Глава 2.35: Ложь во благо
25 июня 2026 г., 20:39
Регулус кровь смывал. Смывал. Смывал.
А она все стекала и стекала в фаянсовую раковину, и бесконечные разводы не сводились.
— Отчеты сегодня до вечера должны быть сданы, — рявкает Рудольфус ему в спину, и Регулус морщится, заставляя перед закрытыми веками плясать еще более чёрные пятна. Никаких отчётов он сегодня сделать не сможет. Не сможет.
Потому что думает о жене Рудольфуса. О своей кузине. О той сволочи, которая была готова лишить жизни…
Мысль о том, что Альфард, возможно, уже мертв — заставляет кровь в венах останавливаться. Дурнеет, ноги подкашиваются, и приходится локтями опираться о раковину. Руки дрожат и тошнота подкатывает тяжелым комом к горлу. Регулус представляет. Альфарда. Мертвого. С запрокинутой головой, желто-восковой кожей и с замершей в склерах жизнью. Мысль, что его мертвое тело может лежать в его комнате в Альтаисе, на кровати, прикрытое белой простыней. Рядом Сириус. Меда. Чарльз. Остальные.
Щиплет собственные глаза. Под ногтями собралась грязь, склеилась кровью, и раздражение на подушечках пальцев от постоянного трения уже расходилось болезненной волной аж до самых локтей. Кожа под касаниями скрипела. Грудь тяжело поднималась и опускалась, и нельзя было поднять головы к зеркалу. Ледяная вода била из крана шумно, брызгая водой за раковину.
Регулус думает о Грюме. Представляет мёртвым его и не испытывает того, что чувствовал, когда видел Альфарда в своём воображении.
Поделом.
Но в груди звереет вина. Растягивается, расширяется, и Регулус знает — жалеет.
Он знает, что придёт в Альтаис и первым делом бросится к Чарльзу. Скажет, в чем был нож, скажет, извинится, если понадобится. Если выживет Грюм — извинится и перед ним. И перестанет «лезть на рожон». Перестанет.
Кровь не перестает стекать. Регулус замечает рану на левом запястье — продолговатую, длинную, из нее течет смываемая без конца водой кровь. Зажимает. Находит в кармане мятую салфетку, прижимает. Садится на пол. Ударяется головой о холодную плитку.
Дыхание тяжелое и редкое, и в голове темнота непроглядная. Что-то внутри свирепело — инородное, чужеродное, отравляющее. Что-то, что было его частью, что-то, что заставляло мышление работать в ином направлении, думать иначе, иначе воспринимать мир.
И не было в мире ничего, кроме ненависти, страха и бесконечной борьбы, в которой Регулус ощущал себя одиноким солдатом с застрявшими в болотной трясине ногами. И она поглощала — миллиметр за миллиметром, и чем усерднее Регулус старался вырваться, тем больше способствовал болотной тине, помогая ей засасывать тело в омут смерти.
Голова кружится сильно и мир вокруг рывками уплывает. Стукнулся головой? Что-то попало? Заклинание? Надышался дымом? Под курткой бумаги. Важные. На куртке пятна чужой крови, может, своей. Насквозь.
— Ты там не помер? — раздался грубый удар кулаком о дверь, от которого Регулус подпрыгивает, от которого на тело схватывает одна большая судорога, — хватит отмываться, все уже отмыл, кожа скоро слезет. Переоденься и займись делом, отмаливай свой феерический провал.
И тяжелые шаги Рудольфуса вторят грубым ударам сердца внутри. Регулус закрывает глаза, вынимает палочку и щелкает дверным замком, закрываясь только сейчас.
Ивес тоже мертв.
И желудок сокращается в болезненном спазме, грозясь вырвать. Только нечем. Регулус морщится, с силой жмурится, рука правая жмется к животу, словно может сдержать, пока левая дрожит и упирается в пол, не позволяя телу соскользнуть в горизонтальное положение, и терпит, прогоняя отлетевшего в стену Ивеса, его мертвое тело. Старается не думать, что скажет Камилла.
Бумажки, смятые впопыхах там, в пожаре, можно было отдать сразу. Но так не принято. Принято, что Регулус сам, на своих ногах приходит, сбрасывает найденное на стол, и дальше все разбираются в них, рассматривают, что важно, что не так сильно. И Регулусу самому тоже часто важно посмотреть, что именно он спер. Особенно в спешке. Потому что однажды, с аккуратностью изучая ящичек рабочего стола Рабастана, Регулус (по абсолютной случайности) ухватил не самые приличные снимки жены Лестрейнджа-младшего.
И, по совместительству — его кузины.
И чуть не бросил на стол Грюму, успев стыдливо отсортировать их в свой карман прямо за секунду до того, как Аластор вырвал новые находки прямо из рук.
И Регулус, пытаясь высушить листы бумаги, неторопливо разворачивая их на ледяном полу дрожащими как у старика при смерти руками, думает. Думает — где его вина. В случившемся. Его там быть вообще не должно было. Он мог встать и уйти. Но сидел. Ради своих. Ради тех, кто в Альтаисе ждет новостей каждый вечер, кто собирает по крупицам падающие с министерских и высших слоев крошки знания. И как Регулус оказался прав, что, рискнув, опалив себе руки, помог возгоранию, сунул под куртку скудные листочки, где вскрывались имена заведующих поставками запрещенных зелий из Бельгии.
Глупость, ерунда. Три имени из тысяч прочих однообразных имен. Неподписанный документ о сотрудничестве компаний Малфоя и какой-то бельгийской колдо-медицинской ассоциации. Пересчет оптовых расходов за последний год, ответственные за сделку, дата, время, место встречи и передачи. Важно с одной стороны. С другой — капля в море.
Отдай Рудольфусу — получи помилование. Возможно, он не будет выламывать кости, если захочет потренировать.
Отдай Грюму и —
Регулус осекается. Грюм может быть давно мертв. И от этой мысли желудок словно зажимают в кулаке.
Отдай Альтаису — и те могут отдать Ордену. У них сил больше. Еще преданный аврорат, в конце-концов, в численности проседает, но пока еще точно не уступает количеству темного войска Лорда.
Кто-то там говорил: главное давить. Медленно, мучительно задавливать, пока силы искать обходные пути не иссякнут. Главное следить за тем, что ты умертвил, чтобы случайно мертвое не стало подавать нежелательные признаки жизни.
И Регулус вновь осекается, когда глаза бегают по строчкам документов. Он может отдать Рудольфусу — тот посмеется над нелепо высушенными листами. У одного уголок запекся и, засохнув, стерся в порошок, на другом высушенные, чернеющие пятна крови смазывают печатные буквы, третий выглядит так, словно его жевали и вынули, наспех высушив от липкой слюны. Рудольфус посмеется но, может быть, подобреет от нелепости, может даже его грубая натура найдет эту юношескую наивную исповедь умилительной. Но особенно он мог бы подобреть после того, как Белла расскажет ему об участи своего дяди, а она точно уж не сможет сдержать свой плесневый язык за гнилыми зубами.
Но это минутная слабость перед возможной болью и унижением. Регулус думает: ему отведена львиная доля обязанностей в лонгфильдском промышленном подвале! Но ему по прежнему всего лишь восемнадцать лет, и в глазах всех этих бородатых, суровых громил-пожирателей он не лучше спички, которую можно пальцами сложить пополам, сломав позвоночник базовым боевым заклинанием. И наказ родителей следить за слабохарактерным наследником, наверняка, по прежнему в силе.
Регулус смотрит на закрытую дверь, ощущая все же за ней чужое присутствие. Выкручивает краны на полную, шипение воды встревает в относительной некогда тишине, и под этот шум он судорожно прячет бумаги внутрь куртки, утрамбовывает. Достаточно, чтобы не шуршали, но не слишком плотно, чтобы не было видно откровенного, подозрительного кома под одеждой. В последний раз ополаскивает лицо — его обжигает холодом и вода щиплет кожу, и он позволяет ей стечь по лицу, подбородку и шее. Волосы зачесывает мокрыми ладонями назад, убирая с лица, но в зеркало по старой привычке не смотрит. Не хочет случайно увидеть то, что будет неприятно лицезреть.
И выходит.
И в присутвии чужого он не ошибался. Рудольфус, покружив по коридорам, по всей видимости, вернулся и теперь стоял, как тень, у стены. Большая, длинная, густая тень, сложившая на груди смуглые волосатые руки с закатанными рукавами. Регулус готовится, что сейчас эта тень будет этими голыми руками выкорчевывать ему голову из тела, сворачивать шею и пересчитывать позвонки. Но тень сурово молчит, оценивающе смотрит на подопечного.
В голове сцена --- под зовом слабости Регулус вынимает листы и Рудольфус либо прощает его, ограничивась оздоровительным пинком под зад, либо свирепеет от голой глупости и с размаху впечатывает уже полулишенное жизни тело в стену.
Судьбу испытывать не хочется, да и страх перед Рудольфусом остаётся меньшим.
Регулус ощущает, как с руки, из-под рукава, стекает струйка крови. Рана, прижатая тонкой тряпицей, сама так быстро не засохнет. И холод бегущей по коже жизни холодит ладонь. Порез начинается чуть ниже метки и, заосряясь, сужаясь, кончается у большого пальца. Рана похожа на магическую. Как минимум потому что рубашка цела.
Опускает взгляд на пол и видит каплю. Вторую. Третью. Ботинком хочет стереть, но только размазывает. А ладонь вытирает о грязные штанины.
— Кто убил Ивеса? — спрашивает Рудольфус сурово. Его тон не оставляет надежды на пощаду. Регулус знает, он — разочарован.
Регулус знает, для семьи Катуар потеря единственного сына — катастрофа.
А чем они думали?
Вытекающий ответ --- тем же, чем думали и Блэки.
— Я не знаю, — отвечает Регулус и выходит сипло.
— Ты с ним был, — нагнетает Рудольфус. Его голос эхом отскакивает от ледяных стен, вибрируя в продолговатом коридоре под высокими серыми сводами.
— Знаешь, заклинание по типу таких часто прилетают в спину, — все еще не глядя, ответил Регулус.
— Тогда ты здесь почему стоишь?
И Регулус вскипает. Вскидывает голову и смотрит в тьму рудольфусова лица, безнадежно безразличное и гневное. Кем был Ивес, чтобы так о нем переживать? Через пару лет он бы стал неотличим от Кэмпбэллов или Нотта-старшего, стал бы таким же ополоумевшим, может, даже озверевшим. Он бы также пополнел, отупел и озобился.
— Потому что мне повезло, успел пригнуться, а пулял в нас просто мазила, — скрывая злобную дрожь в голосе говорит он. Напряжение ложится на все лицо и оно, Регулус знает, читаемо, — Вот и промахнулись. Вот такой вот неочевидный плюс качаться на ветру, отшатываюсь от смертельных с порывом воздуха.
— До поры до времени, — усмехается Рудольфус, — у Катуаров теперь все кончено. Если они, конечно, не найдут способ выкрутиться.
— В смысле — кончено?
— Что им остается? Им нужна протекция и еще одно удачное замужество. Сын погиб смертью храбрых, одна дочь сбежала — а это уже тень. О ней не говорят. Так же, как о той тени, что жила в соседней комнате все твое детство, — Рудольфус легко стукнул пальцами Регулуса по голове и тот, как контуженный, отшатнулся. — Жалко. Жалко Элладору, твою тетушку.
Рудольфус отталкивается от стены.
Разговор окончен. Пока что. Лестрейндж обходит его неторопливо, грузно, и каждый шаг ощущается толчком в собственной груди. Его злость и недовольство пахнущим пестрым букетом ударяются в нос вместе с запахом пота, крови и чего-то звериного, такого, от чего Регулуса почти всегда выворачивает наизнанку.
Рука левая плотно прижата к корпусу. Зудит. Не болит. Лорд либо не знает, либо не придает значения. Все-таки, эта встреча ничего не стоит. Просто очередная облава. Просто небольшой огрех. Рядовой. Военный.
Но с такой большой ценой.
Регулус прижимает левую руку к животу, к ребрам. Там, где горит и тянет. Там, где лежат бессмысленные бумажки, которые будут казаться насмешкой на столе Альтаиса после такой бессмысленной борьбы. Пальцы сквозь плотную ткань нащупывают выступающие кости, и даже их касаться неприятно.
***
Рано или поздно, но Регулус всегда возвращается в Альтаис, где застывает недвижимое напряжение и тишина. У него на бледном лице ни единого признака жизни. Металлический привкус во рту и тяжелое сердцебиение во всем теле. Он, возможно, убил Грюма. Нет, конечно нет, не мог. Это просто рана. Пропитанная остатками яда василиска. Нет, на ноже ничего не осталось. В доме тихо, как на кладбище. Ветер подвывает в одно из приоткрытых окон. И свет приглушен. Поздний вечер темнит обесцвеченные комнаты внутри, прижимая воздух тяжелой тьмой. На плечах сыро от дождя, штанины ниже колен мокрые. Но высыхают быстро. Волосы от влаги завились сильнее. Значит, потом распушатся. Спутаются. Встанут колом. И, однако, внутри все сухо обжигает и волосы последнее, что его волнует. — Что с Альфардом? — Чарльз с ним, — встречает его обеспокоенная Эдит. — Но он сказал, что все будет в порядке. — У нее раскраснелись щеки, блеск в глазах не предвещал ничего хорошего. Она лишь осмотрела его целиком, с ног до головы. На такого чистого, уже вымытого, прямиком из Лонгфильда. Регулус почувствовал… не облегчение. А так хотелось. Что-то внутри в самом деле встрепенулось в надежде, но, как подбитая полумертвая птица сразу же, словно с обломанными крыльями, рухнуло, больно ударившись. Вопрос о Грюме вертелся на языке, но застревал. Но словно кто-то помог оборвать одну из нитей, трещавших в напряжении. Это значит, что Альфард будет жить. Что смерть его обойдет стороной. В руках Чарльза иначе быть не может. Интуитивно Регулус ему доверяет, знает, насколько Чарльз умен. Что сама смерть сыграет с ним и еще проиграет его уму. Даже несмотря на то, что на знания смерти наплевать. Это значит, что Альфард будет рядом. Однажды. Они смогут сидеть, говорить, и дядя будет смотреть своим проницательным взглядом, который за него говорит: «Я все знаю». И не придется притворяться, потому что смысла не будет, потому что видно насквозь. «Я все знаю». «Даже если ты не договариваешь». Регулус хочет рвануть туда, где кабинет Чарльза. Туда, где гостевые комнаты перестроены в хранилище зелий, справочников, старого, списанного из Академии оборудования, и где спрятан маленький закуток лазарета. Там где стерильность можно вытягивать из стен, как сок из дерева. Глаза Эдит, обрамленные тяжелыми синяками, смотрят устало. Веки поднимаются вымученно, и два карих потухших уголька совсем не похожи на те, что смотрели на Регулуса в их последнюю встречу. Это все ее выматывает не меньше остальных, и Регулус — борясь с чувством вины и мысленно давая себе пощечину — пытается собраться. Пытается смыть с себя растерянный вид, пытается собрать себя как разобранную, разодранную хищниками тушу, пытаясь сшить несовместимое, вкладывает в взгляд максимум спокойствия. Максимум. Эдит не меняется. Эти попытки Регулуса состроить из себя нечто, что способно выдержать на ногах бодрячком более суток без вонючего кофе и горьких сигарет, остаются ею незамеченными. Эдит только жмется, стоит и молчит, потупив взгляд. Вдруг ее рука скользнула по его плечу. Приободряя? Наверное. Она снова коснулась его, совсем иначе чем в саду. Она хмурила свои тонкие брови, морщинки напряжения ложилась на лице. Она что-то хотела сказать. Что-то важное, но… Молчала, сжимая ткань его черной рубашки своей жилистой и жесткой от работы рукой. От нее попахивает спиртом. И контрастно мягкими травами. — У тебя все цело? На месте? — спрашивает она утомленно. Не заботливо, а как долг. Иного обращения к себе Регулус и не ждет и вообще считает, что Эдит была бы права, если бы прямо сейчас вмазала ему. Хотя бы за Грюма. Ведь по ее тону Регулусу кажется, что, явись он сюда с оторванной ногой, то все равнн сказал бы «да». Но пересушенное горло заставляет его просто кивнуть, что все в порядке, а Эдит цокает: — Хоть ты здесь среди нас везучий и изворотливый, молодцом, Рег. Если у тебя что-то есть, подожди, пока Чарльз выйдет. Он сейчас за главного здесь. Она обходит его, больше ничего не говоря, и безмолвно покидает, не оборачиваясь, не бросая свое отчетливое «пока». Уходит наверное в свою комнату. А Регулус понимает, что забыл спросить о Грюме. И когда Эдит уходит, становится невыносимо хуже. Настолько, что хочется удариться головой о стену, желательно, до потери сознания. И даже в Альтаисе кажется, что укрыться негде. Даже когда все здесь уверены, что Регулус — хочет оно того, или нет, — член семьи, для которого даже комната выделена, в которой никто никогда не спит, не живёт, потому что это его коморка, с его кроватью, его пустым шкафом и пыльным столом, — сам Регулус это принять не может. Он идет по узкому коридору, прислушиваясь. Не многие еще вернулись. Пандора, наверняка, с Чарльзом. Барти с Сеппо и Сольвейг. Тед… тоже где-то. Эннинг, Дюваль с ребятами, Камилла… Знает ли Камилла? Сириус. Имя раскаленно вонзается и прошпаривает организм. И только к нему сейчас дорога — к Сириусу. Который либо оттолкнет, либо… Либо нет. Регулус помнил слова. Помнил. Но он никогда не придает им значения, потому что знает, как часто слова бывают лживы. Но именно слова застревали в голове лучше всего. И, конечно, важны были только лишь поступки. Прозрачные, двусмысленные, любые. Лишь бы не слова, которые порой бьют больнее заклинаний, направленных в тело. Нужны действия. Или хотя бы только взгляд. Регулус не знает, чего ищет. Боится наткнуться на кого-то лишнего. И ощущает себя ничтожным. Ему стыдно. Он признает это — честно, без оговорок, и гордость свирепеет, заключая горло в тиски. Он ищет брата — когда бы ему понадобилось его, такого бестолкового и порывистого, искать. Но ищет. Даже если Грюм мертв. И находит. Шум. Шум воды. Такой знакомый, бьющий тяжелым напором колючий поток. И дверь приоткрыта. В одной из комнат неподалеку, наверное, Альфард с Чарльзом. А за чуть прикрытой темной дверью, из-за которой доносится хлюпанье воды — Сириус. Регулус толкает дверь легонько, придерживая, и в отражении видит брата. Бледного, как смерть. На его лице пятнами лежит копоть и грязь, спутанные длинные волосы наспех заправлены за уши. Он трет раскрасневшиеся ладони под ледяной водой, также, как совсем недавно Регулус сам смывал с себя кровь. На руках Сириуса кровь Альфарда. Глаза остекленевшие — Регулус знает этот взгляд. Лишенный мыслей, лишенный чувства, лишенный Сириуса. Когда немеет душа и на второй план отходит ее боль, когда настолько невыносимо, что проще запереть все, что жжет изнутри, на замок. И впору Регулусу бы отойти, запереть дверь и остаться за стеной, возможно даже уйти, но он стоит, как вкопанный, вцепившись в круглую дверную ручку ледяной, потной от нервов ладонью. Взгляд Сириуса, устремленный до этого момента куда-то вниз, себе в руки, вдруг метнулся к зеркалу. Он его замечает. Моргает и молчит. — Все наши живы, — говорит Сириус одними губами, но голос, сродни эффекту речи Лорда, звучит в самом мозгу Регулуса, отбиваясь теперь эхом не о стены, а о череп, — Альфард… кучу всего схватил. Угораздило же. А Грюм. Там. У себя. Доложили, что ругается на тебя ужасно. Ну, никто не знает, что это ты его рубанул. Никто не понимает на кого он ругается. — Сам виноват, — вырывается у Регулуса. Его лицо тоже безжизненное, идентичное Сириусу, и они смотрят друг на друга без попытки даже обернуться, чтобы смотреть в настоящие лица, а не в отражения, — не надо меня со спины хватать. Сириус усмехается. Но выходит так горько, что все равно что всхлипывает. Шмыгает носом и опускает глаза обратно, к раковине. Снова начинает тереть покрасневшую кожу, и мыло уже скрипит на теле, но его не угомонить. Регулус делает робкий шаг внутрь, отпуская дверь. Но близко не подходит. — Может, будет меньше орать теперь, — глухо размышляет Сириус, едва разборчиво, погребая лицо в руках с холодной водой. Вот, Регулус узнал, что Грюм тоже жив. Если ругается — значит, силы есть. Хотя этот сможет покрыть всех матом и после смерти, ругаясь на тряску в опускающемся гробу. Регулус молчит, потому что ему легче все равно не становится. Может лишь капельку. Новость о том, что никто из «наших» не погиб, оставляет ему шанс держаться на ногах и с крышей, а не с полетевшим в тартарары шифером. Ему по прежнему странно. Будто в голове что-то не так. Не так, как обычно. Иначе ощущается. И в теле все будто готовое вот-вот сжаться в тошнотворной судороге. И его всего сжимает внутри. Сириус стоит спиной, сгорбившись, бесконечно умывается. Лица не видно. А Регулус за ним стоит и не знает — как подобраться. Потому что уйти невозможно. Не после такого. Не после. Альфарда. И слышится всхлип. Тихий, осторожный, такой чужой и незнакомый. Вода выключается и Сириус, словно подкошенный, шатается, опираясь на раковину. В образовавшейся тищине, где Сириус не дышит, затыкая самого себя целиком, воздух покидает и Регулуса в одно мгновение. Что-то случилось? Больно? Он робко, возможно, слишком робко для человека искренне напуганного, особенно за родного брата, касается плеча Сириуса. Напряженного и дрожащего. Руки у Регулуса дрожат, и если бы он не сжал ладонь на плече Сириуса, то трясущиеся пальцы стучали бы брату по вымирающим костям. Регулус чуть приближается, заглядывает и видит, как он жмурится. Как глотает вымученные слезы, которым не удается скатиться по впалым щекам. Сириус пытается отстраниться по глупой привычке, но даже легкое движение его подкашивает. Он вполоборота, в полупрофиль, и никогда — прямо. Он прячет лицо в рукаве, который подносит ко рту, прячет в нем невысказанные слова и всхлипы. Его слегка трясет, и в глазах, где зияла пустота, опасно блестит зарождающаяся паника. И вместо того взрослого, в которого Сириус так быстро превратился в глазах Регулуса, перед ним видится просто старший брат, но только младше лет на десять, тот самый, что однажды порвал от бедра до щиколотки брючину, пока забирался на липу, а потом пришел в них встречать гостей. Тот, кто научил складывать самолетики и отпускал искрометные для малолетнего возраста шутки в сторону скучных взрослых. В таких, в которых они сами постепенно превращались. Руки Регулус не убирал. Его словно парализовало. Под его ладонью тоже была жизнь — большая, независимая, целостная. Дышащая и переживающая. Не образ, не картинка, которую из себя делал Сириус всю сознательную жизнь, пытаясь на историческом блэковском холсте намалевать безвкусную похабщину, лишь бы перекрыть нижний слой. Картира вся испещренная царапинами, дырами, и за холстом — автор виден сквозь щели. Регулусу достаточно касания, чтобы не полностью, но ощутить размах боли, льющийся по щекам старшего брата. Но только здесь Чарльз своими умениеми вряд ли поможет. Такое не убрать склянками, растворами и таблетками, как Чарльз делал в комнате по соседству. Заглушить, обрубить — можно. Регулус сам — впервые, кажется, за всю-всю долгую жизнь, — сам Сириуса разворачивает лицом к себе. Инстинктивно, не думая о последствиях, не анализируя. Слишком напуганный, слишком онемевший сам, Регулус боится. Боится, что Сириус скинет его руки, оттолкнет и оставит в ванной одного, обязательно что-то прикрикнув на прощание, но он… он хватается руками за его запястья, сжимает ровно в месте, где свежая рана, но Регулус только ощущает, как внутри что-то дернулось неприятно, и не от собственной раны, а от краснеющих глаз, щек, носа, от блестящих слез на лице. Душа в агонии просит свежего воздуха и спокойствия, которого нет в тесной ванной комнате с мерцающей желтым огнем лампой под потолком. Сириус хватается за руки, а Регулус ждет рывка, уже готовится, но вместо этого хватка просто слабеет, ватное тело обмокает в его руках, голова падает, и Сириус жмурится еще сильнее, отпуская одну руку, чтобы стыдливо прикрыть лицо и попытаться вновь отвернуться. Тогда у Регулуса сердце перестает биться на долгий, долгий момент. Он прижимает Сириуса к себе, пока тот не отстранился, пока не убежал. Чувствует хватку мокрых рук на его спине. И знает, что Сириус не сможет почувствовать его сердцебиения. Не потому что у старшего брата явно учащен пульс и тело в ужасе, как и все прочее, потому не замечает движения, а потому что Регулус теряет связь с тем миром, в котором Сириус ломается и плачет. Регулусу кажется, что он сам уже — неживой. И единственная реакция — старая, знакомая тошнота. Осознание приходит молотом по голове. В этот день они могли потерять Альфарда. Были бы похороны, одни из многих. А жизнь бы дальше пошла. И надо было бы идти с ней шаг в шаг. От одной мысли кровь в жилах стынет и жизнь внутри останавливается. Ведь если с Альфардом что-то случится — кто поможет устоять на ногах? Кто помирит их между собой, позволив стоять, прижавшись как загнанный зверь? Кто укажет путь до дома, кто проведет к его порогу и скажет: «оставайся» или «возвращайся». Если бы Альфарда не стало — что случилось бы? Пришлось бы самим, как всегда и следовало. Из основателей Альтаиса остался бы только Чарльз. Единственный из четырёх. И Регулусу самому становится плохо. Слезы предательски собираются в глазах, но он их сдерживает всеми силами, только чувствует, как влага собирается под сомкнутыми веками и растворяется, не находя выхода. Горечь рассасывается, набегая волнами, но напираясь на блэковское упрямство, хоть где-то пригодившееся. Он не позволяет себе рассыпаться, пока от Сириуса отлетают частицы. Пока он пытается удержать старшего брата, который держался так долго, от полного краха. Регулус не может утешить — может только держаться его, как балласт. Внутри, где-то глубоко, трепещет больно. С этим сжиться невозможно. Невозможно не думать о совершенных ошибках, о лжи, и всем, что умолчал. Регулусу даже кажется на момент, что он готов — готов рассказать о всем, о чем умалчивает. О крестраже. О Саверьене. О том, что Кайд, возможно, все уже знает. Об Эдгаре Таллемане. О яде василиска. О том, как с каждым днем становится все тяжелее. О каждой мысли, которая несет в себе желание прекратить все сиюминутно. И попросить прощения. За все, что было натворено. Даже за Грюма. Даже если Сириусу плевать. Но слова, как обычно, глохнут на самом подходе. Это не тот момент. Не тот день. Нужного момента может не настать, но Регулус… молчит. Рука гладит черные, спутанные волосы, и запах Сириуса — родной, почти как из детства, пробивается к раздраженной коже, с которой Регулус всю гниль и пыль смывает по несколько раз за один поход в душ. Она смешивается с тем осадком, который Регулус носит в себе. На одежде, в кожных порах, в сердце. Запах холода, плесени и гнилой травы. Запах смерти и злобы. Запах смога и человеческого пота. Оскверняющие саму душу запахи стали его частью, а Сириус по прежнему из другого мира. Как ушел, так и не вернулся. И сквозь толщу недосказанного он обнимает младшего брата в ответ, лишь пытаясь приоткрыть свою вселенную тому, для кого трактовки понятий «жизнь» и «свобода» в корне отличаются от тех, к которым привык Сириус.***
Скомканные бумажки укладываются в смешной маленький рядок дрожащими руками. Под ними все еще ощущается Сириус. Дрожь в плечах. Вытянутая фигура Сеппо Соммерсета на стуле бодра и весела, ему, как относительно свежему приспешнику Альтаиса, все до сих пор в новинку. Город, английские обычаи, люди. У него сильный акцент несмотря на то, что язык знает в идеале. И чистые голубые глаза без ресниц, или, как максимум, с очень светлыми ресничками, всегда смотрят с любопытством. — Не думаю, что здесь много важного, — бросает Регулус. Ему интересно, как Сеппо сохраняет веселость. Почему он такой. Почему не поддался вселенский скорби, ведь правильней, что когда что-то случается, даже микроскопическое, ничтожное по меркам вселенной, мир должен погружаться в траур. — От вас здесь все важно, — отвечает Сеппо, принимаясь разглаживать смятые листы. Он обращается на «вы» и так, словно Регулус на десять лет старше нынешнего себя, — каждый обрывок может однажды стать важной деталью общего пазла, — здраво рассуждает он. Но то слова Альфарда. Весь Альтаис безвольно живет по его неписаной методичке. По распорядку, указанному лидером. Лидера могло в этот день не стать. А если бы Регулус не повалил Беллу наземь, якобы спасая от летящего в их сторону заклятия? Фортуна ему улыбнулась, когда летящий огненный волшебный снаряд был запущен в их головы именно тогда, когда Регулус помешал коллеге в выполнении поставленного «плана». Так благородно спас жизнь себе и кузине, пригнувшись прямо на глазах у Рудольфуса. Заклинания Беллатрисы всегда долетают до адресата, даже если разделяют их десятки метров. Смерть долетает как отпущенный на жертву ястреб: быстро и неумолимо точно. Сеппо смотрит на бумажки недолго, как Регулус и прогнозировал, но собирает в папку, складывает аккуратно, благодарит и советует отдохнуть как следует. В доме по прежнему пустынно и тихо. Сириус, окончательно отмывшись, вырубился на своей кровати, скомканно что-то пробормотав напоследок. Регулус два раза переспросил, третий не стал — сделал вид, что понял. И теперь стоял один, не зная, куда себя деть. К себе в комнату идти — на встречу к тоске, которая сожрет заживо и не оставит ни единой целой косточки. Искать кого-то бессмысленно. Если Меда не здесь, значит, с Нимфадорой. Нимфадору Регулусу видеть нельзя. И Регулус остается на кухне один на один со стуком настенных часов. В миске под салфеткой находит соленые сухари и жует их, оглушая себя хрустом. Это единственная еда, которая способна поместиться и остаться в совершенно пустом желудке. И запивает даже не чаем, а простой водой. Нет сил на поиск заварки и ожидания, нет сил кипятить воду, а после — остужать. Удивительно, как боли в желудке по прежнему удел Сириуса, а не его, Регулуса. Но у Регулуса свои уделы. Он замирает у кухонной столешницы на долгие минуты, забывая, как шевелиться телом. В голову лезут детские воспоминания, разбуженные внезапным срывом Сириуса. Вспоминаются давно забытые запахи, события из далеких дней. Нет, даже не события — ощущения. Странное желание оказаться там, в тех местах, где не существовало повзрослевшего Регулуса. Такого замороченного, с таким тяжелым, невыносимым характером и еще более тяжелой, несносной головой. Соль на языке растворяется и голод, проиграв, все же отступает. Вода на вкус была сладкой. Внезапно наступившее спокойствие, если то можно было так назвать, нарушилось характерным хлопком в отдалении, где-то на улице, за окном. Регулус вздрогнул, отрываясь от столешницы, моментально вытянулся, выглянул в черное окно, но ничего не увидел, кроме сухих кустов и синего снега, превращающегося в лед. Минуту спустя затараторила в коридоре оживлённая французская речь — в гомоне мужских голосов слух ухватился за яркий голос Камиллы, лопочущей на своем родном, от которого так долго открещивалась. Эжен Дюваль появляется первым, бросает короткое bonne soirée, подмигивает, машет рукой и поправляет распушившиеся золотистые волосы, и тут же исчезает в следующем проходе. Морис с Рулом вовсе прошмыгивают мимо, даже не заглядывая в большой зал, и Камилла чуть не унеслась за ними, только ее острое чутье не позволило решить, что чужое одинокое присутствие за спиной — просто игра воображения. Она влетает в комнату широкими шагами, но руки по старой привычке держатся по швам. Остатки выдрессированных повадок. Первое правило — не махать руками. Вот и не машет порой. И выглядит такая походка комично. На красных щеках зимний румянец и голубые круглые глаза тоже чуть покраснели — холод ей не на пользу. Еще и шмыгает, словно в носу водопад. По озарившей бодрое свежее лицо улыбке Регулус понимает — Камилла не знает. Она не Сольвейг, чтобы игнорировать смерть родного. И в очередной раз в Регулусе все холодеет. Он не собирался становиться тем, кто передаст новость о смерти родного, хоть и ненавистного, брата. Даже не думает, что пойдет дальше. — Как Альфард? Ты был у него? — спрашивает она, — Нам передали, что у них было жуткое несчастье… — совершенствуя язык, Камилла порой говорила уморительные вещи. «Жуткое несчастье». Да уж. — …но все обошлось? — Да, обошлось, — кивает он, впечатываясь обратно в столешницу. Пальцами сжимает край стола, больно упираясь в холод. — Ты был уже у Альфарда? — Нет, — Регулус отвечает односложно, а взглядом бродит по лицу кузины. Задерживается на глазах, на выцветших веснушках, почти не видимых за румянцем, на коротких волосах, прикрывающих чуть торчащие уши, — Чарльз сам, похоже, не выходил. Я все отдавал Сеппо. — Понятно… — она открыла кран, пустив теплую воду, и сунула руки под нее, — а мы были в Хассоксе. Ну и дыра! Темнота, людей нет, зато порталов натыкано… с аврорами вычищали. Надо же было застрять там! Я так рада что все обошлось. У наших же точно потерь нет? — она бросает один-единственный обеспокоенный взгляд за вечер. — У наших — нет, — говорит Регулус. Вода выключается, Камилла отряхивает руки в раковину, а остатки воды вытирает о штаны песочного цвета. Хмурится. Считывает интонацию, смотрит на его лицо. Пока Регулус снова готовится к удару. Не физическому. Но потенциально куда более болезненному. — А у ваших? — спрашивает она сухо, членораздельно. Словно догадывается. Регулус знает, кто сейчас встает перед ее глазами. Какой человек ее волнует. Кто может ее волновать там, среди покровителей тьмы. Он не может сказать «никто», или «никого из важных». Не может соврать «ты не знаешь его». Потому что до нее все равно дойдёт, и тогда — тогда — о, Мерлин, как сильно может все ухудшиться. Регулус приходит к выводу — сам виноват, что снова оказался под эмоциональным ударом. Сотым по счету за день. Но кто он такой, чтобы раскисать? Но как есть. — Регулус, — говорит она с напором, рука ложится на край раковины и сжимает. Ей уже все понятно, осталось только подтвердить. Регулус мысленно дает себе пощечину и заставляет вернуться в чувства, понимая, что не может позволить себе расклеиться в этот момент. — Ивес погиб, — отвечает Регулус и сам ощущает внутри зыбкую пустоту. Видит, как дрогнули глаза у сестры, как она моргнула — раз, второй, третий. Неестественно плотно сжались и без того тонкие губы и взгляд уперся сквозь куда-то, сквозь стену за его спиной. Сквозь весь мир. Ее лицо по-странному изменилось. Не в цвете кожи, не в выражении. Просто стало чужим — далеким, незнакомым. И в то же время, впервые Регулус увидел в нем схожести с чертами, выступавшими на восковом лице Ивеса. Форма носа, светлых бровей, острого решительного подбородка. В нечитаемом взгляде проявлялись тени родства, до этой минуты совершенно сокрытые. Она отшатнулась от места, где стояла, и Регулус другонул, подумав, что у Камиллы подкашиваются ноги. Но нет, она стояла уверенно. Однако пара шагов, сделанных чуть в сторону, были шаткими, как на костылях. — Камилла, — глухо обратился к ней Регулус, но она перебила. — Молчи, — сказала она, потупив взгляд, — все нормально. Регулус сжимает столешницу с таким усердием, словно хочет проткнуть ее пальцами, которые уже начинают изнывать от неподвижности. Его всего выворачивает от этого тошнотворного дня, но — он готов к возможным слезам Камиллы, он ищет их, предугадывает в уголках честных васильковых глаз, готов дать поплакать на своем промокшем насквозь плече, но пока не видит ничего. Только чувствует, как ей становится чуть труднее дышать, и все. Ему, впрочем, тоже от загустелого воздуха вдохнуть тяжелее. Если ей слова не нужны, если приказывает «молчать» — Регулус ни слова не проронит. Весь последний альтруизм, которого в нем было не так много по жизни, был соскоблен со спины костлявыми пальцами старшего брата. Регулус никогда не поменяет мнения, что брат Камиллы — тупоголовый, недалекий урод, опасность для человечества, угроза для жизни. И Регулусу, силы которого оставляют окончательно вместе с утекшим с остатками воды из чашки в раковину адреналином, Ивеса совершенно не жалко, как бы не грузили своей живописностью и колкостью картины его мертвого лица. На восковые тела Регулус за последние годы насмотрелся сполна, и пора бы к ним привыкнуть. Только в серьезном лице кузины он по прежнему видит трупный лик. Будто Камилла сама уже мертвая. — Сам виноват, — ее голос дрогнул на последнем слоге, — Ивес. Сам. Виноват. Она сглатывает и осматривает комнату. Беглый взгляд касается плиты, часов в тусклой округлой раме, дориной поделки-безделушки, висящей на ручке жужжащего холодильника. С языка Регулуса очереди ждут слова: «Мне жаль». Мне все равно жаль. И это самая, самая большая ложь. Большая, чем ложь семье и Темному Лорду, чем ложь о крестражах. Но которая болезненно ощущается, как противный щипок кожи изнутри. Головой расчитывается как ложь. А болезненная точка сильно ниже, под горлом, к ребрам. Странно. Эта формальность должна относиться к Камилле, но как ее не подвязывать к смерти Ивеса, о которой Регулусу, как он теперь точно знает — не жаль. Все таки, не жаль. Как бы ни кололо. И, однако, он ее брат. Камилла не ждет слов. У нее самой не остается ни единого шанса произнести хоть что-то, голос иссяк. Но она стоически держится, не позволяя слезам даже слегка намочить глаза. Сольвейг номер два. Камилла кивает. Коротко. Как принятие, благородная стойкая благодарность, и короткое, бессловесное прощание. Разворачивается, обходит стул, едва не задевая его бедром, и удаляется, укорачивая свой обычно широкий, задорный шаг вдвое. Но, тем не менее, уходит быстро. И Регулус ощущает себя последним уродом, словно собственными руками задушил своего кузена.***
Декабрь не радовал. Промозглый ветер умудрялся пробиваться сквозь толщи утепленной одежды. Либо так нарушилось кровообращение в организме, что даже человеческое дыхание около уха казалось коже неприятным. Регулус отрабатывал провал, в котором не было его вины. Просто потому что так захотел Рудольфус, просто потому что у него было плохое настроение, а Регулус, по рудольфумову никогда не скромному мнению, не занимался ничем полезным. Отчасти он был прав — в Академию Регулус наведывался только для отчетов и сдачи плановых работ, написанных на коленке, как под копирку, статей, а на собственные псевдо исследования не хватало ни сил, ни времени, ни навыка; привычные книги перестали интересовать, и единственное, что приносило удовольствие — сон. Незаметно для себя часть обязанностей Крофорда, скинутые на Регулуса, он перекинул Снейпу — ведь тот так хотел признания и работы, – а сам Регулус, хоть и держал ухо востро, спал на ходу и пытался прощупать в холодных зимних слоях безнадеги хоть что-то, что могло бы порадовать. Малфой-мэнор встречает величавой, торжественной тишиной. Стены пужатся от своего богатого наполнения — от новых дорогих картин и гобеленов. Под потолками, где к резным антресолям вели вычурные лестницы, сростались витиеватые орнаменты с лозами экзотических растений. Каждая полка обросла новинками, привезенными гостями и друзьями из других стран. Дом в своей искусственности пылал роскошью и холодно обжигал полным безразличием. Стены родного Гриммо казались на этом помпезном фоне нищими, но, удивительно, более приятными. В большой комнате для совещаний, где протягивается длинный белый стол с позолоченными вставками, стояли вазы с округлыми лилиями ледебура. Большие цветки понуро склонили свои пышные головы и выглядели грустно, а пахли и того хуже. Запах стреляет в нос и щиплет, препятствуя дыханию, и Регулус дышит через раз. Он скрестил ноги, сомкнул под столом руки, и закрытая поза мешает ему вживаться в роль невозмутимого посредника. На лице под стать дому искусственно вырисовывается невозмутимость. Небрежность в волосах способствует поддержанию нейтрального вида — Регулус здесь не более чем советник, и то, полномочия его не выходят за рамки немой оценки крепкости чая, который подает невидимый слуга. Крофорд, выпущенный на работу как на долгожданный карнавал-маскарад, светится изнутри. Регулус хочет увидеть в этом безупречном свете пятно, кляксу, что-то, что выбьется из общего порядка, напомнит о допросе, о «Веритасеруме», но ничего не видит кроме слепой преданности и слабонравного подчинения. В комнате собираются люди — почти те же, что двое суток назад. Один из тех безликих, которого Регулус, однако, узнает, был пойман двое суток назад, но отпущен по причине отсутствия веского резона для ареста. Другого нет, его судьба Регулусу неизвестна. Вместо пропавшего новое лицо. Мясистое, с выраженной носогубкой. Хитрые глазенки почти не моргают, и приподнятые у концов брови создают на лице несходящую подлую гримасу. Регулус замечает на себе его ползающий взгляд на протяжении всего вечера. Кто-то задевает его ботинком под столом. Регулус не знает, кто, но почему-то думает на того самого неморгающего мерзавца, сидящего так кстати аккурат напротив него. Регулус не пропускает мимо ушей ни единого слова, но он растерян. Люциус, от которого Регулуса отделяет один только Крофорд, тоже чем-то пахнет — чем-то цветочным, недостаточно женским, но и в то же время — сладким и мягким. Запахи, как гомон людей в болтливой толпе, переплетаются, превращаясь в ужасный коктейль. Волосы у Малфоя побелели еще сильнее и отросли до груди, блестящие, как у шелковистого терьера. Люциус сам как избалованная собака из рук щепетильной хозяйки — ни одного лишнего движения, взгляд понимающий, но лишенный полного осознания. И тема разговора старая — поставки. От которых ящики хранилищ Лонгфильда уже ломятся. И все ради того, чтобы переправлять контрабанду подпольным зельеварам. — И, все же, вашим людям стоит проявить хоть каплю уважения и явиться на встречу лично, все-таки не забывайте, с кем вы дело имеете, — Люциус скрестил свои длинные ноги в остроносых ботинках. Светлые брюки натянулись на худых бедрах, он властно опустил на них свои тонкие, не державшие даже пера в последние месяцы, руки. — Я вам это говорю как один из ближайших к нашему Лорду людей, — протянул он с безмятежной мягкостью. Люциус даже не носил формы. Регулус не видел его в рабочем обличии несколько месяцев. Конечно, не его фасон. Не его стиль. А сидевшие за общим столом переглянулись. — Нам определенно стоит как минимум… выбирать места получше, чем то, — крякнул один из них. — Да, это вы верно подметили, — с издевкой ответил Люциус, — поэтому я считаю, что имею право разделить главенство в этой работе с вашим начальником. Послы переглянулись между собой, словно мысленно на своем языке обменялись мнениями. Уши Регулуса цеплялись за обрывки фраз, фиксировали их, пальцами на ладони под столом он отбивал ритм, стараясь запомнить по слогам имена, которые звучали в комнате. Но мысли уплывали. Он глазами исследовал интерьер. Вещей было все больше. Растения, которым предназначалось наполнять высокие, просторные комнаты жизнью, выглядели искусственными. Канделябры, ежедневно начищенные до блеска эльфии, все равно темнели. Но хуже внешнего облика дома, собиравшегося из сотен, тысяч предметов, хуже всего был запах, пробивающийся сквозь толщи пока что ароматных цветов. Омертвелый запах, затхлый, словно из опустошенного смертью террариума. Запах, что витал по углам Лонгфильда. Регулус, дышащий этим более года, природнившись к тому ландшафту и той среде, сам стал частью общего террариума Лорда. Ему казалось, что одежда, которую он скидывает в стирку с одержимой частотой, пахнет той самой сыростью, холодом. Пахнет Лонгфильдом. Пахнет пещерой с инферналами. Так пахло, когда острие кинжала, окутанное ядом, входило в самое сердце крестража. Теперь, перебиваемый сладостью, запах витал и в Малфой-мэноре. Регулус долго здесь не был. Только успев перешагнуть порог, он почувствовал, что жизнь в особняке остановилась, и был прав. Не было детских игрушек, не было болтовни и — не было Нарциссы с Драко. Регулус сразу понял, зачем цветы, зачем их опрыскивают и принуждают жить, почему малыша Драко в доме нет, почему Нарцисса увезла его на континент. Регулус держит эти детали в голове. Теперь он не может перестать чувствовать этот запах еще более остро, более ясно. И внезапно задумывается: почему у Лестрейнджей, где он жил не один месяц, этого запаха почти что нет. Если нет вовсе. Регулусу долго кажется, что он параноит. Но чувство тревоги его не отпускает. Его держит. Он цепляется за запах, как поисковая собака, но сидит на месте. И, когда на свежий воздух выходит, в голове постукивая ритмичные, однообразные фамилии и названия улиц, долго не может избавиться от тошноты.***
В Альтаисе жизнь вправляется в нужное русло под давлением десятков рук. Регулус, которого в доме прописали, не может приходить туда по прежнему с пустыми руками, все равно что гость, считает необходимым принести подарок. В этот раз — очень скудно. В этот раз груз куда больше в его собственной голове, чем в потайных карманах. Он бы так и мог признаться: нужно проверить Малфой-мэнор на наличие темных артефактов. Мысль — легче легкого. На деле — … На деле Регулус знает, что делать лишнее — не надо. Не надо, чтобы Альфард, и без того измученный, переживал за шкуру племянника. Не надо, чтобы у Андромеды на шее был еще какой-то ребенок, помимо Доры. Не надо, чтобы Сириус, разбитый последними неудачами, чуть не потерявший дядю в собственных руках, покрытых его же кровью, думал о крови Регулуса. Это был длинный, длинный список. Регулус сам, перепуганный до чертиков тем, что случилось с незыблимым столпом Альтаиса, самым умным, спокойным, здоровым и рассудительным человеком, на какое-то время присел. Остудил пыл. Видел, как Грюму с насмешливым взглядом передают жалкий клочок бумаги с именами, на который он даже не взглянул. В такие дни ничего не хотелось — ни впереди экспресса бежать, ни места под солнцем искать. Хотелось слиться со стенами, превратиться в одну из стен, в плинтус, в кирпич, и веками не высовываться, лишь бы не накликать новых бед. Но беда кличет себя сама. — Мы не сидели сложа руки, знаю, тебе сейчас вообще не до этого, но мы нашли еще несколько вариантов, чтобы уничтожить это дерьмо, — шептал Барти, когда они удалились достаточно от первого этажа, — ты его с собой так и таскаешь? — Барти… — Регулус безвольно тянулся за другом, тащившем его в свою комнату. — Давай мы уберем его куда-нибудь… Не знаю, на чердак. Там высоко, не дойдет, никто не поймет…. — Барти, стой, — Регулус пытался достучаться — дошептаться — до Барти. Но Барти беспардонно вталкивает Регулуса в комнату, почти хлопает дверью, но оторопело замирает, когда ее кто-то дергает в другую сторону, открывая. Пандора. — Это точно сработает, — говорит она, влетая в комнату и закрывая своим весом дверь. — Нет, нет, остановитесь оба, — взмолился Регулус, под спиной ощущая холодную стенку узкого шкафа. Барти с Пандорой встали по стойке смирно, чуть не вытянув руки по швам. — Что-то случилось? — спросил Барти, — С крестражем? Кто-то узнал, что мы его… Барти побледнел и приложил все усилия, лишь бы устоять на ногах. — Нет, нет, никто не узнал. — убедил Регулус, сцепливая руки за спиной и находя опору для себя в шкафу за собой, — не узнал, что это мы. Пока. — Но это связано с ним? — вступила Пандора. Регулус кивнул, задаваясь, почему не сказал о содеянном раньше. Вспомнил, что, по большому счету не помнит, когда в последний раз оставался с Пандорой и Барти один на один. — Так что с ним? — дёрнулся Барти. — Да все, — устало сказал Регулус. Он не так представлял свое объявление об уничтожении одного из хранилищ души человеческой. — Что — все? — Барти шагнул вперед. — Нет крестража, — сказал Регулус, и Барти побледнел еще сильнее, — Избавился я от него. Недавно. Сам. Регулус сказал все это, не глядя им в глаза. Смотрел куда-то в пол. — Ты его… уничтожил? — едва шевеля губами, спросил Барти. — Да. — И…как? — Долгая история, много пришлось искать, доставать, и вообще… — Нет, — остановил его Барти. — Последствия. На тебе ничего не осталось? Регулус задумчиво отвел взгляд в сторону, посмотрел в окно, где игра света заставила ночную тьму зловеще позеленеть. Повел плечом по привычке, сгоняя фантомный спазм в мышцах спины и шеи. — Нет, не думаю, — ответил он, — Я бы сразу понял, если бы что-то произошло. — Ты многое упускаешь, когда дело касается тебя самого, — созидательно сказала Пандора. Руки ее, крепко сцепленные за спиной, были спрятаны, чтобы не было видно дрожи. Но все ее тело мелко подраговало, было видно, как она сдерживала себя. Как держалась. Каждый в комнате держался по своему. Барти смотрел на него сверху вниз, казалось, он вырос еще на несколько голов, и Регулус невольно сжимался под неумолимым напором карих глаз. И оттого Регулус глаза свои прятал, изучая пол, ботинки, свои худощавые, жилистые ладони с мозолями и царапинами. Не так все им троим представлялось. Уничтожение крестража — ничего себе история! Но… — И что теперь? — резонно вырывается у Барти, да так опустошающе, что кажется, словно кусок мяса вырвали прямо из груди. Потому что Регулус стоял, уже к тому моменту отшатнувшись к высоком комоду и облокотившись устало спиной о него. Позвонки упирались в жёсткое дерево, и как ни пристраивайся, стоять было неприятно. Ответа у Регулуса не было на этот вопрос. — Ничего, – буркнул он, чувствуя прилив отчаяния, который, однако, душил в себе собственным руками, — дальше искать. Узнали как-то о медальоне, и о другом, может быть, узнаем. По крайней мере, Дамблдор тоже не просто так со своим Орденом противостояние поднимает. Может, сделает что нибудь. Один крестраж у него точно уже был. — Может, он его уже и уничтожил? — с надеждой спросил Барти. — Может, — без эмоционально и безразлично ответил Регулус, по прежнему продырявливая плинтус взглядом, — и надеюсь, Воландеморт узнает об этом. Чтобы он перестал подозревать волнения среди своих. Регулус сорвался, — поморщился, — но тут же поспешил убрать с лица намеки на дискомфорт. Любое проявление эмоций болезненно, любое движение отдается в голове. Не болезненным импульсом, но уродуя рассудок сквозной мыслью. — Мне к Грюму надо, — досадливо звучит в и без того печально обстановке. Регулус впервые осмелился поднять голову и пожалел, поскольку ни разу не понял, что за выражения на лицах у друзей. Радость? Обескураженность? Недовольство? Чувствуют, что он что-то не договаривает? Если бы только Регулус знал, что ему еще нужно до-го-во-рить. — Иди, — сухо говорит Барти. И тоже как-то неестественно. Может, это все — дурацкий сон? Сейчас Регулус проснется. Крестраж под подушкой будет крепко сжат рукой, его острые грани оставят краснеющие отпечатки на ладони, Альфард будет сидеть на своём стуле за столом и читать провокационную подпольную газету, сжимая в зубах сигарету, будет плеваться от глупости и бормотать, что нет правды в этом мире, дневник Таллемана так и не будет отдан в руки своего полноправного владельца, и Барти с Пандорой будут как одержимые искать ответы на вечные вопросы. Но, выходя из комнаты, проводимый нетрактуемыми взглядами, Регулус перед собой встречает вполне себе реального человека. Это Чарльз. Шел куда-то. Не к ним ли? — Я как раз за тобой, — читая мысли, говорит Клеменс. Регулус устал задирать голову, в ожидании, когда же он наконец-то вытянется. Он не нацелен догнать шпалу-Сириуса, но достать до Альфарда… Видимо, тоже не судьба. И он не смотрит в глаза Чарльзу, оставляя свой взгляд где-то на его едва щетинистом подбородке. — Как там Альфард? — он слегка пнул ногой дверь, с щелчком убеждаясь, что Барти с Пандорой отрезаны на какое-то время от его мира. — Уже лучше. Но ближайшую неделю точно пока не встанет. Зайдешь к нему? — формальная беседа, формальный разговор, и даже от него Регулусу тошно. — Зайду, — ответ незамедлителен, но бурное воображение, рисуя лежачего, обездвиженного обезболивающим Альфарда, снижает настроение еще на несколько делений. Они проходят несколько шагов по коридору, после зачем-то останавливаются, и от нечего делать Регулус опирается плечом в стену. — Что, скелет совсем уже не держит? — шутит Чарльз, поправляя очки. Регулус хочет рассыпаться на атомы и рассеяться в воздухе. От последней рудольфовской взбучки у него болят мышцы и кости ломит. На ногах стоит, но душа из тела будто просится вон. — Держит, — Регулус медленно оттолкнулся от стены и снова тяжело зашаркал, оставляя за своей спиной Чарльза. Кулаки были погребены глубоко в карманах, а душу сжирала такая тоска, что, казалось, вот она — плата за обманчивую свободу и смерть сепарированной души. Где было то ликование? Где было то сладостное предчувствие выигрыша, от которого коленки сводило щекотливой дрожью? Они остались в пепельной грязи и токсичных черных лужах после очередной бессмысленной битвы, и даже не поспешили за тем, кто их так страстно желал. От увиденного у Регулуса моментально срабатывает в голове тревожный сигнал. Что то звонко щелкает и отлетает внутри черепной коробки россыпью обжигающих искр. Тревога приняла это обличие, да и пусть. Он стоит в дверях, как непрошенный гость. Его и в самом деле не просили, и он в самом деле гость. Разве что лицо Альфарда чуть оживается, сам он чуть елозит на кровати, словно хочет приподняться на локтях, а после морщится, видимо, от боли. Регулус не очень знает. У него все замедлено в десять раз и в том числе — мышление. Поэтому он даже не соображает попросить Альфарда перестать строить из себя героя с высочайшим боевым порогом. Тем более, что это все дяде не по статусу. У него в волосах малочисленные, но серебряные нити, и на исхудавшем на фоне травмы лице морщины ужасающе старческие, а Альфарду даже сорока лет нет еще. — Выглядишь лучше, чем Сириус с перерезанной глоткой, — говорит Регулус, так и стоя в дверях, сложив руки перед собой, игнорируя вырвавшуюся изо рта мерзкую полушутку. — О, это мне приятно слышать, — усмехается Альфард. От минувших потуг на его лице улыбка смешивается с остатком дискомфорта. Мышцы всего тела напряжены, и Регулус это чувствует даже на расстоянии. — Но спроси у Чарльза, как я выглядел еще когда… — Я воздержусь, — перебивает Регулус, и Альфард тактично замолкает, косо хмыкнув себе под нос. А потом смеется. Мягко, но сдавленно, будто грудь под грузом, лишенная воздуха в полном объеме. Но даже этого достаточно, чтобы на безжизненном лице Регулуса возникла улыбка. Небольшая и не очень заметная, но явно смягчающая лицо, явно расслабляющая на йоту. И, как бы он ни тянул уголки губ кверху, ведь что за дело, светить кислым таблом у койки человека, которому едва-едва удалось разминуться со смертью, но улыбка нормальная не рождалась. — Сядь ближе, не стой как бедный родственник, ей-богу, посмотришь на тебя и жить не хочется, — и Альфард хохочет в меру своих сил. Пока Регулус медленно, словно во сне, переставляет свинцовые ноги, подтаскивает хрупкий табурет — не слишком близко и не слишком далеко к кровати, садится, ощущая как дрожат колени, как затылок пронзает забытая боль, упирается локтями в колени, сидит, сгорбившись, смотрит на Альфарда, но не прямо в лицо. Смотрит на чуть грязные волосы, на щетину такую обильную и непривычную, на мятую под черными волосами подушку. Взгляд остаётся на каждой вмятинке на ткани, на каждой пряди почему-то редеющих волос, на дряблой шее, которая вовсе не выглядит так в нормальной жизни. В нормальной, утерянной жизни, где Регулус был свободен смотреть дяде в глаза и не испытывать вины жуткой за каждый день, который он был рядом, но не мог помочь. Что был тот гнёт школьных лет? Детский лепет в устах отца по сравнению с тем, что сейчас бурлило в душе у Регулуса. — Посмотри на меня, — просит Альфард. Интонация совсем иная чем та, с которой он спрашивал о поставках, о позициях, о лордовских новобранцах. Что-то тёплое. Что-то, что успокаивало, шепча на ухо четыре года назад слова, обещавшие всё. Регулус нехотя поднял глаза, встретился взглядом, замер. Мерлин, как постарел Альфард. Издали он и не разглядел сразу, но вблизи… Вблизи все было иначе. Словно дядя неумело воспользовался маховиком времени и накинул себе добрые десять лет, при том что всегда выглядел моложе. Регулус следил и наблюдал, как свойственно родным людям, которые не видят друг друга день, замечал изменения один за другим. Вот у дяди седина на виске ровно в том же месте будто, как у него самого, только более явная, более нормальная, потому что по возрасту допустимо. Вот при улыбке вокруг глаз морщинки разрослись. То ли свет так странно падает, отбрасывая тень, то ли тело в самом деле стареет, становится более сложным, накопившее в себе опыт лесятилетий, теперь тяжелеет под весом времени. Но все было одно ясно — в нормальной, утерянной жизни так рано люди не стареют. И сразу гадко стало на душе, да так, что хоть вой. — Тебе лучше уже? — спрашивает Регулус, надеясь в очевидном «да», ведь иначе ответить Альфард не смог бы, даже если бы его разрубило пополам. — Конечно лучше, — фыркает Альфард и в этой фразе, кажется, есть и правда, — чтобы мне и стало хуже? Он улыбается. Если бы ничего не болело — обязательно бы подмигнул, подбадривающе хлопнул Регулуса по спине или плечу. Но на своем плече Регулус все еще чувствует жар чужих слез. Тот, кто никогда не плакал, вдруг рыдал навзрыд. Тот, кто говорит, что хуже ему стать не может тоже, наверняка, обманул. Во благо, конечно же. И видно было, что нет у Альфарда сил никаких. Регулус сидел рядом, как кукла, чего-то ожидая. Рассматривая подушку, считая седину. И Альфард молчал. Когда Альфард молчал, все замолкало и у Регулуса внутри. Держаться надо. Бороться. — Ничего не надо бояться, Регулус, — говорит Альфард, и Регулус узнает эти слова ещё из далёкого прошлого, — нельзя бояться. — Я не боюсь, — ответил он, практически веря самому себе. Ведь сейчас, сидя на табурете около слабого Альфарда, глядя, как заострилось от худобы освещенное мягким, ненавязчивым, даже уютным светом лицо, Регулус в самом деле ничего не боялся. Никто не мог ворваться в чуть приоткрытое окно, не мог пролезть в форточку в два дюйма, тем более — разбить окно и пустить непростительное прямо в постель. Нереально. — Но все же, — Альфард запнулся. Его глаза смотрели в потолок, и во взгляде проглядывалась неоспоримая трезвость рассудка, принимаемых решений: — Пока не поздно, Регулус, уходи оттуда. Тишина звонко повисла в комнате, ударяясь о стены маятником вперебой с прозвучавшими только что словами. Регулус смотрел себе под ноги, когда услышал просьбу-приказ, и вместо паркета под ботинками увидел сырую землю, закоптившийся крестраж и окружавшую его гнилую траву. И вскоре он поднял голову. — Что? Альфард смотрел теперь аккурат на него, в лице читалось одно. Определённость. Ясность. — Поработали и хватит, — сказал Альфард чуть севшим голосом, — нужно уходить оттуда. Регулус выпрямился, не сводя взгляда с дяди, и в груди разразилась очередь из чувств. Страх — ярчайшее из них. — Я знаю, что родители тебя запугали, потому я тебе сказал, что бояться нельзя ничего, — серьёзность, с которой Альфард все говорил, тоже пугала, — но ты должен помнить, что за нами люди не последних десятков. Ты сделал многое, но бесконечно это продолжаться не может. Они и до тебя доберутся. Регулус молчал. Он представлял жизнь нормальную. Ту, которой не было. И возможность частичку нее оторвать — вот что вселяло надежду. Но. — Ты знаешь что-то, чего не знаю я? — Регулус не ощутил в момент ничего, что могло бы выдать его нерв. Но вытянулся по струнке он не просто так. — Не больше того, что знаешь ты. — Я ничего не знаю. — Это тебе только кажется. — Я адепт. Меня не выбросят послезавтра. — Тебя уже сажали на веритасерум, — складка между бровей, внезапно образовавшаяся у Альфарда, доказала, насколько все серьёзно, — И это только первый шаг. Такие как ты долго не горят. Все, что крайне эффективно — крайне краткосрочно. Все это понимают. Мы бы могли выжать из тебя все, но тогда мы тебя потеряем. Регулус молчал, сжав сидушку руками. Что он слышал в этих словах? Разочарование? Страх? Хладнокровную стратегию? Что-что-что? Где он прочитался? Срок годности — год? — Это взрослый разговор, но он важен, Регулус. Поэтому тебе нужно все понять. И принять. Ты сам знаешь, что так будет лучше. Но Регулус ощущал себя ребенком, сидевшим на позорном стуле. Он пару раз взглянул на Альфарда, пытаясь понять, что на безропотном лице дяди могло быть выражено. То разочарование, которое слышал Регулус, исходило из его собственного рассудка или неуязвимую интуицию по прежнему не обмануть, и Альфард в самом деле понял, что Регулус ожиданий не оправдал? Хочется забиться в угол. Одна его часть понимает — его голову отводят от направленного в нее смертельного клинка. Но та, что гналась за признанием и работой видит — его списали. — Магия метки сложная, — выдавливает из себя Регулус и это все, на что его язык решается. Потому что спорить сил нет, потому что лучше молчать, чем выслушивать тираду о своей очевидной глупости. И вот все снова такое далёкое. Недосягаемое. И имя ему никак. — Мы все знаем, — говорит Альфард, и делает это убедительно. И Регулус понимает — вопросом занимались. — Поднимись к себе, умойся, переоденься. Поешь и поспи. И не делай глупостей. И это его своеобразное «свободен». В этом всем мозг, как опаленный бредом, слышит знакомые семейные нотки. Он знает, что это обман. Что Альфард прав и надо поесть, поспать, и утром станет проще. Час спустя Регулус хочет, чтобы уже было легче. Не становится. Форма сложена на стуле аккуратно, так, что даже не помнется. Палочка на столе нетронута и несколько часов уже неиспользуема. Ей Регулус не предпочитает пользоваться от слова совсем — следить не хочется даже там, где от защитных чар воздух резонирует. Дым от сигареты уносится в открытое окно, и от холода ужасно каменеют пальцы. От голода во рту привкус ужаснейший. Мятная зубная паста, с которой он прополощет рот, будет долго щипать, а потом покажется, что слизистая сожжена. Хочется забыться. Хочется броситься в омут беспамятства, опьянения, одури, в которых нет места тревоге и ужасу. Но побег кажется неприемлемым. Вся эванская дурь в карманах не носится. Таблетки силу потеряли давно. Идти к Барти в надежде, что в запыленной фляге, спрятанной под кроватью, остался кальвадос, означало признаться, что руки опущены и сил нет. Может, Барти его и видеть не хочет. Не хочет. Или Регулус сам не желает. Видеть. Себя.
