Не сегодня и никогда

      Колючий морской ветер неприятно кусал лицо и руки, пока Лютик стоял на причале и нервно, хотя и не заметно для окружающих, теребил край рукава новой курточки. Лютня на спине время от времени грустно вздыхала, когда владелец переминался с ноги на ногу или подпрыгивал в нетерпении. Бард, продолжая неотрывно смотреть в точку, откуда должен был вот-вот появиться корабль, начал растирать замерзшие и покрасневшие руки, несколько раз жарко дыхнул на них, наблюдая за тем, как воздух, выходя наружу, превращается в полупрозрачный пар. Сначала это помогло. Позже стало только холоднее.       В его голове проскользнула мысль о том, что он перепутал дни и пришел раньше, чем было нужно. И он решился на подвиг. В такую погоду это действительно было подвигом — распахнуть куртку, чтобы достать письмо из внутреннего кармана. Его нос, несмотря на ветер и сильнейшую рыбную вонь, уловил запах, исходящий от куска пергамента. Запах летних цветов: вербена, полынь, шалфей и еще одуванчик. От этого букета стало теплее. Поэт перечитал письмо. И еще раз. Сердце приятно сжалось. Он пришел вовремя. Разве что от нетерпения на несколько часов раньше запланированного прибытия. Третий раз перечитал письмо и наконец, бережно его сложив, вернул во внутренний карман.       Когда Лютик заметил приближающийся корабль, он уже почти не чувствовал рук, ног и носа, однако улыбка расплылась на половину его лица. Как бы он ни старался, счастье, распирающее его изнутри, не позволяло ему принять хоть сколько-нибудь спокойный вид человека, который встречает свою сестру.       Пока корабль швартовался, поэт то и дело ходил вперед и назад. Время от времени приставал к матросам на причале, спрашивая, когда наконец начнут выпускать пассажиров, и каждый раз натыкаясь лишь на мат и совершенно невежливые просьбы свалить куда подальше и не мешать работать. Один из членов команды даже плюнул на идеально начищенные сапожки барда. Лютик почти не обратил внимания на эту неприятную сейчас мелочь. На причале становилось все многолюднее; приходили и другие встречающие, и просто слоняющиеся бездельники, единственными развлечениями которых были выпивка и попрошайничество. Спустя еще час, с корабля наконец стали выпускать первых пассажиров. Лютик пробивался через массу людей, пытаясь найти во всей этой толкучке миниатюрную фигурку той, кого он так долго ждал на этом холоде. Прошла еще бесконечность длинных, как вся жизнь этого мира, и тягучих, как горячая карамель, мгновений прежде, чем толпа наконец выпустила из своих цепких лап девушку. Лютик едва не подпрыгивал от захлестывающих его эмоций, пока шел — нет, летел — на встречу прибывшей. Заключил ее в крепкие объятия, оторвал от земли и закружил, не заметив вовсе, как лютня задела какого-то громилу по лицу.       Последнее, что вспомнил Лютик после того, как очнулся в хорошо знакомой комнате, — громоподобный рык, сильный удар из ниоткуда прямо по скуле, испуганные глаза его давней подруги и внезапно погасшее солнце. При осмотре комната оказалась, как и всегда, пуста, однако на шкафчике возле входа в мыльню аккуратно разложенные девичьи вещи, а на тумбочке обнаружился заботливо оставленный кубок с вином и конверт. Последний оказался в руках барда в тот же момент, как только был замечен. «Надеюсь, я успею вернуться прежде, чем ты проснешься. Э.», — коротко гласила надпись на самом конверте, внутри же он оказался пуст, чем несколько огорчил читавшего. Впрочем, грусть прошла также быстро, как и появилась. Он заслышал плеск воды за дверью. Удобнее устроился на подушках, сделал несколько жадных глотков вина. Скула болела, однако отека не чувствовалось.       «Шлеп. Шлеп», — донеслось из мыльни.       «Шлеп, шлеп, шлеп, шлеп, шлеп», — и все затихло на пару минут.       Спустя еще две или три минуты дверь открылась и оттуда вышла Эсси. Она мягко, с толикой грусти улыбнулась и, подойдя, села на край кровати, взяв руку барда в свою ладошку. Переплела его пальцы со своими в замок, немного сжала.       — Лютик, ты совершенно неисправим, — второй рукой она поправила растрепавшиеся волосы. — Надеюсь, что, по крайней мере, ты отдохнул и согрелся. Тот бугай помог доставить тебя, как только понял, кого отправил в царство Морфея, еще извинялся и просил передать, что большой поклонник твоих талантов, но во втором куплете «Зимы» рифма ложится не очень удачно. Тихо-тихо, — девушка мягко надавила на плечи барда, воспламенившегося праведным гневом творца, укладывая обратно на подушки.       Эсси так и застыла над ним, вдавливая плечи Лютика в подушки, он же — не осмеливался лишний раз вдохнуть, чтобы не спугнуть этот момент. Они молча смотрели друг другу в глаза еще несколько минут. Лютик протянул руку, чтобы убрать вечно закрывающую почти половину лица девушки прядь. Эсси накрыла его руку своей, но не остановила.       Она не знала, почему она позволяет делать это самодовольному барду, если не позволяет делать этого даже самой себе. И он тоже не знал.       Они снова застыли, смотря друг на друга так, словно видят друг друга впервые. По правде сказать, они и правда видели друг друга так впервые. Лютик не мог оторваться от ее лица. На него, широко распахнутые, смотрели самые красивые глаза, которые он когда-либо видел. Один глаз — темно-голубой, второй же — сплетение синего и зеленого. Прядь золотистых волос, видимо, уже по привычке проскользнула между пальцев барда и скрыла половину прекрасного лица Эсси.       — Куколка, — прошептал, расплывшись в улыбке, он провел рукой по ее щеке, ощущая пальцами бархатистость кожи и тепло, которое почти искрило в воздухе. Она еще более смущенно улыбнулась и дернулась, прядь снова закрыла половину ее прекрасного лица.       Не сдержавшись, Лютик притянул ее к себе, крепко прижал и, уткнувшись в шею носом, жадно вдохнул запах ее кожи. Эсси обвила руками его шею, чувствуя, как с каждым вдохом ее грудь сильнее прижимается к нему, через рубашки — как бьется его сердце, словно повторяя удары ее собственного сердца, зарылась лицом в волосы. Что-то тихо прошептала на ухо. Рука Лютика взметнулась к ее шее, сдавила, зафиксировав на месте. Губы барда замерли буквально в миллиметре от нее, пересохшие, обдаваемые потоками жара. Пальцы Эсси до боли впились в волосы мужчины. Сердца забились гораздо чаще. Оба задыхались, словно забыли, как это — дышать. В воздухе заискрило.       — Нет, — резко выдохнул бард. — Нет. Это неправильно, — он ослабил хватку. Тяжело вдохнул. Откинулся на подушки.       Девушка непонимающе захлопала ресницами, все еще не в состоянии привести в норму дыхание. Лютик с нескрываемой болью посмотрел ей прямо в глаза. Неотрывно, не моргая, они удерживали взгляд друг на друге.       Она не поняла его. Хотя и чувствовала все то, что происходит у него глубоко внутри. Все те чувства и эмоции, которые его раздирали на части. Он хотел ее поцеловать, хотел ее — также как и она.       А он никогда бы не простил себя за то, что сделал с ней, если бы поддался соблазну. Его чувства были глубже, чем кто-либо вообще мог представить себе чувства ветреного Лютика.       Она не поняла его.