Шушунихин двор

Сумерки здесь наступали быстро, а темнота — ещё быстрее. Пока день без спешки перетекал всё удлиняющимися тенями в сторону вечера, Нина ходила за бабушкой в огород, держала шланг для полива и слушала все последние новости улицы. Как таковых, новостей особых не было, но вечером, перед самым сном, бабушка обязательно усядется на свою кровать с высокой чугунной спинкой, и вот тогда начнется самое интересное. В детстве, засыпая со своими двоюродными, в полусне они с удовольствием слушали разговоры взрослых. Бабушка много знала разных историй, и уже засыпая, Нина с трудом различала сон и то, о чём говорили взрослые. Имена давно ушедших людей, злоключения дальней родни во времена коллективизации и раскулачивания, высказывания злой на язык прабабки Ефанки из Тбилиси — всё это причудливо мешалось в полусонном сознании, и с утра было очень сложно вспомнить, кто поругался с бабкой Ефанкой в её узком городском дворе колодцем, откуда каждое утро с шумом взлетали стаи голубей в синие тбилисское небо, когда хозяйки спускались по галереям старого дома на двор. И Нине иногда казалось, что это она там жила когда-то со своей прабабкой. И так хорошо представляла себе, как бабка Ефанка поджимает тонкие, сухие губы, поправляя высокую прическу с начёсом, под модной газовой косыночкой, и смотрит на неё сверху с недобрым, оценивающим прищуром. Точь в точь, как на старых фотографических карточках, старательно отретушированных грузинским фотомастером. И она каждый день ждала вечера и начала ночи, когда бабушка и её соседки, вдоволь наговорившись, разойдутся по домам, и уж тогда будет, что послушать. А сейчас ещё был день; уставшее солнце хоть и клонилось к закату, но жарило ещё в полную силу. И говорить особо на такой жаре не хотелось. Вечером, когда жара немного спала, Нина вышла за ворота в стареньком ситцевом платье. Цикады трещали уже не так громко, им на смену должны были прийти сверчки, начинавшие петь свою песенку ближе к вечеру. Но пока ни одного не было слышно. Нина сорвала у калитки переспелую вишенку, и, несмотря на оскомину, с удовольствием проглотила её, выплюнув скользкую тёмно — бордовую косточку на асфальт. Всё равно завтра утром придется сметать с тротуара опавшую вишню прочь, на палисадник, оставляя на светлом асфальте тёмные сладкие пятна. Пока ещё только — только начинались сумерки, асфальт города медленно остывал, цветы табака начинали отдавать свой аромат наступающему вечеру, и у ворот Семёновны, на углу их квартала, сегодня собрались старшие женщины улицы. Нина поздоровались со всеми, и некоторое время сидела на корточках рядышком с бабушкой Тоней. В синем вечернем сумраке зажглись жёлтые огни уличных фонарей, сияющие сквозь темнеющую листву шелковиц у дороги. Голоса старушек убаюкивали, они беззлобно шутили друг над другом, пересказывали новости с соседнего квартала, обсуждали новых жильцов, въехавших в недавно проданный дом через улицу, на Ессентукской. Да, в соседних кварталах частенько продавали дома. Люди переселялись на окраины города, в комфортабельные высотки; уезжали в большие города к выросшим детям старики. Наследники избавлялись от недвижимости, и на месте саманных, обложенных кирпичом аккуратных домиков со ставнями вырастали двухэтажные современные особняки. — Тигран, от же зараза! Ко мне! Ко мне! — на той стороне улицы ругался дед Лёхи-Кабарды, пытаясь поймать расшалившуюся собаку в вишнях на палисаднике. Нина встала, одёрнула платье и потихоньку побрела к углу квартала, к дому Семёновны. Пока ещё никто не пришёл, и она перешла дорогу, совершенно пустую в это время. Медленно прошлась вдоль длинного зелёного забора, разглядывая темнеющие фруктовые деревья на палисаднике и трогая всё ещё тёплое крашенное железо высоких заборов. Неожиданно она остановилась, прислушиваясь к изменившимся уличным звукам. Где-то далеко проехала машина; собака залаяла. Резкий крик стрижей в высоте темнеющего неба. И пели сверчки. Нина не верила своим ушам: сверчков было очень много, за этим зелёным высоким забором, кажется, у них было целое сверчковое государство! Или дело было не в этом. Скорее всего, просто настал их час, и они все разом проснулись, потому что надоедливые цикады, наконец, успокоились и уступили место ночным певцам южной ночи. — Нина, приве-ет! — это была Лена. Они с Ниной улыбались друг другу, даже не зная, с чего начать и что спросить, ведь не виделись целых два года. — А я с Петькой с Кирпичного встречаюсь. Ну, мы дружим, типа, — выпалила Лена и, прищурившись, наклонилась к Нине, собираясь сообщить подробности. — Он на физическом учится, а я… — Что, думали, я не пгиду? — Усь-Усь выскочил из кустов акации, по-дурацки гыгыкая и подпрыгивая от нетерпения. — У Кабагды Тугхик сбёг, они его там с дедом ловят, — он прислонился к железному забору, скрестив на груди обгоревшие на солнце руки и зыркая глазами по очереди с Нины на Лену. — Ну чё, пошли за Мошкинскими абхикосами? — Ну да, ты один за абрикосами лезь, а мы на шухер, — Лена толкнула брата в плечо. — Лёшку ждём, понял? — О, а вы слышали, как тут сверчки поют? — Нина легонько постучала ногтями по остывающему железу забора. — Везде что-то их не слышно, у нас на дворе их нет, а здесь… — Так это ж Шушунихин дом, — Лёнька сказал это, как что-то само-собой разумеющиеся, не требующее никаких дальнейших обсуждений. Он бацнул в железо забора пяткой, и гулкий звук удара заставил Нину вздрогнуть. — Тут не тока свехгчки, тут и бабайки хогхошо газводются. И тут Нина вспомнила. За углом, на тихой улице Моисеенко, этот двор за высоким зелёным забором был всегда закрыт, последние лет пять, как она сюда приезжала, точно. А может, и дольше. Раньше там жила бабушка Шушуниха, и по детству Нина хорошо её помнила. Всегда деловитая, куда-то спешащая, в светло — зелёной газовой косыночке с золотыми ниточками люрекса. Уютным был и её большой, мощёный плиткой двор, и дом не выходил окнами на улицу, а прятался за забором, выглядывая бочком и показывая прохожим только черепичную крышу да высокую печную трубу из красного кирпича. Были у Шушунихи когда-то и две дочки, И вот, в самом начале восьмидесятых, приехали в город строить что-то там болгары. Не то консервный завод, не то мельницу. Сначала нашла себе жениха первая Шушунихина дочка, отвёз её молодой строитель к себе домой, в Болгарию, к морю. И там уже, на их свадьбе, нашли мужа и второй сестре. Так бабушка Шушуниха осталась одна. Потом, уже с внуками, к Шушунихе те дочки приезжали, всё у них там, в Болгарии, сложилось хорошо. И Шушунихе многие на улице завидовали: ишь, как дочек-то своих пристроила! Аж за границу, не в станицу Незлобную, и даже не в Ессентуки, к примеру. Нина смутно помнила, что когда-то этот двор, мощёный квадратной плиткой, цвёл по краям пахучим табаком и лилейником, а из-под изумруда зелени могучего грецкого ореха светилось теплом и уютом маленькие окошки в сумерках. Бабушки Шушунихи уже давно нет, двор стоит закрытым, никто там не живёт, и дочки не едут. Почему дочери дом не продали, не передали родне на досмотр, не поручили кому сдать жильцам, никто на улице путём не знал. Или Нина не спрашивала? Когда-то Нина из любопытства заглядывала в щёлку забора. Огромный орех уже давно засох, и весь двор венчала седая чёрно — серая корона неживого дерева, но рядом подрастали два молодых деревца, явно от ореховой падалицы. Через забор на улицу теперь свешивается тутовник, вырос дичкой, над ним видна замшелая, сильно потемневшая черепичная крыша с высокой трубой. Лениво отцветают одичавшие шиповником розы, оранжевыми пятнами из тени мерцает вездесущий лилейник, преет под солнцем падалица старой жердёлы. Всё цело, всё хозяйство на месте. — Ну что, кто за абрикосами? — это уже был Лёха, вынырнувший из поросли палисадника у Шушунихиного забора. — Привет, а что это ты какой-то… — Лена не договорила, но и так было заметно, что настроение у Лёхи — Кабарды так себе. — Да Тугрик, зараза, — Лёха прислонился к забору, — часа полтора его ловили, замотал, блин. Дед хотел ему когти постричь, а он, собака, сбёг. — Да он и никакая и не собака, он у вас этот, тхоглодит слюнявый! — Лёнька нагнулся, изображая сутулого троглодита, скрючив пальцы и размахивая руками судорожными, угловатыми движениями. — Так поймали? — Нина вспомнила, как Лёхин дед отчаяннно и безнадёжно преследовал расшалившегося пса. — Неа, мотается где-то тут кругами, задрал уже, — Лёха, неожиданно быстро поднырнув вперёд, подставил ножку вошедшему в роль троглодита Усь-Усю, и они схватились, смеясь и толкая друг друга. — Ну всё, хорош. Пошли уже! — Лена попробовала отвесить щелбан Лёньке, но он ловко увернулся. — Если идти, то хватит дурачиться! Разошлись, блин. — Только я не полезу через забор, — Нина всё ещё оглядывалась на Шушунихин двор. — Я в платье, и вообще… — когда-то приобретённое в детстве умение перемахнуть через любой забор за ненадобностью могло и подвести. — Я, это, давно не практиковалась. — Да ты на шухеге стой, а Ленка — пускай пгямо под забохом, мы ей пакет с абхикосами пехекинем. Только, чухг, без нас не жхать! — А собаки у Мошкина нет? — опасливо спросила Лена. — Не, точно нет, — Лёха отпихнул, наконец, от себя Лёньку и подмигнул Нине. — Ты, если что, свисти. — Я не умею свистеть, чтобы громко. — Ну, тогда… — он задумался на секунду, подняв глаза вверх, на темнеющее небо с остатками светящихся оранжевым облаков. — Тогда давай «ку-ку», только погромче. На том и порешили. Пришлось обойти квартал, чтобы не спалиться перед своими же бабушками: все они заседали сегодня на углу, у Семёновны. Нина, не отвечая на дурацкие приколы Лёшки и Усь-Уся, с опаской подумала, что завтрашним вечером их бабули будут на своих вечерних посиделках как раз обсуждать, кто обнёс сад деда Мошкина, но пасовать было поздно. Усь-Усь с придыханием рассказывал, какие сладкие и сочные «абхикосы» растут в мошкинском саду, и что на ветках их «как обосхато», а это значило, что урожай очень уж хорош. Действительно, на улице, в открытом доступе любого прохожего росло достаточно абрикосовых деревьев, но все плоды были зелёные, как бубен. А вот ранние были только в огороде у Мошкина. За высоким забором, за двором, и нужно было ещё прокрасться под окнами дома в огород. В этой части улицы было темновато, что было на руку заговорщикам. Лена осталась прямо под забором, присев на корточки и поглядывая вверх, а Нину поставили ближе к дороге, к палисаднику, на случай непредвиденного возвращения мошкинской родни. Улица была не оживлённая в такое время; откуда-то, с соседнего двора, слышался негромкий говор и смех. Над ухом у Нины, в кустах, трещала одинокая цикада. «Ну да, конечно, солнце же село, вот они и примолкли», — подумала она, переминаясь с ноги на ногу и всматриваясь в сгущающуюся под вишнёвыми деревьями темноту. Кое-где проблёскивали мерцающие бусинки светлячков, и Нина, стараясь не хрустеть гравием, осторожно ступая, подкралась к самому яркому — но он вполне ожидаемо при её приближении трусливо погас и затаился. Так вышло и со следующим. Время тянулось очень медленно, а Лёха с Усь–Усем всё не возвращались. Нина так и не поняла, что произошло, но услышала, как что-то оглушительно громко, на всю улицу, упало, тоненько взвизгнула Лена и куда-то побежала. Там, в Мошкинском дворе, что-то с грохотом обрушилось на бетон, началась возня и проскрипела, скорее всего, входная дверь дома, прорезав густые сумерки полосой света на кроне ореха, над воротами. Куковать было поздно. Попятившись назад, Нина понеслась прочь по дороге. В ушах гулко отдавался каждый удар босоножек по асфальту. Нина пронеслась мимо угла, где был домик Семёновны, там уже никого не было. За спиной — тишина, пустая улица мерцала в ночи сквозь ветви и листву яркими жёлтыми кружочками уличного света, похожими на очень крупных светлячков. И луна — почти полная, она светила не хуже фонарей, отражаясь от асфальта и крыш холодным неярким светом. Нина прижала руки к груди, замедлила шаг и, наконец, остановилась, привалившись вспотевшей спиной к чьему-то забору. Громко, почти неестественно чётко над самым ухом трещал сверчок, вокруг уже была ночь. Тёплая, тёмно — тёмно синяя, настоящая южная ночь. Именно такая, какой Нина её и помнила с самого раннего детства. Переведя дух, она тихо засмеялась, растерев горевшее лицо прохладными ладонями и взъерошив волосы. Успокоившись, огляделась по сторонам. Ну, конечно, она стояла там, откуда и началось их приключение: это был Шушунихин двор. Куда делась Лена, она не знала, скорее всего, скрылась на дворе своей бабки Нади. И что с Усь-Усем и Лёхой-Кабардой, тоже было неясно. Кусты молодой айвы вдруг зашуршали совсем рядом, и Нина, улыбаясь до ушей, повернулась на этот звук, ожидая явления Лёхи или Усь-Уся, но их там не было. Из темноты, сгущавшейся к низу, на неё смотрел чёрный зверь, и свет луны отражался в его полных тоски глазах. Это был бежавший от стрижки когтей бестолковый и злой Тугрик. Попятившись назад, Нина снова ткнулась спиной в холодное железо забора. Тугрик, как-то несерьёзно пискнув и шумно сглотнув, утробно и раскатисто зарычал. Тихо, но очень страшно, и Нине даже показалось, что он слегка присел, изготовившись к прыжку. Взвизгнув, не помня себя, она подпрыгнула вверх и, ухватившись за кованые навершия ворот, изо всех сил сиганула вверх. Неизвестно как, но ей это удалось. Шатаясь и балансируя, как ворона на шесте, она оседлала ворота, и, недолго думая, неловко перевалилась вниз, на сторону двора, успев услышать, как с треском порвалось её ситцевое платье. Она рухнула куда-то в кусты, ободрав и так обгоревшую кожу и почти не помня себя, завозилась и мгновенно затихла, дрожа и задерживая дыхание. Тугрик как раз начал брехать и скулить, прыгая и скребя по металлу забора, и Нина притихла, всё ещё не понимая, удалось ли ей спастись. Сердце колотилось где-то в горле, ободранный локоть саднило, сзади сильно кололи ветки и во рту пересохло. Осторожно встав на карачки, Нина поползла прочь от забора, за которым бесновался Тугрик, и вроде бы под руками нащупала бетонную плитку двора под слоем сухих листьев. Она уселась на корточки, одёрнув платье и пытаясь отряхнуть дрожащие руки от налипших травинок и мелкого мусора.