Шушунихин двор

Шушунихин двор Для неё лето только — только начиналось. Сессия осталась позади, захватив с собой весь июнь, поэтому полноценным летом первый месяц ещё не был. Нина уже была на каникулах, и здесь лето стало точно настоящим, проверенным не одним годом с самого раннего детства. Бабушкин дом в северных предгорьях Кавказа ждал её каждое лето, и пропустив прошлогодний приезд из-за суматохи экзаменов, окончания школы и поступления, Нина, наконец-то, была здесь. На её взгляд, бабушка ничуть не изменилась, и это, конечно, не могло не радовать. Уже потом, за медленным ранним завтраком, во дворе, в дрожащей от лёгкого ветерка виноградной тени, ей показалось, что бабушка Тоня как-то замедлилась. Движения были уже не такими как раньше, но голос, тихий смех, привычный жест, каким она поправляла белоснежную косыночку со светло — зелёным узором на голове, всё оставалось прежним. И Вера успокоилась. Цикады кричали высоко над двором, в кроне старого ореха, накрывавшего весь двор зонтом; трещали они и в жидком винограднике, состоявшим, казалось, из одних зелёных гроздей, свешивающихся вниз. Этот звук, издаваемый невидимыми в листве насекомыми, был сейчас, в первый день, настолько силён, что Нина иногда даже морщились, и пару раз ловила себя на мысли, что можно было бы и потише, вообще-то. Но завтра, она по опыту знала, это электрическое жужжание уже будет ниже на полтона, и превратится в обычно — повседневный, привычный шум, сливающийся с шумом ветра, с лаем соседской собаки и пением диких горлиц. А потом, дня через два, цикад вообще перестаёшь замечать. — Вон, спрашивали про тебя, ходыли тут, — бабушка вынула ложкой из вазочки с абрикосовым вареньем крупного муравья, свалившегося сверху, с ореха. — От зараза, — муравей отправился на уже разогретый бетон двора с небольшим шлепком абрикосового сиропа. — Бачила тут и Лёньку кабардинца, и Усь-Уся, и Лена приходыла, казала, что сессия у неё кончилась. — А, ну да, — Нина, щурясь на солнечные пятна и на абрикосового муравья, лениво кивнула. Но сердце приятно екнуло от осознания своей неожиданной нужности. Так было приятно, что старые друзья детства, тоже уже разъехавшиеся по учёбе, её ещё помнят и даже вот, приходили к их двору и интересовались. Скорее всего, кто-то из ребят просто проходил мимо высоких железных ворот, где по вечерам на вынесенных скамеечках сиживали кучкой пожилые жительницы квартала, собираясь то у одного двора, то у другого, и, здороваясь, спросили заодно и про неё, но Нине было очень хорошо. А жаркий день только начинался, лето казалось бесконечным и радость от приезда в город детства, предвкушение предстоящего праздничного безделья, торжество от удачно сданной сессии — всё это распирало Нину изнутри, не давало сосредоточиться на чём-то одном и хотелось сразу всего. Пойти с бабушкой на рынок и налепить вареников с творогом, с переспелой вишней; дойти до самого конца их улицы Горького, до обрыва, с видом на Подкумок и далёкие виноградники. Съездить в Пятигорск и там, по канатке, забраться на Машук. И тащиться теперь туда можно не с родителями, а, например, с Ленкой, вездесущим Усь-Усем и даже с драчливым Лёхой-Кабардой! Всё, они теперь совершеннолетние, поступившие куда-то студенты, ну, кроме Усь-Уся, но в их компании и он тоже за взрослого сойдёт. А ещё — можно самим ходить на речку, сидеть сколько хочешь по шею в светло-коричневой скорой речке, больно бьющей галькой по ногам, а потом лузгать семечки на берегу, млея от разницы температур ледниковой воды и жаркого кавказского солнца. И даже вечерами сидеть у кого-нибудь во дворе хоть до первых петухов. Нина счастливо улыбалась, ощущая себя примерно как тот муравей, который после головокружительного полёта с ореха угодил в абрикосовое варенье и потом ещё раз благополучно приземлился на тёплый бетон доедать сладкий фруктовый сироп. — Нина, ты смотри, на ричку зараз не ходыте, там воды стильки, что страшно! — бабушка, гремя чашками, убирала со стола. — В горах дожди шли, ричка аж вспухла, каменюки тильки так по течению литають! Нина вздрогнула, не сразу отделавшись от хорошо знакомого ощущения, ещё из детства, что её мысли читают. Нет — нет, никаких таких вот чудес, никакие взрослые, тем более, бабушка, таким волшебным качеством не обладают. Да Нина и сама уже взрослая, и при желании запросто может тоже, по своему опыту, предсказывать и предвидеть желания только что приехавшего на каникулы человека, и ничего в таких мыслях крамольного, кстати, нет. На речку они сходят, тут никаких вопросов. — Конечно не пойдём, ба. На фиг эту речку, — она подобрала звучно шлепнувшийся сверху зелёный здоровый орех, придавила ещё не затвердевшую светло — зелёную кожуру ногтём и вдохнула так хорошо знакомый запах: одновременно непонятно — противненькое с добавкой нежного аромата чайной розы. — Мы, вон, в парке, мороженое есть будем и гулять. Бабушка коротко вздохнув, недоверчиво качнула головой, уже поднимаясь по ступенькам в дом. Нина, замахнувшись, зашвырнула орех на сарай, и удовлетворённо слушала, как он, подскакивая, гремит по старой черепичной крыше, скачками совершая обратный путь на разогретый солнцем двор. Подхватив ещё не остывший чайник, она взлетела на высокие ступеньки, замерев и оглянувшись. Светящаяся фиолетовым резная тень от виноградника накладывалась на более светлую от высокого ореха; цикады всё ещё трещали с электрическим, слишком настойчивым звуком. Казалось, что так громко шумят не наекомые, а само солнце или его лучи, медленно продвигаясь по насыщенно — синему небу; как будто цепляясь крошечными зубчатыми колёсиками из чистого горячего золота за длинные ореховые листья, стальную проволоку под виноградом, за черепицу на крыше, и даже за редкие облака наверху. На ум шло ещё одно сравнение: разукрашенная, затканная яркими шелковыми нитками штора, медленно едущая на шуршащих шарнирчиках куда-то вбок, как кулиса в театре, меняющая задник сцены для следующего действия. Утро неспешно перетекало в день; потом декорация менялась всё под то же журчание цикад на вечер. Так чья же рука тянет за край узорчатой ткани, по чьей воле представление продолжается? Нина, щурясь, всматривалась в сияющую солнечными пятнами листву ореха наверху. На несколько секунд солнце зашло за облако, светящееся краями на фоне синего неба, и цикады смолкли. И вот, как только солнце миновало небольшую помеху, звук возобновился. И теперь даже с удвоенной силой. Нина засмеялась, шагнув в прохладную синеву дома, казавшуюся сумерками после залитого светом двора. Это упоительное, ещё не очень жаркое утро медленно переходило в томительно — прекрасный, по-южному жаркий день. *** — Здарова, — Лёха-Кабарда смотрел на неё черными, блестящими глазами, причём неожиданно откуда-то сверху и от этого Нине становилось немного не по себе. — Фу, нельзя! Нельзя, я сказал! — он осадил крупную собаку на поводке. — А это Тугрик, он, вообще-то, немного того, но я его ещё дрессирую. Вот так, не приедешь на одно лето, и через два года вместо забияки соседа в коротких оборванных джинсах тебя встречает здоровый лоб со злющей собачакой на коротком поводке. — Здорово, — Нина на всякий случай отступила ещё на полшага, потому что Тугрик, рыча и плюясь слюной, отчаянно скрёб землю, пытаясь добраться до неё. Глаза у этого Тугрика были слегка навыкате, и казалось, что вот-вот выскочат вперёд на ниточках и будут болтаться, как у вареного рака. — Он всегда такой злой? — Ну, это порода такая, он как бы бойцовская собака, только умнее и детей очень любит, — было видно, что сдерживать вставшего на задние лапы пса Лёхе всё труднее, и в конце концов он хлестнул его по заду концом поводка. Неожиданно тоненько взвизгнув, Тугрик, наконец, присел на лапы и заткнулся. — Он ещё щенок, вообще-то. Они оба помолчали, а у Нины невольно проскочила мысль, что детей этот зверь любит, скорее всего, в гастрономическом смысле. — Ты как, сессию-то сдал? — Ага, половина автоматом вышло. А Усь-Усь после девятого в техникум пойдёт, в Новочеркасск. — О, круто, — всегда мелкий, таскающийся за их кампанией Усь-Усь, оказывается, тоже порядком подрос, аж до выпускного девятого класса. — А Ленка как? Не стала ещё Коко Шанель? — Лена, старшая сестра Лёньки Усь-Уся, училась на модельера. — А, да не, не стала вроде. Ленка сегодня вечером сюда, до бабки придёт, — Лёха прищурился и наклонился к Нине. — Там реку всю распучило. Говорят, дерево с тарзанкой своротило, помнишь, пониже мельницы стояло? — О, ни фига себе! Пойдём, глянем тогда? — Давай, я только Тугрика домой закину, и Усь-Уся возьмём, — Лёха наклонился и в полголоса добавил: — а то он потом вечером не отстанет. Усь-Усь и вечером от них никуда не денется, Нина это знала точно, но, естественно, она согласилась. Шанс смотать хотя бы вечером от бестолкового и надоедливого младшего брата Ленки всё же оставался. — Усь-Усь, чё ты там завис? Давай, вываливай сюда, — Лёха крикнул куда-то в сторону дороги, вдоль которой журчали вездесущими цикадами высоченные старые шелковицы. И с одной из них Усь-Усь и свалился, дрыгнув в воздухе длиннющими голенастыми ногами и ухмыляясь Нине чёрным от тутовника ртом. Усь-Усем его звали с самого раннего детства, потому что Лёнька отчаянно картавил, а ещё, будучи совсем мелким, завидев что-то интересное, тыкал в ту сторону пальцем и громко объявлял всем окружающим: "Ось, ось"! — Здогово, Нинка! А Ленка вечегом пгипгётся, она сейчас мамке вахгенье помогает вагить! Абхгикос не хочешь? У деда Мошкина вон, поспели, — он был, по обыкновению, всё так же болтлив и примерно на две головы выше, чем Нина ожидала. Вообще, они с Лёхой-Кабардой были примерно одного роста. Только Лёха всегда был тёмненьким, с той самой бледностью, присущей смуглым от природы людям, а Лёнька сиял белыми, выгоревшими на солнце волосами с обгоревшей, красной как у вареного рака кожей. — Привет, Лёнька. Пошли с нами на речку? Усь-Усь просиял, а Тугрик, совершив неожиданный для всех смелый бросок, извернулся и оперативно обслюнявил Лёнькину руку за доли секунды, прежде чем Лёха на него гаркнул и дёрнул поводок обратно. На речке Нина вполне ожидаемо обгорела, Лёха и Усь-Усь несколько раз по очереди притопили друг друга. Потом они сидели втроём на крупных горячих голышах под скалистым обрывом, трясясь от холода и лузгая семечки. Во взбухший после верховых дождей Подкумок полезла уже какая-то малышня, они притащили с собой огромное надутое колесо от КАМАЗа, плыли на нём вчетвером вниз по бурному течению, свесив ноги в центр. Потом тащили шину наверх, чтобы снова поплавать. На семечки удалось обменяться с пацанвой на два раза сплавиться вниз по течению. Лёнька Усь-Усь плюхнулся в речку, картинно выпучив глаза и растопырившись, как Жихарка на лопате, чудом не перевернув шину и Нину с Лёхой. Естественно, Усь-Усь ободрал себе пузо и изорвал о камни шорты, но выбрался на каменистый берег очень довольный, хоть и мокрый до самой белобрысой макушки. Они ржали до упаду, лечили Усь-Уся подорожником, помогали мелкой пацанве тащить вверх по течению шину. Когда уже шли домой, Нина с облегчением подумала, что несмотря на резко пошедших в рост Лёху и Усь-Уся всё осталось по прежнему, как и два года назад. Ласковое летнее безвременье обнимало улицу, затенённую тутовыми деревьями; принимало Нину обратно, в мир детства и бестолкового, счастливого времяпрепровождения, когда некуда спешить, а жаркий день длится и длится. — Вечегом пойдем абхикосы тыгить у Мошкина! — Усь-Усь всё не мог успокоиться. — А чё, они у него ранние, что ли? — Лёха-Кабарда, казалось, заинтересовался. — Ты как, Нин? — Да не знаю, — Нина деда Мошкина всегда побаивалась, да и абрикос ей не хотелось, от сорванной по пути с речки вишни уже набилась оскомина. — На шухехге нехай с Ленкой стоят! — на том они и порешили.