Шушунихин двор

А ночь уже жила вокруг своей жизнью. Сверчки, примолкшие после её падения, снова завели мелодичную трескотню, кое-где по углам робко замерцали светляки. Свет от редких уличных фонарей сюда почти не проникал, кроны старых деревьев смыкались наверху шатром, оставляя небольшие лазейки для лунного света, ложившегося холодными пятнами на двор, черепичную крышу и листву молодой ореховой поросли. Тугрик ещё где-то там возился, разочарованно поскуливая и уже не бросаясь на старые ворота. Лезть назад или искать калитку было рано. Нина просто встала, обтирая руки о безнадёжно испорченное платье и озираясь по сторонам. Сама не зная, зачем, она отступила в тень, подальше от лунного света. Не хотелось, чтобы её было видно. Ступала Нина тихо, и сверчки теперь не замолкали, а пели всё громче, радуясь наступившей тишине. - Зар-раза, - Нина шёпотом ругнулась, совсем как Лёха – Кабарда, представляя, как она ему завтра задаст за этого троглодита. О, сейчас, за высоким забором, она уже не боялась собаки, сейчас она была очень зла и одновременно ощущала себя победителем, благодаря своей ловкости и находчивости так удачно обойдя злобного и невоспитанного пса. Нина прислонилась к шершавому стволу сухого ореха. Было всё-таки страшновато, и она старалась не думать о том, что она здесь совсем одна, и что вообще дальше делать. Теперь нужно было ждать, когда собака успокоится и куда-нибудь денется. Тишина окутывала двор и улицу за высоким забором; луна светила достаточно ярко на пустой двор прямо перед тёмным Шушунихиным домом. Да, а ставни были приоткрыты, и как раз над крышей серебрился неполный лунный диск. Кажется, она теперь в полной безопасности, здесь никого нет, да и быть не может. Дом ведь совершенно пуст. Всё заросло одичавшей виноградной лозой, грецким орехом и ещё бог знает, чем. А что там, внутри дома? Нине сделалось неуютно, когда она подумала, что можно вот так просто, прямо сейчас, взять – и открыть дверь, войти внутрь. Это же совсем как заколдованное место из сказки, где время остановилось. Как замок спящей красавицы, и дочкам тем, Шушунихиным, наверное, уже шестой - седьмой десяток пошёл, да и живы ли они? Не забрался ли кто в дом за всё это время, не осыпалась ли там, внутри, белёная печка – форсунка, не течёт ли черепичная крыша? Тихо что-то скрипнуло; наверное, ставня, провисшая на ржавых петлях и с каждым годом клонящаяся всё ниже и ниже. Или старенький деревянный порожек у двери. Вот, открой сейчас этот дом, вдохни тот ещё, давешний, настоявшийся за десятилетия воздух, который оставался в закрытом доме сам по себе, не смешиваясь с тем, что происходило снаружи – и почувствуешь запах и вкус времени. Закроешь глаза, зажмуришь их покрепче, чтобы под веками засветились яркие пятна - и вот она, ещё та улица, полная играющих под вишнями детей, их молодых деловитых родителей. Рассудительных и любопытных чьих-то бабушек, всё так же, как и сегодня, выходящих в сумерках к воротам проводить длинный, жаркий день, и с ними – она, бабка Шушуниха. В своей газовой косыночке, смешливая и добродушная, а может быть, совсем наоборот. Кто знает, о чём думает человек, оставшийся в конце жизни один в прежде полном родни доме? Снова скрипнуло. Нина наклонилась вперёд, осторожно отодвигая ореховую ветку с широкими, длинными листьями и задержала дыхание, не веря своим глазам. Да нет же, дом-то не пустует, оказывается! Там, внутри, что-то светилось. Нитяной тюль, или ещё что-то на окне делало мерцающий свет слишком далёким и слабым. Вот, на мгновение погаснув, пятно тёплого света снова замерцало, будто кто-то быстро метнулся, пройдя мимо, заставив робкий огонёк моргнуть. Сердце пропустило один удар, и Нина забыла, как дышать – она здесь была не одна. Провисшая ставня не давала разглядеть, что же такое светилось в глубине дома, но Нина уже всё поняла. Точно так же светила и их лампа, в средней комнате, у бабушки Тони, когда она читала по вечерам. Или Нина, засидевшись допоздна с книгой, зажигала торшер. А во всём доме тихо и темно, и отсветы от лампы мягко ложатся на тёмно – вишнёвый пол, подсвечивают занавески между комнатами. Пятна приглушённого света и на высоком потолке, белёным с синькой; зеркало на стене мерцает тёплым бликом. Так и здесь – кто-то сидит тихонечко с книгой, чтобы не мешать дремлющим после длинного жаркого дня домашним, и сквозь приоткрытые ставни льётся в комнаты лунный свет, и песня сверчка хорошо слышна в любом уголке притихшего дома. Облегчение нахлынуло на неё, заставив глубоко вздохнуть. И пока Нина стояла, придерживая ветку, свет в окошке медленно разгорался, становился теплее и ярче. И она тихо засмеялась, радуясь открывшейся тайне: не бывает пустоты и забвения там, где когда-то всё освещало счастье и согревала любовь. Уютно шуршат страницы старой книги, бьётся ночной мотылёк в сияющее стекло настольной лампы; трели сверчков легко проникают в тихие комнаты, полные сна и мягкого синего сумрака. Свет в мутном стекле вспыхнул яркой вспышкой и пропал; по улице, мимо Шушунихиного двора медленно пророкотал мотором старый грузовик. Улица Моисеенко была почти непроезжей. Под негодным, растрескавшимся асфальтом пряталась старая булыжная мостовая, и машины, если и проезжали здесь, то на тихом ходу. Нина вздохнула, отпустив закачавшуюся ветку. Сверчки всё так же громко пели, и она уже перестала их замечать. Пора было уходить, Тугрика давно не было слышно. Нина, не оглядываясь, как во сне, но не в своём, а чужом, тихонько прошла к забору, вытянув вперёд руки. Нащупала ствол старой шелковицы с толстыми ветвями, постояла, опустив голову и гладя шершавую кору с крупными трещинами. Оставалось осторожно забраться на дерево и перелезть на железный забор, слегка качнувшийся под её тяжестью. Вот она, их улица, хорошо видна сверху. Вся в тёмных силуэтах деревьев, сияющих огромными светляками – фонарями в ветвях. И во всех домах ставни на ночь плотно прикрыты. Но из окон, светящих в уютные, закрытые от улицы дворы, льётся в мягкую темноту южной ночи тёплый, мягкий свет; слышен чей-то приглушённый смех и негромкий разговор. И перед тем, как спрыгнуть вниз, она услышала всё тот же тихий, мелодичный скрип старой ставни; там, позади, тоже звучал чей-то голос. Тихонечко напевал колыбельную, наверное, или тихо смеялся; может быть, проснувшись, плакал ребёнок. Окно снова мягко светилось в темноте двора, но в этом свете не было тепла. Чей-то взгляд, тоскуя, скользнул по её спине, прощаясь или теряя надежду. Нина уходила, и прятаться уже было не зачем. Приземлившись внизу, коснувшись пальцами асфальта, ещё не успев встать, Нина снова почувствовала, как высоко, под самым горлом, часто и ровно бьётся сердце. Она ещё издали узнала силуэты Лёхи и Усь-Уся. - Нинка-а! – вопил Усь-Усь, крупными прыжками несясь по дороге. – Нинка! - Тут я, - Нина сказала это не очень громко, но они услышали. И Лёха – Кабарда прибежал первым, тряс её за плечи, дёргал на ней порванное платье и, заглядывая в глаза, почти кричал: - Ты куда, блин, делась, а? Не, Нин, ну ты вообще, хоть соображаешь, а? Хорошо, что мы Тугрика хоть поймали, пришлось домой его тащить, а вот если бы он на тебя нарвался? - А Ленка где? – Нина не слушала Лёху, Тугрик уже был прощён и забыт. Она всё оглядывалась назад, на тёмный силуэт черепичной крыши под луной. - Да дома уже давно, там же это, вёдхга Мошкинские попадали, когда мы уже с абхикосами с огоходу возвхащались, - Усь–Усь выдернул из кармана смятую абрикоску и сунул Нине под нос. – Вот, это тебе, остальное мы уже съели. - Ага, больше со страху растеряли… Лёнька громко заржал, и когда Нина отпихнула его руку с абрикосом, тут же сам её и проглотил, плюнув косточкой в Шушунихин забор. Косточка гулко ударилась в крашеное старое железо. А потом они шли по дороге, и под ногами чередовались чернильно – чёрные тени и лунные, холодные пятна; тёплые круги от редких уличных фонарей с резной тенью листвы. И звук их шагов был единственным шумом на тихой улице, и ночные гигантские шелковицы по сторонам дороги звучали голосами ночных цикад, но не было слышно ни одного сверчка. Лёха и Усь–Усь смеялись, болтали о своём неудачном набеге на чужой сад, а Нина всё не могла не думать о том, что произошло с ней. А ещё про сверчков, поющих свою вечную песню, под которую кто-то показал ей этот чудесный сон. Так что это было? Чья рука приоткрыла для неё занавес, показав то, что она сама бы никогда не придумала, кто же позволил ей увидеть это представление? По чьему недосмотру она проникла в тихую тайну давно прошедших, успокоившихся дней, смогла на несколько мгновений заглянуть под таинственный покров повседневности? И Нине на секунду показалось, что там, на Шушунихином дворе, она смогла бы что-то понять, очень важная тайна могла бы ей открыться, если бы она получше присмотрелась, постаралась осознать то случайное чудо, которое довелось так нечаянно пережить. Но теперь она точно знала одно: в далёкой Болгарии кто-то до сих пор видит один и тот же сон, и в этом сне окна маленького домика на Моисеенко всегда светятся в сумерках живым, тёплым светом. И улица вокруг оживает, и ставни по утрам пропускают нежные утренние лучи солнца. Свет солнца путается в белоснежном нитяном тюле нежным, ещё прохладным утром под мелодичные крики диких горлиц. И кто-то улыбается и тихо плачет от нечаянного счастья, проснувшись в ночи. И поэтому сверчки поют вечерами только там, во дворе у бабушки Шушунихи.