Курение не вредит здоровью

Эмиль нехотя плетётся по просторному коридору. Вокруг ходят ученики разных возрастов, некоторые просто стоят в стороне, разговаривая о чём-то своём, некоторые сидят в кабинетах. Парень понимает, что сам во всём виноват, поэтому мысленно карит себя за халатное отношение ко всей ситуации. Эмильен томно заходит в кабинет, все поочерёдно откидывают сомнительным взглядом парня, даже те, кто вовсе не присутствовал на уроке. Слухи разлетаются со скоростью света, поэтому удивляться нечему. — Что уставились? — грубит Иманов, недовольный такой реакцией одноклассников. Он доходит до излюбленной четвёртой парты третьего ряда, где уже лежат его вещи, которые любезно перетащил туда Даник, за что ему отделанное «спасибо». Эмиль смотрит прямо, не о чём не думая. — Эмиль, что было? Масленников вихрем в класс влетел, задал пару вопросов, потом так же вихрем и вылетел, — интересуется Данияр, заглядывая в глаза соседу по парте. — Да пизда, Даник… — тянет Эмильен. — Я сижу на подоконнике в туалете, курю, а этот, блять, влетает ураганом и орёт как потерпевший. Сказал, чтобы я зашёл к нему после уроков. Как думаешь, стоит ли? — спрашивает Эмильен на полном серьёзе. — Тебе сигареты все мозги отшибли? Конечно иди, ты и так там схлопотал, что он тебя выпорет, а если ты ещё и не придёшь… — Данияр мысленно оценивал масштабы наказания для друга, но пришёл к выводу, что просто очень много. Было ещё, что Тауланов хотел спросить, рассказать, но классическая музыка Бетховена приятной мелодией разлилась по коридорам и кабинетам. Здесь классическая музыка была вместо звонка, хотя многие не совсем видели разницу между трелью тошного звонка и классикой. В кабинет зашёл Дмитрий Андреевич, поприветствовал класс и начал вести урок. Эмильен не понимал, как такой относительно молодой человек может работать мало того, что в школе, так ещё и учителем математики. Да он сам только встал из-за школьной скамьи и познал суровость и серость жизни. Опираясь на логические суждения разница между ними не большая, около шести-семи лет. Также Масленников был мастером скрывать эмоции, по его виду даже не скажешь, что пятнадцать минут назад он был готов в клочья разорвать одного из своих учеников. Мужчина записывал очередную формулу на доску, объясняя способ её применения и удобство использования. Эмильен записывал всё в тетрадь, хотя в голове витали мысли совсем не о математике. Зевнув уже четвёртый раз за тридцать минут, Данияр потёл переносицу, куда давили очки. — Эмиль, я вот думаю, он тебя пороть будет или нет? А если он, то по голой жопе или нет? — с серьёзным лицом спросил одноклассник, однако Эмиль проигнорировал Даника, что репетировал эту речь в голове сотню раз, лишь бы вышло с максимальной серьёзностью. — Эмиль… — тянет Тауланов, пихая соседа коленкой под партой и хитро смотрит на его сосредоточенное лицо. — Даник, тебе заняться нечем? Кто тебе вообще сказал, что кто-то кого-то будет пороть? — раздражение переходило за берега, обещая в какой-то момент вырваться наружу. — Нет, я ж серьёзно спрашиваю, — деланно обижает Данияр и приступает к записям в тетради. — Ну вот смотри… Приходишь ты в лаборантскую, а там сидит Масленников, держа плеть в руках и… — Эмильен не даёт ему договорить. — Заебись! — шикает на него Иманов, ударяя учебником по алгебре Тауланова по голове. Такой поступок не мог остаться без внимания не только Данияра, но и Масленникова, и одноклассников. Все замерли, ошарашенно смотря на последнюю парту, где сидел не менее ошарашенный Даник с глазами, что чуть ли не выпадают из орбиталь от шока, которое испытал подросток. Эмиль же сидит и как ни в чём не бывало продолжает что-то записывать в тетрадь, будто бы ничего и не было. — Чёрт, Эмиль, это уже ни в какие ворота не входит! Что с тобой происходит сегодня? Тебя будто подменили! Ты сам не свой, — говорил Дмитрий Андреевич, преодолевая расстояние между доской и последней партой. По классу пошёл тихий гул от шёпота между одноклассниками, обсуждающими произошедшее. Никто точно не мог сказать, что произошло только что, но и молчать не в их компетенции. — Останешься после уроков, — зло процедил учитель математики сквозь зубы, понимая, что ещё одно мгновение на таком близком расстоянии, и ученик отделается несколькими синякам, если ни чем-то большим. До конца учебного дня всё прошло относительно спокойно, если не учитывать стреляющие взгляды в сторону Эмильена. Даже Данияр не решался приближаться к однокласснику, дабы лишний раз не схлопотать учебником по голове, только в этот раз ни за что. Иманов отсиживал один урок за другим, скучая за последней партой в гордом одиночестве, так как Даник решил, что безопаснее держать дистанцию. К концу дня Эмиль даже вышел из этого состояния, подойдя к Данику и попросив прощение за инцидент, произошедший на уроке математики. Конечно, Тауланов простил товарища, попросил хотя бы предупреждать перед ударами, а не бить ни с того, ни с сего. Как бы это странно не звучало, но Эмильен не хотел, чтобы этот день заканчивался, только из-за того, что ему предстоит остаться в кабинете с Дмитрием Масленниковым один на один, где парня будут отчитывать за его провинности. Многие говорили, что Масленников страшен в гневе, поэтому лучше не провоцировать лишний раз учителя, а то мало потом не покажется. Звенит звонок, а точнее играет классическая музыка кого-то из венских классиков, Иманов не был силён в музыке, которой далеко не одно столетие, абсолютно каждый начинает складывать вещи с парт, ставить за собой стулья, и попрощавшись с преподавателем химии, выходили прочь из кабинета, а в последствии и из здания. Эмиль же самым медленным способом закидывал вещи в рюкзак, даже не удосудиваясь их аккуратно уложить, смотрел на две двери, что находились в этом кабинете. За той, что ближе, находится коридор и куча ребят, за другой — сидит Дмитрий Андреевич, наверняка выполняя бумажную волокиту. Когда кабинет покинул преподаватель химии, то Эмильен, набрав полную грудь воздуха, уверенно постучал в дверь. После дёрнув ручку, он вошёл в лаборантскую. Масленников окинул взором ученика, тяжело выдохнул. — Присаживайся, — сказал он, отодвигая стопку каких-то документов, параллельно что-то пряча в выдвижные ящики стола. — Скажи мне, Иманов Эмильен, почему от тебя столько проблем навалилось, при чём очень резко и неожиданно? — Дмитрий Андреевич, я не виноват в том, что меня выгнали с урока, я считаю, что ко мне предвзято относятся. — кивал Масленников, слушая вариант развития сегодняшнего дня. — Про курение?.. Да, иногда курю, когда совсем плохо становится. Честно, я сам не знаю, что со мной стало. Просто учительница истории довела, а потом… — Ясно, — прервал рассказ Эмильена Масленников, он нервно барабанил пальцами по столу, прокручивая всё у себя в голове уже десятый раз. — Эмиль, курение и применение физической силы к ученикам предусматривают под пунктами три в правилах нашей школы. Поэтому, как бы это не звучало, но я обязан тебя выпороть, чтобы впредь такого не повторялось. Было видно с какой тяжестью произнёс эти слова мужчина. Даже возникал вопрос: кто волнуется сейчас больше? Масленникову через пару минут придётся прикладывать что-то к мягкому месту своего ученика, тут тяжело быть спокойным, не имея до этого даже самой плохой практики. Эмиль сейчас получит несколько ударов по тому самому месту, на котором он сидит, хотя в его жизни не приходилось таких моментов, разве что когда он был младше. Тогда он бегал с друзьями по дворам, не стесняясь ударить кого-то по попе или же получить самому. — Чем бить будете? — засунув своё стеснение куда подальше, спросил Эмильен. — Пороть… — томно исправляет учитель, доставая из шкафа замоченные в ведре с солёной водой розги. — Ими, — указывает он, сам стесняясь присутствия этого ведра с плетями. Иманов подходит к ведру, рассматривая содержимое. Внутри ураган чувств и эмоций. Головой он понимает, что нужно остаться и в гордой тишине понести наказание, иначе будет хуже. Но в душе что-то говорит: «Собирай вещи и улепётывай, пока жив». Совершенно невинными глазами он хлопает перед преподавателем, однако тот неприступен. — Куда лечь или обо что опереться? — игриво спрашивает Эмильен, продвигая развитие их диалога на несколько ступеней выше. — Не знаю… — растерянно говорит Дмитрий Андреевич, после томно выдыхает и громко вдыхает полной грудью. — Так, становись ко мне спиной, отойди от стола на два шага, обопрись руками об стол и привести штаны. — неожиданно для самого себя выдаёт Масленников, но виду не подаёт, как трудно ему дались эти слова — стоит с каменным и бесчувственным лицом. Эмильен обходит стол, заходя на «учительскую зону», отворачивается от мужчины, до самого последнего момента испепеляя того взглядом, после аккуратно расстёгивает ремень, ширинку и пуговицу, стаскивает штаны, обнажая ягодицы (Эмильен разумеется в трусах), но те подозрительно быстро падают, задерживаясь у колен. Иманов на глаз отмеряет расстояние до стола и наконец опирается о деревянную столешницу ладонями, которые уже успели вспотеть. Слышится плеск воды, недовольный выдох Масленникова. — Эмиль, я не думаю, что после десяти ударов твоё нижнее бельё останется сухим. Конечно, дело твоё, но я бы припустил его, чтобы не идти домой с мокрой… жопой, — порекомендовал мужчина, неловко выговаривая последнее слово. — А Вам так мою жопу хочется рассмотреть, превращение бежевого в малиновый? Зайдите в кабинет химии, Дмитрий Андреевич. Есть такая реакция, если в щёлочь налить индикатор фенолфталеин, то раствор станет малиновым, — переводя всё в шутку говорит Эмиль, издавая нервный смешок. Учитель стоит с серьёзным лицом никак не реагируя на шутку, однако он точно взял её на заметку. Иманов всё же пропускает трусы, радуясь, что его цвет кожи не особо позволит увидеть человеку, стоящему сзади его румянец от стеснения. Вдруг послышался свист и на нежную кожу Эмильена прилетает первый заслуженный удар. Ягодицы горят ясным пламенем, будто он сел на раскалённый песок в середине июля. Парень мужественно сдерживает эмоции, не издавая ни одного звука, лишь тяжёлый выдох. Второй, третий, четвёртый удары красными полосами ложатся на попу десятиклассника, пока тот терпит. Но пятый и последующие удары стали для Иманова роковыми. Он издал писк, после шикнул на мучителя и, окончательно сдавшись, начал открыто подавать признаки того, что ему неимоверно больно. Слава всем, что это закончилось. Эмилю было страшно узнать, что творится с его задницей и на месте ли она ещё после того, что ей только что пришлось перенести. Быстро одевшись, он еле как передвигал ноги. Однако боль превзошла парня и из его глаз потекли позорные слёзы. — Эмиль? — позвал Дмитрий Андреевич. — Боже, прости, я не хотел делать тебе больно, я бы ни за что… — тот нервно подбирал слова, прижимая в объятиях к себе ученика, ужасаясь от самого себя. — Вы не виноваты, мы все рабы. Подчиняемся тупым режимам, забывая про самих себя и человечность, — просипел Иманов. — Да, — соглашается Масленников, — можешь не приходить в школу до конца недели, я разрешу этот вопрос. Ладно? — Спасибо, Дима Андреевич. — Что? — отпрянув преподаватель, смотря на Эмильена. — Мне не послышалось? — Честно, я бы сам хотел верить, что я этого не говорил.