тестах. Но и без этого было бы сносно жить. Заспыпая, Регулус думал, что было бы лучше: помучиться часик под отцовскими заклинаниями, или лето, проведенное в духоте частных занятий. *** 15/06/1946 Перепись магического населения в Эдинбурге движется быстро. Папки ежедневно отправляются в центр, в Министерство. Думаю, нам недолго здесь остаётся. Соседи, Кампбеллы, даже не смотрят на нас. Вероятно, они как-то узнали правду об Аннабель. Их дети — Лигиус и Мориус, — такие маленькие, но, если бы вы видели, сколько злобы появляется в их глазах, когда я прохожу мимо. Будь у них волшебные палочки, они бы меня, наверное, уже убили. Аннабель чувствует себя беспокойно, практически не выходит из дома. Она видит отношение Кампбеллов к себе и, разумеется, боится. Я её понимаю. Будь моя воля, я бы её увёз в Лондон, но оставить работу сейчас, означает потерять её навсегда. Отправить одну я её не могу, — она не хочет оставлять меня здесь одного, и это я тоже понимаю. Недавно мой хороший друг, Аберфорт Дамблдор, прислал мне письмо из Лондона. Странный слух об опасном волшебнике, обладающем исключительной силой, пошёл по городу и его окрестностям. Говорят, он совсем ещё юн, ему около двадцати, может, даже меньше, но он невероятно силен. Аберфорт не знает, что этот человек может сделать, и почему многие так обеспокоены им, и особенно в Министерстве. Тёмное дело, но, я надеюсь, что ни во что серьёзное это не превратится. Говорят, произошла стычка между этим юнцом и взрослым аврором. Аврора увезли в Мунго, а первому удалось избежать наказания. Интересно, что он сделал, раз его принимают за сильного волшебника? Странные толки ходят, не могут же они быть на пустом месте? Регулус отвлекался, как мог. Дневники заменили ему прочитанные вдоль и поперек романы и детективы. Был ли это Воландеморт, о котором писал Таллеман? Почему-то именно эта мысль первой посетила голову сразу же. Он не знал и пока не мог знать, сколько точно лет Воландеморту и когда он родился, но по словам других, мог знать, что Тёмному Лорду около пятидесяти. Столько же сейчас должно быть герою из записи. Если прикинуть, то много сходится. 21/06/1946 Аберфорт занялся неизвестным мне человеком, о котором ходят эти слухи. Волшебник часто появляется в Министерстве и имеет крепкое знакомство с Альбусом Дамблдором. По словам Аберфорта, Альбус знает больше, чем говорит, но держит всё в себе. Его можно понять. Но неизвестность ставит меня в тупик. У меня нет никаких оснований утверждать, что этот человек действительно большая проблема, появившаяся в обществе, — вокруг полно талантливых и сильных волшебников, — но если даже Альбус Дамблдор что-то скрывает, не отрицая, что этот человек потенциально опасен, — это заставляет меня переживать. Вчера из конторы уволился тот самый волшебник, Джекент, женившийся на маглорожденной. Было ли это совпадением, или на него действительно подействовали издевки и слова? Мне почему-то кажется, что второй вариант более правдоподобен. Конечно, я не смею выставлять всех своих коллег в плохом свете, среди них есть и те же маглорожденные, и полукровки, и чистокровные, которые никоим образом не обращают такого внимания на невинных маглорожденных и маглов. Но особенно быстро непонятная мне позиция набирает обороты, популярность среди неотесанных юнцов, среди ребят, только что выпустившихся из школ. Через пару дней приедет мой брат, Николас, вместе со своей женой и двумя детьми, моими любимыми племянниками. Может быть, когда-то и у нас с Аннабель родится прекрасный сын или милая дочка... Я всё ещё медлю с предложением, и корю себя за нерешимость. Но что-то внутри меня подсказывает мне, что именно сейчас не стоит торопиться. И одновременно я боюсь, что не успею. На минуту Регулус закрыл блокнот, проводя пальцами по кожаной синей обложке. Страницы впитали в себя историю, почти не оставалось сомнений, что тот волшебник — сам Воландеморт. Может, он наконец найдет его настоящее имя здесь? Вдруг Эдгар Таллеман всё же узнал имя того человека? Застал ли он тот момент, когда то имя навсегда сменится на «Тёмного Лорда» или «Воландеморта»? Но Регулус дал себе обещание читать всё по порядку, иначе всё обязательно смешается в его голове. Там и без того был бардак. «01/07/1946 Виделся с Николасом. Один. В последний раз я видел его в 1943 году. Спустя три долгих года мы наконец-то встретились, но он пришёл к нам домой один. На мой вопрос "почему" он не ответил сначала, но видя Аннабель, неодобрительно осматривал и меня, и её. Мы много переписывались, он знал, что я знаком с Аннабель, но он не знал, что мы живём вместе. Кто-то рассказал ему и... И видимо, Николасу не понравилось, что я живу с маглом. Самой Аннабель он с улыбкой сказал, что дети приболели и Маргарита, его жена, осталась с ними дома, в Манчестере. Аннабель, кажется, поверила тогда, но я — нет. Иногда мне кажется, что я слышу больше, чем люди сами говтрят… И когда мы с ним остались наедине, я убедился, что он действительно соврал моей любимой. Кто-то из общих знакомых сказал Николасу, что у нас с Аннабель планы. И он против. К моему большому сожалению, Н. оказался одним из них. Попал под влияние этой идеи, поддержал новое распределение в Министерстве. Он назвал меня предателем, и поклялся, что я заплачу немалую цену за свое безрассудство. Николас ушёл, даже не дождавшись, когда вернётся Аннабель. Я был этому рад. Она, разумеется, все понимает, она у меня умная. Но вслух — мне не хватит сил. И мне больно, что Николас не понимает этого. Вохможно, осознает, но… Страх ли это? То, что он говорит. Сердцу в приказном тоне не донести истины. Надеюсь, что это только лишь мода, вызванная временем, и всё это закончится, как заканчиваются сами собой протесты, иссякая. Этим идеям нельзя перерастать во что-то большее, я чувствую, что это опасно. Я знаю историю мира, где встречались попытки исцелить мир от магловской крови. Но за свою жизнь я ещё ни разу с этим не сталкивался, а столкнувшись, понимаю, что сам боюсь» Таллеман был прав. То неоспоримо. Жив ли этот мужчина, и если да — как сложилась в итоге его судьба? «07/07/1946 Перепись окончена. Стоит вопрос о нашем отъезде, пока ничего не понятно. Хочу поскорее уехать отсюда и увезти Аннабель, хотя понимаю, что скрыться от проблемы мы нигде не сможем». «25/07/1946 Снова письмо от Аберфорта. Всё уладилось, надеюсь, не временно, а навсегда. Мы всё ещё в Эдинбурге. Читаю книги, много книг. Отвлекаюсь. Иногда читаю вслух, когда Аннабель подсаживается рядом в кресло. Мы проводим прекрасные вечера, и, кажется, что никаких проблем нет. Снова думаю». «04/08/1946 Мы возвращаемся в Лондон. Я невероятно счастлив, что наконец покидаю этот прекрасный, но, к сожалению, не для нас, город. Больше не буду видеть дом Кампбеллов, их детей, которые мне более не милы. Не думаю, что когда-то вернусь сюда. И не хочу думать. Я знаю, что не вернусь сюда. Аннабель словно заново задышала. Она так оживилась после этой радостной новости, что сердце невольно ускоряется, когда смотришь на ее суетливо-радостные сборы». «08/08/1946 Мы дома. Здесь пахнет иначе, чем в Эдинбурге. Здесь пахнет иначе. Сегодня я был в Министерстве. Осталось совсем чуть-чуть до того момента, как старый порядок расстановки канет в лету. Однако ни причины, ни повода, по которой это дело было затеяно мне не известно. Аннабель уезжает к родственникам на неделю-другую, я не могу поехать. Нужна моя помощь в Министерстве». «15/08/1946 Иногда мне кажется, что люди смотрят на меня и смеются». «01/09/1946 Не получается писать много, слишком обильная работа, всё в бумагах, по мере возможностей, буду делать заметки, чтобы иногда разгружать свои мысли. Это помогает справиться с нервами, усталостью и помогает уравновесить состояние. Счёт до десяти уже не помогает... могу лишь сам посмеяться, и смеюсь». Регулус перелистнул страницу. Следующая дата, которую он увидел — 19 июня 1957 года. Его глаза быстро забегали, он перелистывал одну и ту же страницу, глядя на неё с разных сторон. Нет, никаких листов определённо не могло выпасть — на одной стороне идут записи от 1946 года, а сразу же на другой — 1957. Прошло одиннадцать лет. Тысяча девятьсот пятьдесят седьмой год. Чуть больше, чем через два года в ноябре родится Сириус, а через четыре, в августе — Регулус. Резкая смена времени заставила его притормозить с чтением, почти что разочарованный, хотя понимал, что иначе не узнает ответов на вопросы, которые у него появились. Внезапный треск, разбивший комнату пополам, заставил Регулуса подпрыгнуть на собственной кровати и отшвырнуть дневник под подушку так, словно то был кровожадный план по захвату министерства. Но за его кроватью стоял всего лишь Кричер, чья лысая макушка с огромными ушами были еле видна из-за неё. — Кричер! Твою налево! — вырвалось у Регулуса, успевшего попрощаться с жизнью от чуть не случившегося сердечного приступа. — Мастер Регулус, миссис Блэк попросила Кричера сообщить вам, что она хочет вас видеть у себя в спальне, — проскрипел домашний эльф со своей фирменной флегматичностью. — Кричер, иди к черту! — в сердцах выбросил Регулус, свешивая с кровати ноги, — сейчас приду. Брысь! Он раздраженно махнул рукой, и Кричер, которому никогда не нужно было повторять дважды как и любому примерному домашнему эльфу, исчез с тем же треском. Часть дома, где жила мать, была еще более безжизненной. Даже ее любимые цветы казались искусственными, хотя уход на ними был тщательнее, чем за новорожденными младенцами. Этот коридор, ведущий в комнаты родителей, был запретной зоной для всех без исключения, и появляться там можно было только по приказу. Удивительно, как около арочного прохода еще не обосновали контрольно-пропускной пункт. Регулус сткунул в дверь один раз, но сразу же аккуратно вошел. Мать никогда не подавала лишних словесных знаков. Если позвала, значит явиться нужно сразу и без промедления. Она стояла привычно спиной, волосы черные в тугой сложной прическе, и незамысловатый корсет, перетягивавший ее тело, делал из ее фигуры совершенно нечеловеческое впечатление слепленной статуи по идеальным расчетам. Регулус знал, что она красива, знал, что она в курсе этого. Когда-то она была проще, он тоже это помнил. Отдыхая на юге, когда отец находился в бесконечных делах, она распускала длинные до пояса черные волосы, они завивались в мягкие кудри на морском воздухе и развевались под теплым бризом. Там, в хорошие времена, она носила легкие платья свободного кроя, иногда даже светлые, и там она запомнилась такой молодой и красивой. Вальбурга умела улыбаться, умела смешно шутить и очаровывать людей, но за последние годы многое изменилось. Ее старые облики остались на колдографиях, хранившихся в пыльных альбомах. На одной из них она держала его, двухлетнего Регулуса, прижав к себе одной рукой, а за вторую вела Сириуса, что был чуть постарше и что чуть увереннее своего брата стоял на ногах. В ее руках был шелковый платок, она осматривала его напротив света, проверяя, насколько он прозрачен. Может быть, ей захочется их такой ткани наволочку на подушку, может быть, халат. Простые человеческие желания все еще были в ней живы, хотя сама мама походила на лишенную чувств скульптуру. Она обернулась немного, посмотрела на него, поприветсвовав одними глазами. В ее чертах хранилась десятилетняя усталость, во взгляде измученное напряжение. И как бы ни пытался Регулус увидеть в ней Вальбургу на десять лет моложе, так и не мог найти сходств. Но мать медленно подошла к сыну, заставляя его сердце по привычке замереть. Вальбурга была спокойна. Ее методы никогда не подразумевали физического насилия, от нее трудно было получить по голове за слишком не к случаю сказанное слово. Ее руки, мертвенно холодные, коснулись его шеи, поправили воротник без надобности. — Тебе стоит взять в привычку чаще смотреть в зеркало на себя, — она долго не убирала руки, будто хотела держать своего единственного сына около себя. Они стояли вдвоём совсем рядом, а руки у Вальбурги были ледяные-ледяные. Регулус видел, как спокойно и размеренно поднимается её грудь, как жёсткий корсет облегает ее тело. Под слоями масок и одежды теплилась жизнь, но по ощущениям казалось, словно ее душа давно отделена от физики. Её руки опустились с его плеч, а потом она совсем убрала их, сцепливая в крепкий замок. Регулус знал, что подразумевается под тщательной подготовкой, о которой просила Вальбурга. Заранее подумать, о чем могут спросить, заранее подумать о правильных ответах. Вести себя подобающе наследнику рода Блэк. Регулус подумал, что если он теперь единственный наследник? Эта мысль была ужасна, но совершенно неизбежна. Он надеялся, что она скажет: Сириус вернется, одумается, и ты так и остаешься в запасе. — А что Сириус...? — имя брата повисло в стенах дома со смешной наивностью. Это было глупое напоминание о некогда жившем здесь старшего из братьев Блэк. Имя прозвучало странно, как-то смешно, неловко и неуместно. Но Вальбурга даже не дернулась, когда услышала из уст сына имя его старшего брата. — Никто не узнает, — Регулус понял, что Сириуса не будет на приёме у Лестрейнджей. Первый визит куда-то без Сириуса, — Но Сириуса больше здесь не будет. Её интонация не поменялась, но Регулус отчаянно пытался услышать там хоть какие-то намёки. Эти слова снова больно разрезали что-то внутри Регулуса, оставляя царапину, всё равно что режущее по ногам. Наверное, Регулус все еще не осознал, что теперь он остался один. Наверное, что-то все таки было вырезано изнутри. Он вышел из комнаты матери, тихо закрывая дверь. Он шёл медленно по тому темному коридору, трогая левой рукой воротник там, где недавно её руки поправляли его. День, проведённый с Альфардом только-только, казался далеким, будто они виделись в последний раз несколько лет назад. В голове зазвучал Легран. Это был один из немногих вечеров, когда Регулус не стал пить таблетки, чтобы заглушить ноющее чувство. И он не вернулся к дневнику Эдгара Таллемана.