Всё кружится стрекоза

Ханамаки пялится бездумно в потолок клуба — переглядывается с вертлявым синим прожектором, моргает на него бессмысленной морзянкой и укрывается от огней ладонью, распадается на биты и пиксели, втягивает с шумом воздух и возвращается астральным сгустком в подобие телесной оболочки, потому что под боком уже лезут чокаться под очередной тост. Вечер мог бы быть томным и отмеченным приятнейшим одиночеством, но Ханамаки зачем-то потащился за компанию в ночной клуб. Вечер разбился на красное и чёрное, на вспышки лиц и марафон обжигающих глотков, можно было бы отсидеться цивильно под болтовню для галочки напротив пунктика с социализацией, но Ханамаки зачем-то предпочёл напиваться до выкрутасов с дереализацией. Ханамаки зачем-то жаждет обоюдного забытия — забыть самому и забыться для других — Ханамаки зачем-то отучился на факультете литературы и искусства и планировал всю жизнь говорить о высоком, но почему-то говорить хочется о бессвязной ерунде, хихикать глупо и ловить пальцами потешные колечки, разбросанные лазерным проектором по звенящим стенам. Онемевшее тело покалывает, голову рвёт градусами, ритмами и трёхстишиями хайку Мацуо Басё — полёт поэтичной мысли разбивается о смех и шутки о чём-то низменном и пошлом, чужеродность бытия перекликается с таким же отчуждённым телом, чей пульс заменили на вколачивающиеся басы. о, с какой тоской птица из клетки глядит на полёт мотылька Ханамаки возвращается к бестолковой беседе с коллегой с работы — их тут целая компания, пятничная вылазка почти полным коллективом и ещё несколько человек со стороны, Ханамаки общается со всеми понемногу, распивает с коллегой по коктейлю и обсуждает диско, синти-поп и дип-хаус, музыка гудит в кровотоке и бьётся в горле чем-то ритуальным и первобытным, в расшатанное сознание холодом и минором ввинчивается дарквейв — накатывающие волны чёрных вод, настроение и ассоциация, из сумрака сплетённый дурман — разбегом мурашек вяжется на шее петля из обрывочных воспоминаний о чёрных кудрях и чёрных футболках-свитерах-рубашках, о чёрных пластинах браслета и рельефных предплечьях, о металлическом кругляшке в мочке уха, который Матсукава обычно снимает перед работой, а иногда и нет и о боги, какой же ублюдский эффект от какой-то несчастной серьги, посмевшей так бессовестно сочетаться со строгим чёрным костюмом, как будто у людей есть по запасному сердцу, как будто Матсукаве только на руку массовый летальный исход — во всей красе коварная бизнес стратегия находчивого агента похоронного бюро. Ханамаки не чувствует лица — растирает пролёгшую по глазам муть, и смешная плюшевая рука проваливается в пустоту — открывает на телефоне переписку с Матсукавой и жмёт на микрофон, решив наговорить ему спонтанное голосовое. — Привет, Маттсун, я в ночном клубе, — Ханамаки оглядывается озлобленно по сторонам — грохочущая музыка наверняка заглушает его голос. — Я ненавижу ночные клубы, Маттсун. Рядом раскатисто смеются с рассказанной кем-то шутки, на танцполе хоровым ликованием приветствуют смену трека. Голосовое улетает адресату, висит пока непрослушанным, а за ним записывается уже следующее: — Маттсу-у-у-ун, — завывает Ханамаки в микрофон, приклеивается к нему губами, зацеловывает почти, смешливо фыркает и отправляет запись вдогонку к предыдущему сообщению. У бара тем временем столпотворение — бармен устроил шоу с подачей огненных коктейлей, и Ханамаки, до этого мысленно с самим собой договорившийся больше ничего в себя не заливать, глядит на развернувшееся действо с опасным любопытством. — Стаканчик горит, Маттсун, что делать? Это не я поджёг, кого звать, куда бежать? — Ханамаки комично пялится на объятый синеватым пламенем стакан, который одна из девушек фотографирует на телефон. Шмыгает носом и решительно хмурится. — Я выпью это и всех спасу. На этом с голосовыми Ханамаки пока притормаживает — на эффектной ноте, чтобы Матсукава заинтриговался и с тяжёлым вздохом помянул брови товарища. Ханамаки, наверное, немного не в состоянии для цирковых фокусов, но люди вокруг так радостно хлопают и воодушевлённо кричат, и Ханамаки решает буквально — гори оно всё огнём, и спасибо бармену за то, что предостерёг шального экстремала от сожжения собственной чёлки — в один глоток через трубочку, пока не расплавилась, осушает стакан и откидывает голову. Жар вспыхивает на лице, прокатывается от горла и разливается раскалённым вдохом по соцветию лёгких, опустошение накрывает резкое, как упавшая на пустыню ночь, контрастность температур и чувств, от виска до виска что-то коротнуло и отозвалось дрожью в кончиках пальцев. Матсукава отвечает на полуночные послания — выпавший из времени и пространства Ханамаки читает его сообщения спустя где-то час. Матсукава додумался не записывать для него голосовые — мудрый человек, сегодня целиком и полностью отвечающий за мозговую деятельность в их блистательном дуэте — осторожно поинтересовался, про что именно орал ему Ханамаки, заглушённый музыкой, и что конкретно у них там горит, потому что весь остальной бубнёж на фоне чьего-то смеха Матсукава увы не разобрал. Ханамаки глупо лыбится присланным сообщениям, кривится опечаленно — как от сжёванной лимонной дольки — на расплывающиеся иероглифы, отказывающиеся сложиться в такое нужное сейчас присутствие. о, с какой тоской Ханамаки набирает Матсукаве ответ — успокаивает, что никто не сгорел, хвастается выпитым огненным шотом и жалуется на шум. Матсукава удивляется объявившемуся и живому Ханамаки, поздравляет с алкоголизмом и негодует солидарно с клубов, в которых зачем-то врубают громко музыку и ведут себя невоспитанно. У Ханамаки болезненное и невыносимое во всех гранях желание валяться на Матсукаве ленивым разбалованным котом и ему одному на ухо выдавать свои комедийные реплики, но Матсукава сейчас в Сендае, примерно в трёхстах километрах от Токио и в полнейшей недосягаемости для чьих-то там навязчивых хотелок, и Ханамаки гонит от себя прочь странные идеи, перекатывает зажигалку по столешнице барной стойки и залпом выпивает очередной шот. Это как весёлые старты с самим собой — сколько ещё ты можешь в себя влить, пока не примчишь к финишу и окончательно перестанешь определять длину своих же рук, так и норовящих что-нибудь разнести вдребезги. Время как концепт отпадает за ненадобностью, как и восприятие плоскостей и физики, собственного веса и обкатанных на языке слов, будто кто-то большой и незримый подхватил Ханамаки играючи на ладошку и покачивает теперь над сплетёнными орнаментами созвездий. Голову рвёт странностями, возмутительными вольностями и очередным всплывшим в памяти трёхстишьем — хочется на веранде в свободной юкате созерцать хрупкость весеннего мига, ловить лепестки сакуры в пиалу и будто невзначай класть голову на так кстати оказавшееся рядом плечо. всё кружится стрекоза никак зацепиться не может за стебли гибкой травы Ханамаки не сразу понимает, что с кем-то целуется. Как мутный сон, начавшийся сразу с середины — Ханамаки неловко отстраняется и промаргивается в остаточном наваждении. Девушка из их компании — Рэн, то ли имя, то ли кличка — смотрит в недоумении, с проколами в брови и подбородке, фиолетовая прядь очерчивает чёрную косую чёлку искусным завитком кисти. Ханамаки думает — красивая. Ханамаки думает — лишнее, неуместное, чужое до ломоты в конечностях. Ханамаки думает — не то. — Извини, — бросает он, опускает голову и трёт затылок, лохматясь зачем-то и будто пытаясь встряхнуть так внутренний бардак — как стёклышки калейдоскопа, чтобы из хаоса сложился симметричный узор. Он ждёт реакцией презрительный изгиб брови или же пощёчину, но Рэн только вглядывается обеспокоенно в марево чужого не в порядке. — Тебе бы выйти проветриться, — отвечает она, поджимает губы в изломанном сочувствии и касается плеча. — Дойдёшь сам? Ханамаки понимает — с него и правда хватит. Улыбается как можно вежливее — на деле кривит ртом в жуткой ухмылке, но не суть — мотает головой и благодарит за беспокойство — слова тонут в грохоте музыки — слезает шатко с барного стула — тот ещё акробатический трюк и вульгарные заигрывания с неприступной гравитацией — отделяется от стойки качающейся тенью себя же и бредёт сквозь толпу на выход. Протащиться через забитый людьми клуб позволяет широта плеч и рост — Ханамаки чудом никого не сносит и не заваливается в подкосившемся шаге, не нарывается на драку и не цепляет внимание какого-нибудь пьяного дебошира. Героем не в фокусе, ледоколом прямиком к Арктике, аномальным скопищем радиопомех — внезапная духота и собственная тяжесть требуют ледяного глотка ночи по ту сторону задымлённого техно, спасительной смены локаций и напоминания, что мир не ограничивается стенами клуба, под шумок не преломился и не схлопнулся в чёрную дыру, хоть Ханамаки весь вечер только и делал, что гнался за манящим беспамятством. Ханамаки толкает тяжёлую металлическую дверь и выходит на крыльцо заднего двора — парковка для работников, помоечный живописный угол из баков и груды ремонтного мусора в углу кирпичной ограды — запустенье в свете изогнутого фонаря, с лязгом стукнувшая дверь за спиной, отголоски вибраций стучатся навязчиво в затылок, тело так и норовит весело подкоситься и свалиться по диагонали пульсирующего морока. всё кружится стрекоза всё всё всё Ханамаки садится на кафельный бордюр закурить. Зажигалку он благополучно где-то просрал — оставил, наверное, валяться на барной стойке — цыкает раздражённо-досадно и стонет в ладони, расставляет пальцы и смотрит на пожарную лестницу здания напротив — металлический каркас из площадок и маршей, взбегающий зигзагами к крыше, веки смыкаются-размыкаются, ступеньки плавно отлетают от перил, отделяются от дома и самовольно взмывают к небу, чтобы какой-нибудь смельчак без страховки бодрым шагом поднялся к звёздам. всё кружится всё кружится всё кружится Ханамаки достаёт телефон — навязчивая идея позвонить Матсукаве сверлом вкручивается в мешанину мыслей, маячит тревожным красным в лихорадочной круговерти ощущений и пространства, упирается холодным дулом в затылок — щелчок осечки — и Ханамаки срывается, жмёт зелёный значок и выпадает в промежуточную нирвану, пока слушает гудки. — Маттсун, — жмурится и упирает ребро телефона в лоб. — Маттсун, всё плохо. — Что случилось? — Матсукава звучит обеспокоенно, шумы на фоне то ли у него, то ли в раздолбанной ритмами голове. — Реальность уплывает, я ебал, — Ханамаки прикладывает телефон к уху, прижимает настойчиво, будто из раковины пытается выловить шум моря. — Как удержать реальность, не знаешь? Ханамаки не уверен, что бордюр под ним представляет из себя что-то твёрдое — ладонь проводит шершаво по расшатанному и зыбкому, тело выдумало опору для виду, а само мотается ненадёжно и бьётся в мелких судорогах, весёлые конечности хотят непроизвольно гнуться и отмахиваться, разгонять воздух и описывать окружности вместо циркуля. — Сосредоточься на чём-то, — Матсукава сейчас — голос гипнотизёра под раскачанные перед глазами часы на цепочке, диктор любимого подкаста, навигатор в машине, в грозу летящей с обрыва. — Выбери объект и не своди взгляд, представь, что только он сейчас имеет значение. — А как я пойму, что то, что я выбираю, пока ещё часть реальности? — Ханамаки прищуривается, силясь выцепить в небе проблеск рассвета, но бесполезно — ночь будет долгая и тёмная. — И разве хоть что-то имеет значение? — С тобой рядом есть кто-нибудь? — философские вопросы Матсукава игнорирует. — Не-а. Я от всех ушёл, чтобы как раз никого. Ханамаки пытается быть послушным и смотрит внимательно на желтеющий чуть впереди мусорный бак — такая себе зацепка за реальность, да и бак сам расплывается, маячит блёклым жёлтым пятном в гуашевом полумраке и отзывается чем-то тошнотворным в проглоченной слюне. всё кружится стрекоза никак зацепиться не может — Где ты сейчас? Макки? — Я тут-тут. —“Тут” — это где конкретно? — Возле клуба. С торца, потому что на входе постоянно кто-то тусит, то покурить выходят, то на разборки, — Ханамаки озирается мельком, чтобы удостовериться в своём уединении. — Клуб “Амнезия” называется, и это так смешно, потому что, ахах… Я не помню, как вышел наружу, — Ханамаки смеётся хрипло, смех натягивается струной и лопается в нервный всхлип. — Лучше бы дома сидел и переигрывал в “Амнезию”, отвечаю. Щас бы масло для керосиновой лампы искать, а не вот это вот всё. Ханамаки баюкает самого себя — пару секунд, зажмурившись и нырнув в неопрятную темноту со вспышками и цветастым маревом. Задирает голову-болванчик и глазеет, что там наверху — фонарный столб тоскливым изломом дуги и едва различимые на фоне неба провода. — Здесь звёзды, Маттсун. — Расскажи мне, какие они, — Матсукава спрашивает с такой внимательностью и заинтересованностью, как будто ему занятно послушать про любую чепуху — даже про пустые домики без окон, одинокими пеньями выстроенные вдоль размытой туманом дороги, что приснилась когда-то давно и зачем-то помнится. — Беленькие, — Ханамаки чувствует, как его и сейчас клонит в сон — в делириумную отключку с тахикардией, если откровеннее. — Милипиздрические такие. Мигающие искорки чего-то давно погасшего, — Ханамаки с судорожным вздохом роняет голову и прячет в ладони лицо. — Осколки бессмысленной бессмыслицы. Иногда лучшее, что можно сделать — остаться дома. Не отвечать на звонок. Не строчить спонтанное сообщение, сотканное из порывов и хмельного момента. Не думать перед сном о том, как твой лучший друг хваткой одной руки ловит оба твои запястья и удерживает их над твоей бедовой башкой. всё кружится стрекоза никак никак никак — — Говори со мной, — просят в трубке настойчиво. — Я говорю хуету, — отзывается Ханамаки совсем жалобно. — Живу ради твоей хуеты, — в голосе Матсукавы проскальзывают нотки улыбки — тёплые, касаются кожи фантомными солнечными лучами. И Ханамаки, собственно, рассказывает о всякой хуете — о дурдоме на работе и о планах написать заявление об увольнении, о проблемах в токийской съёмной квартире и о разборках с соседом-придурком — которого, к слову, удалось усмирить, потому что Ханамаки умеет быть грозным — о большой беспризорной лохматой собаке, живущей в районе дома Ханамаки и сторонящейся других дворняг, о картине с оленьей головой и купленном наборе чёрных тарелок, о видеоигре и новом вкусе чипсов, о ссоре с Ойкавой и мультике про кельтских монахов, об идее для новой татуировки и дёргающей почке ну или что это ещё может дёргать я без понятия маттсун я не разбираюсь в органах я не врач но что-то явно тревожит бочок — Ханамаки вещает без остановки, хаотично перескакивая с темы на тему и постоянно забывая вернуться к тому, о чём не договорил, суматошный и сбивчивый монолог как способ подавать признаки жизни с обратной стороны звонка — будто при смерти отзываться на зов, из последних сил держа глаза открытыми и сопротивляясь опускающейся на веки темноте. — …Так что я без понятия, чё с этой трубой делать, не ебёт меня, я поставил тазик под раковину и накидал тряпок, потом разберусь, или нет, хуй знает, так и живём, Маттсун, — Ханамаки спохватывается и растерянно смотрит на экран — будто припечатали лбом об асфальт, а он и не понял, сбитый с толку звоном от удара. — Пиздец, я реально полчаса рассказываю тебе про ебучую трубу? Блять, Маттсун, зачем ты меня терпишь вообще? Нахлынуло моментально — какой Ханамаки болтливый, приставучий, нелепый. Матсукава что-то отвечает — видимо, возражает — но Ханамаки не дослушивает, сгибается и сыпется под навалом обрывочных мыслей и отвращения к себе, жмурится до прострела в висок и стыдливо сбрасывает звонок. Не глядя пихает телефон в карман, где тот безответно гудит, в выламывающем отчаянии зарывает пальцы в волосы, топорща чёлку, давит ладонями на глаза и ждёт, пока голову прекратит швырять о стены-прибрежные скалы-ритуальные барабаны, ждёт, что море вынесет его на берег как-нибудь само, ждёт, сам не знает чего. всё кружится стрекоза о, с какой тоской Телефон перестаёт надрываться в кармане, и Ханамаки отдалённо осознаёт, что где-то там его обыскался Матсукава, весь изматерился и изволновался, что даже для их проверенной стратегии “всё на свете свести в шутку и помереть со смеху” это уже слишком, что уже настолько не до смеха, что можно и в блок улететь за вымотанные нервы в пятничный вечер. Ханамаки поднимает голову и попадает под плавно надвигающийся свет — смазанная вспышка распадается на две фары, цифры на номерном знаке складываются в знакомое сочетание, и Ханамаки моргает куда медленнее положенного. Из притормозившей машины выходит Матсукава — в чёрной футболке и чёрных джинсах, как будто ему всегда нужно драматично нарисоваться на полотно ночи — посланник тьмы, загробный жнец в отпуске, скучающий без сделок демонёныш, прячущий по карманам каламбуры и рожки в отросших смоляных кудрях. Ханамаки при виде него окончательно теряет веру в свой рассудок, теряет окончательно опору и заваливается вбок — как будто с него хватит, как будто он увидел лучшее в этом мире и может спокойно отчалить в небытие. Матсукава оказывается рядом мгновенно — ловит и удерживает под спину, пока не встанет на место пошатнувшаяся ось, пока не угомонится вертеться неугомонное стрекозиное тельце. — Эй-эй-эй, — Матсукава опускается перед Ханамаки и ловит в ладони его разгорячённое лицо, фиксируя на себе мутный и отсутствующий взгляд. — Макки? Слышишь меня? Всё хорошо, зай, я здесь, ну-ка посмотри на меня. Ханамаки так не вовремя ведёт с этого дурацкого зай, хотя обычно оно проскакивает мимо уха чем-то обыденным, вроде шуточки между парнями, сыплющими ласковыми прозвищами в голосовом чате сервера — где ещё так нежничать, как не с тиммейтами в дискорде. Матсукава встревожен не на шутку. Ханамаки прислушивается к раннему совету и концентрируется — на лице напротив, на утягивающем мраке кофейной радужки, на аристократичной горбинке носа, на подушечках пальцев, оглаживающих успокаивающе его гудящие виски. — Ты ничего не… — Не употреблял, нет. — Точно? Хуйни никакой не подсыпали тебе? — Если и подсыпали, то откуда ж бы я знал? — Логично. — На самом деле я просто нахуячился безбожно. — Что пил хоть? — Блять, хороший вопрос, — Ханамаки запрокидывает голову — руки с лица соскальзывают на шею, отослав мурашечный прострел между лопаток, и остаются на подрагивающих плечах. — Глушили шотами всё подряд, что-то с виски намешанное, ещё джин помню, название такое прикольное, с сапфирами связано… — Ханамаки валится слегка вперёд, упирается в лоб лбом и пережидает пляски белёсых искр под веками. — Вообще всё в провалах, я, наверное, вырубался прямо за стойкой. Пару часов вечера вообще не помню. Я могу быть маскотом этого ебанного клуба, оправдываю название всеми силами. Ханамаки отшатывается назад — весь неустойчивый и дёрганный, вялый и беспокойный одновременно — прищуривается на Матсукаву недоумевающе, только сейчас начиная осознавать его присутствие. — Как ты вообще здесь оказался? — Мне не понравились твои утренние сообщения. — А что с ними не так? — Хуёвые они, — бросает Матсукава безрадостно. Отводит взгляд в сторону, злится на кого-то незримого в темноте. — Настроение, как будто ты собрался станцевать брейкданс на краю крыши. Ханамаки моргает. Медленно, чтобы картинка пошла волнами — помехами по экрану, встревоженной болотной мутью и поднявшейся со дна тиной. — Кто едет в другой город из-за странных сообщений? — Я, — Матсукава хмурится, и нос при этом потешно морщится, будто он важничает. — Скажешь, что зря? Ханамаки хочет позорно захныкать. Матсукава ведь тоже феерия ходячая: не донимал сообщениями и не требовал голосовых, чтобы по интонациям поставить диагноз, а просто сел в машину и погнал в соседний город — лично взглянуть со всей возможной комичной строгостью и осуждающе нахмуриться, а тут вдруг в Ханамаки проснулся тусовщик, и вот уже ехать пришлось не к нему на адрес, а на вбитую в навигатор метку с названием клуба. На права Матсукава сдал ещё во время учёбы в университете, машина же ему понадобилась больше для работы — только разъезжает он почему-то не на служебном катафалке, не обвешивает его гирляндами и не угоняет по вечерам пятницы, чтобы скататься в гости к другу, в пунктуации которого уловил вдруг траурные настроения. — Сколько ты ехал по времени? — Часов пять где-то. — Ты гонишь. — Да нет, реально где-то так вышло. — Да нет же, ты гонишь, едешь быстро, блять, — Ханамаки резко устаёт разговаривать и падает на Матсукаву тяжёлой тряпичной куклой. — Я ж переживаю, охуел? — То-то я и вижу, тебя от переживаний за меня подкосило вон как, — Матсукава обнимает свалившегося ему в руки Ханамаки, сцепляет в замок пальцы на его пояснице и укачивает едва, пока Ханамаки мычит ему в плечо что-то неразборчивое. Ханамаки хочет этот момент заключить в вечность — спрятать под стеклянный шар и посыпать сверху вместо снега блёстками. Хочет говорить без умолку и хочет молчать, уставший даже от шёпота, как после целого дня крика. Хочет воспринимать бытие только в руках Матсукавы, калачиком подле и головой у него на коленях, визжащим дурнем у него на спине, не слушать брошенные в смехе просьбы держаться и не съезжать вниз, ржать ответно куда-то в шею и цеплять ногами заборы. Наверное, они попали в симуляцию — раз никто из клубных за всё это время не выперся через чёрный вход и их не потревожил. Наверное, Ханамаки повезло просто в космических масштабах пересечься в этой жизни с Матсукавой, знать его так долго и даже быть ему важным и дорогим. Матсукава прислушивается к доверительному сопению Ханамаки и легонько его тормошит, спрашивая: — Ты встать можешь? — Не пробовал, страшно. — В машину хоть пересядем, ляжешь там, — Матсукава берёт Ханамаки под руки и медленно тянет вверх. — Надеюсь, не заблюёшь мне салон. — Если уложишь меня тихонько, не… Не взбрыкивая, — Ханамаки тяжело приваливается к чужому телу и с трудом переставляет ватные ноги. — Я буду аккуратен, обещаю, — Матсукава крепко придерживает Ханамаки за бок и уводит от клуба. Ханамаки не смотрит, куда ступает, залипает вместо этого на Матсукаве, загораживающем собой мир и собой же этот мир являющем, и перед глазами мазками затемнённой картины рисуется изгиб шеи, раковина уха и самовольный завиток у виска, всё та же горбинка и нахмуренность, от которой почему-то накрывает защищённостью и уютом. До машины добираются без происшествий — идти-то всего ничего, но Ханамаки и на ровном месте может устроить спонтанный цирк. Матсукава спрашивает у Ханамаки, не затошнило ли его от смены локации — Ханамаки мотает головой и мажет губами по шее, прирастает к чужому теплу настолько, что почти начинает плавиться. Матсукава открывает дверь, ныряет в салон и укладывает Ханамаки на заднее сидение — с обоюдными смешками и со всей щемящей бережностью, на какую только способен. Ханамаки на необоснованном порыве секундной паники хватает склонившегося над ним Матсукаву за руку — цепляется за него потеряшкой, утопающим, безнадёжно больным, смотрит во все глаза и не позволяет ни в коем случае покидать зону видимости. — Скажи… — Ханамаки нервно сглатывает — крошево стеклянное, и в солнечном сплетении что-то ноет и жжёт. — Скажи, у тебя кто-нибудь есть в Сендае? Ханамаки спрашивает то, о чём всегда боялся заговорить вслух. Догадывается, как пугающе выглядит со стороны — если возможно за эту ночь напугать Матсукаву сильнее — олицетворяющий отчаяние и шаткое балансирование на грани. Матсукава круглит глаза в изумлении. Молчит в растерянности всего-то несколько секунд, а по ощущениям — целую вечность. — Нет, — отвечает он с усталым смешком — будто шорох лёгкий безмятежно накатившей волны. — У меня есть ты в Токио. Горе, блять, моё луковое. — Маттсун. — Ты ж не радость моя — ты беда. — Маттсун… — Ну чего ты? — Я бы ёбнулся без тебя, — Ханамаки закрывает глаза — хватка слабеет, пальцы съезжают на запястье и перебирают чёрные бусины браслета. — Прости, что тебе пришлось гнать сюда за мной. Я завтра поведу тебя в… Куда захочешь. Ещё испеку тебе завтра вафли, я научился недавно делать охрененные. А ещё я хочу тебя поцеловать. — Отличный план мероприятий на завтра, — кивает Матсукава одобрительно, готовый отстраниться и уйти. — Реальность, Иссей, ты сказал же, — Ханамаки резко поднимается — лицом к лицу, упирается ладонью в плечо и впивает пальцы, сгребая в кулак складки футболки. — Зацепиться за что-то, что имеет значение. Матсукава замирает — в тенях полумрака, прищур секундный, будто током проскочило и чернильной дымкой заволокло зрачки. Ханамаки подаётся навстречу и ловит губы Матсукавы своими — впечатывается мимолётным движением, но достаточным, чтобы острым потянуло в грудной клетке — лучевидным проколом от ребра до ключицы. Отстраняется медленно и шатко, будто в этом моменте оставил всего себя — в оголённом и сокровенном — улыбается дурашливо, чтобы сгладить углы — и сам же режется о пристальный взгляд, в котором ни намёка на отторжение, а только терпеливое любопытство и что-то ненароком растревоженное — что-то, что поднимает со дна омута чертей. — Этого я не забуду точно, — обещает Ханамаки и обессиленно падает спиной на сидение. Матсукава молчаливо на него смотрит, протягивает руку и гладит по голове — успокаивает и прижимает встопорщенную чёлку — выбирается из салона и закрывает дверь. Уходит вперёд и садится за руль, вбивает в навигатор маршрут до дома Ханамаки, включает негромко музыку и медленно отъезжает от клуба. Кружит по дворовым слабоосвещённым развилкам, срезает полквартала мимо спящих домов и выруливает под наплыв встречных огней, выезжая наконец на большую дорогу. Ханамаки смотрит вверх — как скользят фонари за окном, прокатывая отсветы по салону, как дробится о стёкла неон с вывесок и изламывается фотонами мегаполис, Токио и ток его, в ночи особенно въедливый в кожу. Реальность уплывает — Иссей остаётся рядом.