Интервью навылет

— Сяньлэ, ты не можешь так просто уйти! — шипит на него начальник, когда Се Лянь приносит заявление об увольнении. — В нашей стране рабство запрещено, — внезапно у забитого мышонка прорезается твёрдый голос и непреклонный нрав. Он выглядит уверенно в поношенных кроссовках и рубашке явно с чужого плеча. Нетипичного для него фасона и броской красно-черной раскраске. Цзюнь У смотрит и не понимает, как его милый подопечный смог за несколько недель превратиться в настоящую стерву? Всё влияние клятого Хуа Чэна! — Тебе отрабатывать две недели, — последняя попытка хотя бы отсрочить неизбежное. — Нет, — улыбается мило-безлико. — Вы уволите меня сегодня, иначе мой муж утопит ваше издательство в судебных исках. -… — Что-то не так? — очаровательный наклон головы, пара прядей падает на окрашенную розовым щеку. — Муж??? — Почти, это лишь вопрос времени, — улыбается. И Цзюнь У на напряжённой в наклоне шее вдруг замечает синяк. Яркий, насыщенного цвета, будто кто-то очень-очень долго сжимал кожу ртом. Как подписывает чёртовы бумаги, он не помнит. Се Лянь уходит, не оборачиваясь. Он не будет жалеть. Хуа Чэн гоготал как старая утка, издавая совершенно некрасивые, но заразительно-забавные звуки. Из сощуренного глаза текли слёзы. — Гэгэ, ты станешь моей погибелью, — простонал он, схватившись за живот. — Я не уверен, что сам бы лучше придумал. Ты точно не хочешь сниматься вместе со мной? Смущённый Се Лянь хлопнул его по плечу. Он всё ещё был в чужой рубашке и почти сливался с нею цветом лица. Какая наглость, какое бесстыдство, да что на него нашло??? Хотя на самом деле он знал, что. Точнее кто. Чье «пагубное» влияние напрочь разрушило его старую жизнь. Се Лянь чувствовал себя, будто его вытащили из сточной канавы и прямо такого грязного уложили на шелковую постель. К слову постельное бельё у Хуа Чэна действительно было шёлковым… О, нет, не думать, не думать. — Я знаю это выражение лица, — промурлыкали ему на ухо всё ещё хриплым от долгого смеха голосом. — Гэгэ думает о чём-то приятном? Се Лянь не мог это больше слушать, поэтому стремительным броском опрокинул мужчину на пол. Наклонился и, не слушая, чуть удивленный, но полный торжества смех, впился в искрящийся весельем рот. На языке ещё чувствовался привкус завтрака — чёрный кофе и медовый бисквит. Сладко-сладко-сладко. Хуа Чэн под ним обмяк, беззащитный и сдавшийся. Его дыхание было мелким-мелким, больше походящим на предсмертную дрожь, и Се Лянь чувствовал кипение собственной крови от этого зрелища. — На полу у нас ещё не было, — промурлыкали задумчиво. Хуа Чэн поднял руки и проскреб ногтями линии на ещё не снятой ткани. — Не снимай её. Се Лянь хмыкнул, но выполнил просьбу, вместо этого полностью раздев Хуа Чэна, расположив его на покрывале из одежды. Такой красивый, гибкий, с сильными руками и ногами, шрамами в неожиданных местах — новый нашёлся, когда Се Лянь облизывал внутреннюю часть левого бедра. Чувственный, ненасытный. Будто не было у него никогда любовника, что ласкал бы и нежил, заботливо целовал во время растяжки, облизывал все места, до которых мог дотянуться, без капли брезгливости. Се Лянь укусил зубами выступающую косточку на щиколотке, когда Хуа Чэн длинно и неожиданно тонко застонал, когда в него вошли. Рассмеялся, заметив на чужой стопе неровный рваный шрамик, облизнул впадинку. — Ты на гвоздь что ли наступил? — фыркнул, ловя плывущий, пьяный взгляд. Его возлюбленный не сразу услышал вопрос, а немного очнулся только тогда, когда желанное движение так и не началось. Пнул его в плечо, пряча лицо в изгибе руки. — Да, да, мммм, чёрт возьми, все твои вопросы так не вовремя. Да двигайся ты уже! Се Лянь снова рассмеялся, отпуская его ногу и освободившимися руками оглаживая дрожащие бёдра и влажный живот. — Ты такой мягкий для меня, — шепчет, целуя везде, куда может успеть попасть во время короткого мгновения, когда прижимается ближе, перед тем как неизбежно отстраниться. — Сладко-соленый как карамель. Самый лучший, самый красивый. Из глаз Хуа Чэна текут слезы, ах, это так мило, когда он теряет себя, забывает о притворстве, слабый, доверчивый, заласканный. Повязка тоже напитывается влагой, и Се Ляню так хочется сорвать её, но нет. Он спросит разрешения, он хочет, чтобы Хуа Чэн видел любовь в чужом взгляде, чтобы не боялся и знал, что его любят и принимают. Что его считают красивым. Драгоценным, невероятным, самым лучшим. Что это не сам Се Лянь, а его возлюбленный заслуживает самых искренних поцелуев, нежных прикосновений, заботы, комплиментов. Чтобы его целовали по утрам, сонного и хмурого. Расчёсывали спутанные волосы и не разрешали отрезать. Воровали рубашки и доводили до умопомрачения. Се Лянь думает, что купит Хуа Чэну белую худи. Он будет смотреться в ней великолепно. Сейчас бы его укутать во что-то светлое и мягкое, и Се Лянь поднимает его на руки, несёт в их постель, шугает с подушки кошку. Такой расслабленный, с ещё не сошедшим румянцем, его мужчина прекраснее всего на свете. Приоткрывает глаз, всё ещё не восстановив дыхание, смотрит нежно и немного испуганно. Се Лянь сцелует и этот испуг, и эту неуверенность, растворит и сотрёт навсегда. Не сразу, постепенно. — Сань Лан, — зовёт нежно, прижимаясь телом и целуя в плечо. — Привет, гэгэ, — шепчут ему в волосы.