А тебе нравятся яблоки в карамели?

      Филипп впервые влюбился, когда ему исполнилось десять лет.       Нет, он замечал это и раньше, но совершенно не придавал этому значения. Ну вот, например, когда они играли в «салочки» с городскими мальчишками, Филипп, будучи водящим, гнался в первую очередь за Каем. Или, когда, прочитав новую книгу, Филипп торопился рассказать о ней именно Каю, а не своей любимой няньке. А еще, когда трусость маленького Кая, которая у остальных ребят вызывала возмущение и насмешки, казалась Филиппу самой милой вещью на свете.       Но то были лишь начальные симптомы. Привычки, которые время от времени стал замечать за собой маленький принц, но вот само осознание влюбленности произошло во время игры в прятки. Играли в не во дворце, и Филиппу не очень нравилась эта идея, ведь он плохо знал город за пределами дворца, а особенно его укромные места. Потому он всегда терялся, когда начинался обратный отсчет. Так и тогда, когда ведущий стал считать, маленький принц замер в нерешительности, смотрел, как другие мальчишки разбегаются по разным сторонам, прячутся за дома и торговые киоски. Но куда же бежать ему?       Видимо, заметив то, что Фил колеблется, Кай схватил его за руку и потянул в сторону переулка, заставленного деревянной телегой. Это делало место укромным. Подбежав поближе, Филипп заметил, что карета накрыта старым, пыльным брезентом. Ловко откинув его, Кай запрыгнул в телегу и дернул принца за собой. Тот приземлился неуклюже, ударившись копчиком, но не успел он выразить своего недовольства, как рука Бланшета прижала его ко дну телеги. Кай потянул край брезента на себя и накрыл их обоих. Сверху посыпалась пыль, представляющая собой засохшую грязь вперемешку с чем-то еще, но Филипп предпочитал об этом не думать. Вокруг так тускло, почти темно, но Филипп все так же отчетливо видел Кая, который навис над ним. Принц не отводил взгляда. Почему-то он просто не мог этого сделать.       Нужно было чем-то себя отвлечь. Как раз пришелся запах грязи и чеснока, витающий в воздухе. Фил повертел головой, внимательно разглядывая дно телеги, и заметил разбросанные вокруг головки чеснока. Филипп был благодарен, что Кай не затащил его в телегу с навозом просто ради того, чтобы не быть пойманными, потому что возвращаться во дворец в таком виде принц не рискнул бы.       — А нам точно можно тут прятаться? — спросил Филипп, совершенно забыв о том, что говорить, желательно, потише.       Кай шикнул, пригрозив одним взглядом:       — Тихо! Я уже много раз тут прятался, так что проблем быть не должно.         — То-то от тебя всегда воняет непонятно чем, — огрызнулся он в ответ на замечание Бланшета.       И это была первая ложь, сказанная Филиппом в том день. Ведь от Кая всегда пахло мятой с эвкалиптом, запахом, который не выветривался, даже если открыть окна на распашку. Этот аромат окутывал Филиппа, окунал в покой и уют. Но, видимо, Бланшет замечания в свою сторону не оценил и просто заткнул принца, закрыв ему рот рукой.       Ладонь, прижатая к губам, была такой горячей, что принц испугался, не заболел ли его друг. Друг…       Они называли друг друга лучшими друзьями, партнерами по пиратскому кодексу или же братьями по оружию, когда дело касалось игр с другими мальчишками, но слово, которое пришло в голову десятилетнего принца, они никогда не использовали. В книгах так описывали людей, которые испытывали друг другу нечто большее, чем просто дружеские чувства. Они всегда целуются и обнимаются, а еще любят проводить друг с другом время. У них нет секретов друг от друга, а когда они прощаются, то им становится грустно. Кроме первого пункта, подобное описание хорошо подходило к нему и Каю, но мог ли он испытывать что-то подобное к самому близкому другу?       Сердце Филиппа застучало яростнее, словно пыталось выскочить из грудной клетки. Но Фил читал про такое и ни у кого и никогда не выскакивало сердце из груди! Принц ощутил как взмокли его ладони, и он поспешил вытереть их о свои штаны, избавится от этого неприятного ощущения. Все оставшееся время Фил старался смотреть куда угодно, но не на Кая.       — Все нормально? А то у тебя сердце так колотиться…— шепотом спросил Кай, видимо заметив, как сильно занервничал принц, иначе, откуда ему знать?       Фил быстро-быстро закивал, на что Кай скептически вскинул брови, но допытываться не стал. Так Филипп соврал второй раз.       — Просто тут очень…жарко. — Фил вымучено улыбнулся, надеясь на то, что Кай не умеет читать мысли, как какой-нибудь герой фантастической книги.       — Да, — немного погодя ответил Бланшет, — пожалуй, тут и правда жарковато.       В телеге они просидели еще довольно долго, а потом, услышав, что ведущий сдается, вылезли по одному, чтобы не раскрыть свое укромное место для пряток. Оказавшись на свежем воздухе, Филипп смотрел как фигура Кая отдаляется от него, скрываясь за поворотом, а сам он стоял, прикоснувшись ладошкой к губам. Он не мог влюбиться в своего лучшего друга. Да и вообще, ему ведь всего десять лет, наверняка он просто спутал влюбленность с дружбой.       — Я просто надумал себе всякого. Мы с Каем просто хорошие друзья, - пробормотал Фил и неторопливыми шагами отправился на площадь.       Эти слова стали третьей ложью, сказанной в тот день.       По прошествии двух лет, Филипп лишь убедился в своих чувствах к Каю. От каждого мимолетного касания или беглого взгляда у принца потели ладони и лихорадочно билось сердце. Он читал об этом в книжках: всегда, когда герои влюбляются, то испытывают похожие симптомы. Филипп так это и называл «Симптомы влюбленности». Каю он, конечно же, ничего не говорил. И Филипп не любил это в себе больше всего — трусость перед неизвестностью. Это касалось не только его, возможно, невзаимной симпатии к лучшему другу, но и других аспектов его жизни как наследника престола. Например, перед уроками он всегда думал: а что, если у меня не получится учиться хорошо, и я стану никудышным правителем? История знает необразованных и недальновидных королей, так почему бы Филиппу быть одним их таких? Совершенно несвойственные мысли для мальчика, которому едва ли стукнуло двенадцать, но когда окружающие буквально тычат тебе этим в лицо — делать нечего. Неизвестность пугала, ведь ты не можешь контролировать то, что будет. Филипп не сможет управлять мнением народа о нем, как о наследнике, так же, как и не может повлиять на симпатию Кая к нему самому. Это просто так не работает.       Но в тот злополучный вечер, когда они с Каем танцевали на мраморной площади, когда Филипп вновь ощутил прикосновение губ к своей ладони, уловил улыбку, яркую и искреннюю. Ту, что пробиралась в самую глубину души и оставалась там навсегда, согревая и напоминая о том, что в мире существует что-то настолько прекрасное. Принц готов был поклясться, что хотел броситься на друга с признанием уже тогда, даже понимая, насколько нелепо все это выглядело бы. Ведь герои в книгах так и делают — ощущают этот внутренний порыв, а своим признанием доводят эмоциональный момент до кульминации. Может Филипп и не был книжным персонажем, наделенным смелостью, чтобы сказать о своих чувствах в слух, но он понял, что еще не поздно попытаться это сделать.       Ближе к рассвету, после того как они с Каем разошлись, Фил побрел в свои покои, шаркая ногами, спотыкаясь о пороги, ведь был таким уставшим и сонным после ночи танцев и безудержного веселья. Но Филипп до сих пор помнит, что заставило его проснуться тогда, да так, что он последующие несколько месяцев, так и не смог спать спокойно.       Принц проходил мимо кабинета отца, когда оттуда вышла Матильда — главная гувернантка при королевском дворе. Она отвечала за хозяйство, а так же уход за принцем. Но что она делала в кабинете отца в такое ранее время? Да и выглядела она подавлено: сгорбилась, опустила голову, а её губы подрагивали, словно она была готова расплакаться.       — Матильда, — обратился к ней принц, из-за чего женщина вздрогнула. Она точно не ожидала увидеть принца в столь ранний час, — Что ты делала у папы в такое время?       Женщина смерила его пустым взглядом, она прикусила нижнюю губу, тщательно обдумывая своим следующие слова:       — Ваш отец попросил меня собрать вещи и покинуть замок. Я больше не буду вашей гувернанткой, Ваше Высочество.       Что она сейчас сказала? Это ведь не правда? Мне из-за недосыпа послышалось?       Матильда была для него самым близким человеком во дворце. Она заменила ему мать, которую Фил даже не помнил, а видел лишь на многочисленных портретах. Матильда стала для него человеком, на которого Фил всегда мог положиться, спросить совета в трудную минуту, получить поддержку, когда что-то шло не так. А сейчас, спустя пятнадцать лет службы, ее решили выгнать из дворца? Еще и при таких странных обстоятельствах?       — Н-но, Матильда… — шмыгнув носом сказал принц, но за дверью послышались шаги, и Филу пришлось замолчать.       Тогда женщина опустилась на колени, обхватила своими ладонями плечи мальчика и посмотрела точно в изумрудные глаза, а потом сказала со всей серьезностью:       — Мой дорогой Филипп, прошу вас, прежде чем делать какие-либо выводы, посмотрите на картину целиком. Все не так, как кажется на первый взгляд!       Двери кабинета распахнулись, и оттуда вышел отец. Матильда поднялась с колен и удалилась с глаз Уильяма. А Филипп стоял растерянный и разбитый и потому, не сразу услышал, как его позвали. Он хотел побежать за Матильдой, одернуть за юбку и позвать ее к себе в покои, чтобы та почитала ему на ночь очередную захватывающую историю, но усталый голос отца заставил Принца передумать:       — Заходи в кабинет, нужно поговорить.       Нужно было сказать, что было раннее утро, а потому Филипп хотел бы отложить разговор, может тогда, он бы не наломал стольких дров. Но принц, вопреки своему желанию избежать грядущего разговора, вошел в покои, где отец все ему рассказал.       Детали того разговора вспоминаются плохо до сих пор. Память — хитрая штука. Она выкидывает все, что причиняет боль, оставляя за собой лишь шрамы. Это как видеть свое разбитое колено, но не помнить, как именно ты его разбил. Но в конце разговора, Фил уже сидел в кресле, сложив руки на коленях, смотря в пол, не моргая. В конечном итоге, он запомнил лишь три вещи: готовящийся заговор, семья Бланшет и Кай, имя которого так часто мелькало в речи Уильяма, что Филипп сбился со счета.       По словам Его Величества, семья Бланшет долгое время за спиной у всех готовила заговор против королевской семьи и действующего, на тот момент, совета. А главным добытчиком информации был тот, о ком Филипп не подумал бы, даже если бы он остался единственным незачеркнутым в списке подозреваемых. Как выяснилось, каждый визит Кая в замок, был лишь предлогом для того, чтобы разузнать, обмануть. Уильям рассказал о том, что когда мальчишки в прошлый раз играли весь день в архиве, изображая из себя археологов, ищущих информацию для своего нового открытия, то Кай прихватил с собой пару важных документов. Никто бы ведь не подумал, что сын доверенного лица короны мог что-то украсть?       Случился инцидент и в саду, где они играли в гвардию. Позже служанки нашли там настоящий нож, кончик которого был покрыт капельками яда. И все бы ничего, но на рукояти выкованы два инициала: К.Б. Уильям сказал, что и сам не поверил парочке совпадений, но когда их становилось все больше и больше — молчать уже было нельзя. Донесения приходили каждый месяц, но только спустя полгода Уильям нашел в себе силы предпринять хоть какие-то меры.       Кажется, Отец тогда привел еще десятки случаев, когда Кай или выуживал информацию, или покушался на жизнь Филиппа. Принц сразу подумал о том, сколько же раз они оставались наедине. И как много шансов было у Кая, чтобы убить его. И если раньше все это превращалось в таинство со своей особой атмосферой между лучшими друзьями, то сейчас к горлу подступала тошнота, а тело начинало биться в дикой панике. Естественно первой мыслью было не поверить. Зачем Каю, его лучшему другу, участвовать в заговоре? Он никогда не тянулся к власти. Но те доказательства, что привел отец, маленький принц опровергнуть не мог и он поверил. В каждое сказанное слово.       Фил не помнил, как добрался до своей комнаты. Ощущал, как в груди что-то сильно болело, а дышать было тяжело, словно кто-то обернул легкие в в шипы, как те, что защищают кустарники с розами в их королевском саду. Принц как-то раз укололся о такой шип, расплакался, когда увидел кровь, побежал к Матильде, чтобы та обработала ему рану. Тогда боль быстро прошла, но сейчас не было бы никого, к кому Фил мог бы обратиться, чтобы залечить душевную рану.       Принц упал на кровать и уставился в потолок, кажется, он даже моргать перестал. Временами он проваливался в сон, но тут же просыпался. А в те моменты, когда не спал, то думал о Кае. О всех тех моментах, о которых рассказал ему отец. И стоило мысли о том, что он уже давно мог быть убит, проскользнуть в детскую головку, как Фил вздрагивал всем телом, сжимал одеяло в руках с такой силой, что пальцы немели. Несколько раз приходили няньки, но Фил не хотел видеть никого кроме Матильды, а потому прогонял их с воплями и криками. Он больше не увидит Матильду, не попросит обнять его и спеть ему колыбельную, чтобы прогнать страх, навеянный детскими кошмарами. А все из-за Кая. Из-за него и его семьи. Матильду выгнали из-за него, потому что она была не внимательна и всячески подвергала принца опасности, отправляя гулять в одиночку с предателем. Разбитое сердце у Филиппа тоже из-за Кая, ведь тот притворялся таким хорошим, что невозможно было не влюбиться. Принц снова остался один, ведь его единственным другом, как считал сам Фил, тоже был Кай.       А сейчас не будет ничего кроме боли, одиночества и чувства горечи во рту, в качестве послевкусия от предательства.       «Как жестоко с твоей стороны, Кай», — подумал Филипп улыбаясь, глядя в потолок, — «стать моим всем, чтобы с твоим уходом у меня ничего не осталось».       На следующий день принц услышал, как переговариваются служанки у окошка:       — Зачем он явился? Умереть захотел?       — А что-то не так? Они же с Его Высочеством друзья, но почему ты говоришь, что…       — Тихо ты! — шикнула она на подругу, — Его семью должны скоро объявить предателями и арестовать. Я это слышала от...       Фил не дослушал. Ему было неинтересно от кого пошли слухи, ведь после ухода Матильды, об этом наверняка судачил весь дворец. Сорвавшись с места, Филипп побежал по коридору. Чуть-ли не кубарем свалился с лестницы, чем напугал служанок, что убирались в коридорах, и направился к огромным дверям.       Его одолевал гнев, боль, злость вперемешку с отчаянием — губительная смесь для того, кто впервые сталкивается с подобным. Хотелось зарыдать, но не получалось. Слезы у принца закончились, ведь последние он выплакал вчера ночью. Позади раздались размеренные шаги. Фил обернулся через плечо и увидел отца. Тот не торопясь спускался с лестницы, держа в руках позолоченную трость, без которой теперь не мог ходить.       — Иди в свою комнату, Филипп — приказал он. — Я разберусь с Бланшетом, — его голос был холоден и полон неприязни. Рука отца напряглась, сжимая трость сильнее. Филипп понимал, если отец выйдет из себя сейчас, то ему мало не покажется.       А ведь они с отцом чувствуют одно и тоже, подумал тогда Филипп. Грегори Бланшет долгие годы был самым верным сторонником Эверхартов и близким другом самого Уильяма. Фил знал, что их с Каем отцы дружат очень давно. Уильям даже был знаком с матерью Кая — Элизой Бланшет. Мужчины доверяли друг другу важные документы, обсуждали неотложные вопросы о государственном управлении. Грегори знал порой больше, чем знал сам Филипп. А сейчас Его Величество получил такой же нож в спину, как и Фил. И они оба страдали.       — Отец, — дрогнувшим голосом обратился Фил, — позволь мне поговорить с ним.       Уильям смерил его долгим, пронзающим взглядом. Но потом утвердительно кивнул и сказал:       — Делай то, что считаешь нужным, Филипп.       Филипп подошел к массивным дверям, которые отделяли его от Кая, опустил взгляд в пол и судорожно выдохнул, собираясь с силами. Он скомандовал гвардейцам, что охраняли двери, чтобы те открыли ему. Они повиновались беспрекословно. Яркий свет солнца ослепил принца, а когда глаза привыкли, то сердце рухнуло в пятки. Филипп увидел его.       Такого изнеженного в лучах обеденного солнца, с покрасневшими от холода щеками и улыбкой на лице. Словно бы он ждал их встречи, словно специально одарил принца той же улыбкой, от которой Филипп млел и таял, как снег в весеннюю пору.             Сейчас Филипп выйдет, и они пойдут играть с остальными мальчишками. Точно так же, как было до этого проклятого утра. Только пройдя немного вперед, Фил увидел в руках Кая яблоки, покрытые мягкой карамелью. Их с Каем любимый десерт. Сердце принца сдавило от горести, тело немело от боязни сделать еще один шаг. Последний, перед тем как развернуться и пойти в противоположном направлении.       Что-то внутри принца щелкнуло. Теперь в его глазах Кай не выглядел таким идеальным, словно сошедшим со страниц романа. Вместо нежности сквозь улыбку сочилась корысть. В глазах место симпатии заняла хитрость и высокомерие. В руках вместо яблок в карамели, были клинки, покрытые сладким ядом.       Сжав руки в кулаки, на деревянных ногах Филипп побрел до Кая, а потом резко толкнул его, не сказав ни единого слова. Кай покатился вниз по лестнице, уронив злополучные яблоки на землю. А когда поднялся, принц столкнулся с эмоцией, которую никак не ожидал увидеть: искреннее непонимание происходящего. Потерянность в его глазах, смешанная с болью от падения. На миг Фил даже ему поверил.       — Фил, — позвал его Кай, поднимаясь с земли, — Что происходит? Скажи, ты чем-то расстроен? Или я тебя чем-то обидел?       Прекрати это, Кай. Хватит притворяться. Хватит строить из себя святого. Просто покажи настоящего себя, чтобы мне было легче тебя оттолкнуть!       — Ты мне противен, — только и сказал Филипп, пересилив самого себя.— Не смей больше приближаться ко мне! — последние слова он выкрикнул со всей переполнявшей его яростью, а потом увидел, что Кая всего трясет.       Филипп удивился собственным чувствам, ведь даже в такой ситуации, желание подойти и обнять Кая, почти перевесили желание врезать ему еще раз. Принц не сделал ни того, ни другого. Просто развернулся на носках и скрылся за дверьми мрачного дворца, в стены которого стали для него золотой клеткой.       Всё это Филипп рассказывал медленно, долго задумываясь перед тем как продолжить. Много вздыхал, теребил уголок подушки. Ну, а Кай просто слушал, не останавливая, даже если очень хотелось.       Вообще, этот разговор начался случайно, когда, лежа в кровати, Кай в шутку спросил: «Ты же не расскажешь мне о том дне, сразу после того как мы переспали? Это будет так клишировано с твоей стороны» .       А он действительно рассказал. И Кай видел, как тяжело ему было. Фил не смотрел на него, а шарил глазами стену напротив, словно там вырезаны подсказки, которые помогут ему открыть то, что так долго скрывалось и терзало душу. Голос Фила то и дело надрывался, стихал на мгновение. Сердце принца было не на месте, и Кай это знал. Он отмечал, как оно то замедляется, возвращаясь к привычному ритму, то ускорялось так, словно пыталось пробить преграду перед собой, выстроенную грудной клеткой. Когда Филипп описывал то, что он чувствовал той ночью, он попросил Кая взять его за руку и теперь, весь оставшийся разговор, Бланшет его руку не отпускал. Филипп держался за ладонь Кая как за спасительную соломинку, что вот-вот и надломится.       Кай старался держать лицо перед Филом, не показывать как его ранит слышать правду о прошлом, которое он пытался забыть многие годы. Иногда не получалось и Кай то и дело хотел ругнуться или спрятаться под одеяло, лишь бы не слышать продолжения. Для самого себя Бланшет уже давно решил, что простил Филиппа. И произошло это ещё в тот день, когда они встретились в спортивном зале. Отрицая очевидное, Кай думал, что сможет сберечь себя от бóльших травм, но как оказалось, принятие своих чувств стало наилучшим решением.       — На последующие несколько месяцев я словно перестал существовать, — сказал Фил. — Продолжал жить, как будто ничего не произошло. Просто исполнял то, что должен был: ходил на занятия, читал книги, посещал уроки рисования, пытался общаться с другими детьми при дворе, но… Все было не то. Ничего не приносило удовольствия, лишь раздражало и выводили из себя. Я стал подозревать всех и каждого. Не доверял ни окружению, ни самому себе.       Кай молчал, но кивал в такт его словам, показывая, что внимательно слушает, совершенно не замечая, как сильнее сжал ладонь Филиппа.       — А потом мы нашли письма.       — Какие письма? — не ожидая, что разговор повернет сюда, Кай даже выпрямился.       — Те, в которых говорилось о невиновности твоей семьи. Сотни переписок двух членов совета, которые хотели сначала медленно изменить состав самого совета под себя, а затем и единогласно сместить короля, взяв власть в свои руки. К одному из писем было прикреплено досье на твоего отца. В нескольких других указаны места, где можно найти доказательства для того, чтобы можно было с легкостью обвинить твою семью в заговоре. Даже тот нож с инициалами оказался подставным.       Правда принесла облегчение, но и доставила за собой новые переживания. Кай столько лет пытался узнать правду, но не приблизился к ней ни на шаг. Он даже не знал, что Грегори временно отстраняли от службы, ведь сейчас он спокойно себе работает в совете. Кай решил, что размышления и вопросы оставит на потом, сейчас нужно было поддержать Филиппа, показать, что ему не за что винить себя сейчас, что стоит выдохнуть полной грудью и жить дальше.       — Фил…       — Если бы я тогда разобрался, — выкрикнул принц и ударил кулаком по постели, — Если бы я не поверил отцу на слово, мы бы не упустили столько лет! — его голос начал срываться на крик и вот тогда, Кай испугался сам. Он впервые видел Фила таким. Кай видел его злым и серьезным, холодным и язвительным, нежным и ласковым, улыбчивым и сияющим, но не отчаянным и сломленным.       Кай придвинулся ближе, встал на колени и обнял принца, прислонив его голову к своему животу. Стал медленно поглаживать макушку, как делала когда-то Элиза для него самого. Филипп обнял его в ответ и замолчал на несколько долгих секунд.       — Я так себя ненавидел и ненавижу до сих пор. Всю жизнь только и делал, что травил себя за трусость, — яростно шептал он. Горячее дыхание щекотало кожу живота, пробуждая волну мурашек по телу Кая, а Фил всё шипел сквозь плотно сжатые зубы.— Хотел просто сгинуть, чтобы никто не знал, где я. Умереть где-нибудь на окраине, напившись в хлам, как и подобало бы такому жалкому человеку как я. Но тогда я сказал себе, что нельзя. Не до тех пор, пока не извинюсь перед тобой.       — А сейчас? — еле слышно спросил Кай, прерывая отчаянный метания принца.       Филипп поднял на него непонимающий взгляд.       — Сейчас ты хочешь исчезнуть или умереть? — пояснил Кай. Говорил он спокойно, но в душе трясся от мысли о том, что прямо сейчас Фил мог бы быть мертв. И его жизнь держалась лишь на тонком обещании перед самим собой. — Почему не сказал об этих мыслях раньше?       — Я не хотел, чтобы ты простил меня, только из-за чувства вины, понимаешь?       — Понимаю, — кивнул Кай и поцеловал Филиппа в лоб. — Но я задал два вопроса.       — А,— ответил он немного погодя, — Не хочу.       — Чего не хочешь, Филипп? — допытывался Бланшет, пристально смотря в изумрудные глаза.       — Я ни за что не хочу умирать.       — Да как ты смеешь?!— зазвенел в воздухе голос госпожи Оймент, отражаясь от каменных стен.       Ещё утром Тома вызвали неожиданно в ратушу. Не понимая причины, гвардеец внутренне сжался. Стал перебирать варианты того, где мог накосячить или сделать то, чего не следовало. Но когда в ратуше никого, кроме Селины, не оказалось, то тогда стало ещё страшнее. Это значило, что дело касалось Мари. А это не сулило ничего хорошего. А теперь он — капитан элитного гвардейского отряда — стоял на коленях перед этой холодной змеей и выслушивал выговор,       — Простите, госпожа, — пытался смягчить ситуацию Том, — Я не думал, что...       Удар. Звонкий, жгучий и опаляющий щеку. Тома отбросило в сторону от полученной пощёчины, которую он совсем не ожидал. Гвардеец поборол желание приложить холодную ладонь к щеке, дабы избавиться от неприятного жжения.       — Я не разрешила тебе открывать свой рот, Трейдор! — Оймент подошла к Тому, дёрнула за грудки на себя. Он не сопротивлялся, позволяя этой женщине выместить свой гнев на нём. — Кто давал тебе право приближаться к моей дочери? Ты ей что-то рассказал?       Даже несмотря на то, что Мари уверяла, что Селины дома нет, эта женщина все равно все узнала. Вопрос только в том — как именно это произошло. Том предполагал, что скорее всего кто-то из прислуги их увидел, а потом доложил госпоже. Или ей рассказала сама Мари.       Голос Селины сотрясал стены, а Том каждый раз сдерживал порыв вздрогнуть или дернуться от очередного её крика. Он не позволял себе снимать маску равнодушия и спокойствия, хотя внутри всё болело и скручивалось от нарастающего страха.       — Нет, госпожа,— пробормотал Том, решив проигнорировать один из вопросов. — Она ничего не знает.       — Тогда, — Селина дёрнула его ещё раз, заставляя посмотреть в глаза, — Почему ты ошиваешься около неё? Кто позволил?       «Она сама мне позволила», — хотелось ответить ему, — «Разрешила быть собой, не притворяться рядом с ней. Открыла душу, чтобы стать ближе. Но вам, госпожа Оймент, подобные чувства чужды, не так ли?»       Взглянув в глаза госпожи Оймент, Том сначала подумал, что смотрит в те же глаза, что он сравнивал с ореховым кремом или мягкой карамелью, но приглядевшись, понял, как же он ошибался. Глаза этой женщины холодны и наполнены они непомерным высокомерием. В качестве сравнения приходил довольно интересный образ — камыш. Такой жухлый и чёрствый. Словно эта женщина увязла в глубокой трясине из собственных амбиций, и откуда пытается выбраться, хватаясь за Грегори и его власть, как за спасительный прут. Тому понравилось это сравнение, он даже не смог сдержать едкой ухмылки.       — Госпожа, — Том аккуратно убрал её руки с воротника встал с колена, — Я обещаю, что вашей дочери ничего не угрожает. Она сама решила со мной заговорить, и я ей безмерно благодарен, — на лице гвардейца невольно мелькнула тёплая улыбка, — Но, конечно, я не собираюсь вовлекать её в наше дело. Эта девушка заслуживает, быть в дали от подобного ужаса.       Селина фыркнула и отпрянула, поправляя свою юбку. Стрельнула в Тома злобным взглядом, от чего по спине гвардейца пробежали мурашки. Он сказал ей правду. Он не собирался рассказывать Мари об её матери или о том, чем занимается он. Том видел, как Мари любит свою семью, как гордиться своей матерью, как хочет пойти по ее стопам, заняв место королевской лекарьки. Для этого она учиться, для этой цели она так трудиться. Том представлял, каким ударом это будет для Мари, если она узнает, что Селина буквально убивает короля своими руками.       — Послушай меня, Трейдор, — обратилась она к нему с язвительными нотками в голосе, — Ты должен взять своих людей и отвезти Мари в моё загородное поместье. И все это до того, как все начнется. Она не должна быть замешана в происходящем, тебе это ясно?       Том опешил. Он и сам понимал, что Селина собиралась отгораживать дочь от правды как можно дольше, но сам он не хотел принимать в этом прямого участия. Конечно, так она пыталась ее защитить, но было ли это правильным выбором?       — Но, госпожа… — начал Том, неуверенно подбирая слова.       Он хотел ей сказать, что Мари имеет право знать обо всем, ее не нужно огораживать от мира, словно самый хрупкий цветок. Том хотел рассказать об огне в глазах девушки, о том, что Селине стоит наконец раскрыть глаза и понять, что её дочь рано или поздно обо всём узнаёт.       — Никаких «но». И если с ней хоть что то произойдет, — уголок губ Селины дернулся, — То расплачиваться будет Кэтрин.       Том словно получил удар под дых. О местоположении сестры не знал никто. Грегори Том сказал, что отослал ее куда подальше из города, к дальним родственникам. Никто не знал о Кэтрин. Никто, кроме Мари.       Том почувствовал, как затряслись колени, и ноги сделались ватными. Ему стало страшно за Кэтрин.       — Что за вид, Том? — непринужденно спросила женщина, взяв гвардейца за подбородок и развернув его голову на себя.— Ты правда думал, что это получиться скрыть? Этот приют находиться под мои покровительством, так что глупо и недальновидно с твоей стороны думать, что твоя сестра в безопасности.       — Не трогайте, Кэтрин. — ровным голосом сказал Том, — Это все, что я прошу.       — Тогда исполняй приказ, солдат, — выплюнула женщина и покинула помещение, оставив Тома наедине со своими мыслями.       И он готов был пойти на что угодно, сделать все, что его попросят. Превратиться в простую марионетку, оружие, которым руководят. Только сейчас он понял ту уверенность Мари в своих словах о семье, осознал, что какие-бы условия сейчас ему не поставили, он выполнит все, лишь бы сберечь то, что ему так дорого.       Мари покинула кэб, расправила юбки, что запутались и направилась по ступеням вверх в академию. Погода была на редкость прекрасная: светило солнце, лишь слегка согревающее своим теплом, ветер хоть дул время от времени, но не причинял неудобства, как это было вчера. В руках девушки как обычно корзинка с травмами и скляночками, а в душе неподдельное воодушевление. Мари предвкушала сегодняшний турнир, представляла, как Кай вновь одержит победу и наконец, подойдёт к своей цели, как никогда близко. Мари часто говорила, что его мечта наконец исполнится, спустя многие годы упорных трудов, на что Кай слегка упрекал её, называя это не мечтой, а именно целью.       — Мечта — несбыточна, Мари — говорил Кай, — ты можешь мечтать сколько угодно, но только поставив цель, ты сможешь наконец добиться нужного тебе результата.       Мари хихикала с его напыщенной серьёзности, трепала по волосам и говорила, что, когда он изображает из себя всего такого взрослого и познавшего жизнь, то сам на себя не похож.       Но это была такая маленькая мечта для Мари. Она искренне хотела увидеть Кая, который, наконец, чувствует себя свободным. Добивается нужного поста, счастлив с любимым человеком. Мари замечала все изменения в поведении друга. Шаг за шагом, но Кай стал раскрепощённее, более открытым в своих чувствах и желаниях. Он уже не та белая ворона, что тенью бродила по академии, он изменился. В том числе и благодаря Филиппу.       «Удивительно, как появление Филиппа смогло так раскрепостить Кая». — думала Мари, — «Если так будет продолжаться и дальше, я буду только рада этому».       Девушка неспешно шла по коридорам академии, рассматривала мимолетным взглядом проходящих мимо студентов, преподавателей. Здоровалась с каждым знакомым, учтиво улыбаясь и желая всем хорошего дня. После того, что произошло вчера, Мари словно не шагала по полу, а летела над ним. Настолько легкими казались ее шаги.       Она вспоминала с нескрываемым трепетом и восторгом о Томе и о том, что вчера они так много времени смогли провести вместе. Для Мари это все было так ново, что мысли о чем-то большем вызывали жар по коже. Том почти поцеловал ее, Мари это заметила, но что-то остановило его, заставило отступить. Хоть и не подала виду, но Мари и правда расстроилась в тот момент, ведь то предвкушение, тепло руки Тома на ее щеке, пробудили странные ощущения бабочек в животе. Мари была лекарькой и знала, что никаких бабочек в животе и быть не может, но она не находила слова, чтобы по-другому описать те ощущения. Но мать научила Мари быть терпеливой, а потому она даст Тому столько времени сколько потребуется, если их симпатия друг к другу и правда взаимна.       Но, а пока, Мари займется тем, что она умела лучше всего — поддерживать и лечить людей. Девушка распахнула массивные двери, что как всегда скрипели, сделала шаг в, пока что, пустующий спортивный зал. Сегодня она приехала достаточно рано, думала, вдруг Том будет тут и получится увидеть его краем глаза, но сейчас тут была лишь пара человек, среди которых Мари заприметила и Кая с Филиппом. Мальчишки сидели на лавке под трибунами и что-то обсуждали. Улыбка на лице Мари расплылась сама по себе при виде того, как Кай непринужденно улыбается. Может это и не улыбка до ушей, а легкая, словно перышко, которое можно сдуть с места так легко. Однако, Мари была довольна и этим.       Девушка скользнула под лавочкой, которую несли двое мужчин, достаточно высоко подняв ее вверх от пола. Обошла инвентарь, который временно поместили в центре зала и, наконец, добралась до мальчишек. Но Кай, словно приметил ее раньше, чем она дошла до них, отвел взгляд от Фила и улыбнулся ей. Встал с лавки, чего принц, видимо, сначала не понял, и пошел на встречу к девушке. Обнял ее за плечи, Мари даже и слова вставить не успела. Движения друга казались Мари такими непринужденными и такими, для него, неестественными. Только разомкнув объятия, девушка приметила маленькое красное пятнышко на открытой ключице, которое до этого она не заметила из-за скрывавшей его белой рубашки. Мари посмотрела на принца через плечо Кая и раскрыла рот, не понимая, как лучше начать свою речь. Филипп выглядел хоть и расслабленным, но капельку уставшим с засевшими темными кругами под глазами, его осанка была сгорблена, словно тело само валилось уснуть прямо тут.       — Что-то не так? — со всей простотой спросил Кай.       — Так ты поэтому отказался жить со мной тогда? — Мари по-лисьи улыбнулась.       — О чем ты? — искренне не понял Кай, а меж его бровей появилась ямочка.       Девушка ничего ему не ответила, лишь стрельнула глазами на пятнышко, что пряталось под нежной хлопковой тканью рубахи. Кай проследил за ее взглядом и обернулся на Фила, который не понимал от чего на него смотрят так, будто страна прямо сейчас лишится наследника престола.       — Ты ничего не видела, — Кай поднял указательный палец в воздух и пригрозил девушке.       — Ну раз это — королевская тайна, — девушка приложила палец к губам и посмотрела на Филиппа, — То я конечно же сохраню ее в секрете!       Кай хотел схватить ее в охапку и как следует проучить, но Мари ловко проскользнула мимо него и приземлилась на скамью рядом с Филиппом, который посмеивался над Бланшетом даже этого не скрывая. И поэтому Мари подумала, что сейчас будет лучший момент, чтобы предупредить принца:       — Ваше Высочество, — тихо обратилась она, — Прошу, пообещайте мне, что сбережете эту его улыбку, хорошо?       Никому из них не нужны были пояснения, все и так понимали, что речь идет о Кае. И Филипп и Мари любили этого упрямца всем сердцем, а потому они хотели бы сделать все, чтобы их друг почаще выглядел счастливым.       Принц помолчал, нашел взглядом Бланшета и задумчивость тут же спала с его лица, сменившись нежной улыбкой.       — Конечно, — почти шепотом ответил он, — Как я могу отказать в подобной просьбе? — Фил подмигнул Мари и заговорщески заулыбался. Теперь у нее и у принца была своя маленькая тайна.       И только когда девушка увидела эту стальную уверенность во взгляде Фила, когда заметила с каким трепетом тот берет за руку Кая, пока никто не видит, она поняла, что может доверить ему своего самого близкого друга, не боясь снова потерять его во тьме.       До соревнований оставалось менее получаса, так что народ начинал потихоньку собираться, рассаживаться по трибунам, шуметь, обсуждая предстоящие бои. Однако, Мари обратила внимания, что людей было значительно меньше, чем в предыдущие дни турнира, а ведь все должно быть наоборот. Мари не стала акцентировать на этом внимания, надеясь на то, что народ еще подойдет. Она только хотела узнать у Кая в чем может быть причина, как из толпы ловко вынырнул Том, весь в снаряжении и с мечом наперевес. Что-то в груди Мари зашевелилось, защекотало, а сердце ускорило свой ритм. Девушка поправила волосы и улыбнулась гвардейцу. Казалось, Том хотел поприветствовать её в ответ, но стушевался, когда вперед выступил Кай. Нахмуренный Бланшет встал прямо перед Мари, словно угадал мотивы Тома. Девушка искренне не понимала к чему вся эта враждебность?       — Кай, — учтиво сказал гвардеец.       — Том, — холодно ответил ему Кай.       — Мари, — уже с теплотой в голосе поприветствовал ее Том, а потом кивнул принцу, — Ваше Высочество. — словно проигнорировав стоящего перед ним Кая, гвардеец сделал шаг к Мари, — Можем поговорить?       Кай обернулся на девушку через плечо, явно не понимая всей ситуации, и одним взглядом спрашивая: что ему от тебя нужно?       С губ девушки слетел нервный смешок, она явно не хотела оказаться в подобной ситуации.       — Все хорошо, — обращалась она к обоим, — Я отойду ненадолго. И глазом моргнуть не успеешь, а я уже и вернусь, —заверила она Кая. — Ты пока иди готовься, скоро все начнется.       Не дождавшись возражений, девушка схватила Тома под руку и поспешила на выход. Торопилась так, что ноги запутались в тканях многослойной юбки, к счастью, Том успел ее подхватить. Только когда они покинули зал и скрылись в пустом коридоре, девушка остановилась, чтобы отдышаться.       — Так, о чем ты хотел поговорить? — спросила Мари, заправляя за ухо, выбившуюся из высокого хвоста, прядь волос.       Том стоял перед ней, нервный с покусанными губами и разодранными заусенцами на пальцах, которые девушка приметила, пока вела его за руку. Взгляд Тома бегал из угла в угол, а дыхание было сбивчивым, что подтверждалось лихорадочно вздымающейся грудью.       — Все хорошо? — с беспокойством поинтересовалась девушка, непроизвольно рука потянулась к юноше, но тот сделал шаг назад, натянув на лицо улыбку.       — Да, просто слегка нервничаю перед тем… — гвардеец сделал паузу, выдохнул и только потом продолжил, уже увереннее, — перед тем, как кое-что тебе показать. Думаю, тебе должно понравится.       Том протянул руку, выжидающе посмотрел на Мари. Интрига манила, а интерес подогревало и то, что Том так сильно нервничал. Девушка мягко вложила свою ладонь в руку гвардейца и уголки ее губ взметнулись вверх.       — Тогда веди! — ободряюще воскликнула она, — Веди, а то скоро начнется турнир.       Том торопливо вел ее по коридорам, то и дело сжимая ладонь Мари и оглядываясь по сторонам. Судя по всему, путь лежал на задний двор академии, и из-за этого Мари переживала, что она не успеет вернуться к началу турнира, но никак не решалась остановить Тома и спросить его, что же он хочет ей показать. Девушка почти задыхалась от предвкушения, ноги и вовсе казались ей ватными, а тело словно не своим, а кукольным.       Истории о подобных ощущениях она читала в книгах, видела в театрах, слушала в ресторанах, когда исполняли в живую романтические серенады, но еще никогда ее влюбленность не проявлялась так яро. Казалось бы, Мари — лекарька, она должна рационально и здраво оценивать свои мысли, самочувствие и не впадать во всю эту ерунду с влюбленностью, но… Но иногда мечта маленькой девочки о большой и чистой любви выходит наружу. Скорее всего, мать бы назвала все это глупость, просто ерундой, которая вскружила Мари голову. Все это скоро пройдет.       — Ты — будущий врач, умей не занимать голову всякой ерундой, — сказала бы Селина, если бы узнала обо истории. Но сейчас матери не было рядом, так что Мари позволила себе окунуться эту самую ерунду.       Когда они с Томом оказались под сводом арки, что вела во внутренний двор, Мари подумала, что самое время перестать слушать рациональную часть своего сознания и посмотреть к чему это приведет. Она просто попробует, ведь матери не обязательно об этом знать?       Не успела девушка сказать и слова, как Том прильнул к ней и обнял. Прижимал к себе крепко-крепко, обхватив руками, словно бы пряча в самый безопасный в мире кокон.       Мари уловила, как грудь гвардейца стала вздыматься чаще, а сердце стуком отзывалось в ушах даже у нее самой, но она хотела его отталкивать.       — Прости меня, — прошептал гвардеец ей в волосы дрожащим голосом, казалось, он прямо сейчас расплачется.       А потом все случилось слишком быстро, чтобы успеть хоть что-то осознать. Чьи-то руки потащили девушку назад, отрывая её от Тома, а когда Мари подняла взгляд, поняла, что ее держат двое гвардейцев, одетых точно так же, как и Том.       — Что происходит? — спросила Мари, пытаясь вырваться из цепкой хватки. Она умоляюще смотрела на Тома, думая, что это какая-то ошибка, простое недопонимание.       Но Том ничего не ответил ей, он даже не смотрел ей в глаза. Его дружелюбная улыбка вмиг сменилась стальной и непробиваемой маской холода в глазах, губы сжаты в тонкую линию, а челюсть так плотно сжата, что казалось, сломаются зубы.       — Вы знаете приказ, — скомандовал Том и направился обратно в академию, а солдаты, машинально кивнув командиру, потащили девушку к противоположной арке, что вела к главному входу.       — Объясни мне, что происходит?! — умоляла она Тома, который даже не удосужился обернуться. — Том!       Мари попыталась выбраться один раз, второй и третий, но лишь причиняла самой себе боль. Ее голос сорвался на пронзающий крик. Она звала человека, которому доверилась, которого полюбила. Девушка билась ногами об землю, не зная, куда ее сейчас отвезут, и что это за приказ вообще такой. Паника разливалась по телу в перемешу с горьким отчаянием и желчным послевкусием от предательства. Руки затекли, а ноги уже были содраны в кровь, ведь туфли, в которых она была еще пару минут назад, были выброшены по дороге, пока девушка сопротивлялась. Волосы беспорядочно спадали с плеч, путались за обмундирование гвардейцев, ведь хвост, который Мари с таким старанием заплела утром, распустился.       — Мы не причиним вам вреда, госпожа, — продолжали приговаривать ровным и безжизненным тоном гвардейцы, что вели девушку к экипажу.       Вокруг не было ни души, лишь другие гвардейцы, которые были расставлены коридорно, словно декорации закрывающие определенную часть сцены, пока на другой происходит активное действие. Никого нет рядом. Мари одна и ее ведут в экипаж, который увезет ее в неизвестном направлении. И все это по ее собственной глупости, наивности, на которую она променяла всю свою рациональную составляющую.       Гвардейцы запихнули девушку в экипаж, забросил, словно мешок с ценным грузом. Захлопнули дверцу и закрыли замок снаружи. Мари дрожала. Девушка замерла в том же углу куда ее и забросили. Тело отказывалось шевелиться из-за парализующего страха, горло саднило от криков, которые так никто и не услышал, ноги гудели от перенапряжения, а чулки на стопах были покрыты кровавыми пятнами. Девушка сжалась, прижимая колени к груди, уткнулась в них носом и судорожно продолжала шептать мольбы о помощи. Она не плакала, не могла себе позволить. Ведь если заплачет, то окончательно будет поглощена страхом. Она должна быть сильной, должна была продержаться, но до чего? За ней никто не придет, её не вызволят. Мари одна. Пожинает плоды собственных решений.       Филипп кое-как открыл один глаз и взглянул на Кая, который ходил из стороны в сторону с того самого момента, как Мари ушла вместе с Томом. Все приговаривал, что они должны были уже вернуться, что вот-вот и начнется турнир, а она пропадает невесть где. Принц вздохнул, поднялся со скамьи, расстроенный, что вздремнуть не получилось, и пригвоздил Кая к месту, положив руки ему на плечи.       — Успокойся пожалуйста, — сказал Фил. — Если ты будешь наворачивать круги по залу и нервничать, боюсь, это мало чем поможет. С ней же Том, что может с ней случится?       — Так я поэтому и волнуюсь! — воскликнул Кай, пожалуй, громче чем стоило, — Я ему не доверяю. Есть в нем что-то…       Филипп устало потер переносицу, выдохнув, развернул лицо Бланшета, не позволяя повернуться голову ни на градус в сторону. Эта его паранойя немного выводила уставшего Фила из себя, но в какой-то степени он и сам понимал переживания Кая. Он доверял Тому, но не больше чем дальнему знакомому. Он помнил, как еще совсем недавно, была возможность поболтать с ребятами, охранявшими его, а сейчас, когда большинство просто заменили, это стало едва-ли возможным. Фил знал лишь рабочую сторону Тома. Признавал, что свою работу Трейдор выполняет на совесть. Так что лучше успокоить Кая, пока тот не наломал дров из-за беспричинной тревоги. И кажется, он знал как.       — Значит так, — вкрадчиво стал объяснять принц, — ты сейчас же прекращаешь наводить панику, успокаиваешься и закрываешь глаза. Это приказ.       — Закрываю глаза? Это еще зачем?       — Подвергаешь мои приказы сомнению, Кай?       Бланшет закатил глаза, но приказа послушался. Филипп потянулся в карман пиджака, где все это время лежало два небольших украшения — ожерелья с символическими кулонами. Принц хотел приберечь их для более романтичного момента, но сейчас этот подарок придется как раз кстати, чтобы отвлечь Бланшета от его паранойи.       Цепочка звякнула в воздухе, когда Фил принялся расправлять запутавшиеся звенья, Кай все это время ждал, даже не пытаясь подглядывать. Принц поднес украшение к обнаженной шее Бланшета и застегнул цепочку.       — Пока не открывай! — предупредил Филипп.       Достал вторую цепочку и надел уже на себя. Серебро приятно холодило кожу, а украшение, дополнявшее ожерелье было довольно увесистым.       — Вот теперь можешь открывать.       Кай открыл глаза и сначала взглянул на ожерелье, что украшало шею принца — серебряная цепочка с кулоном в виде белого полумесяца. Потом взял в руки свой подарок и его брови взметнулись вверх, когда он увидел точно такую же серебряную цепь, но уже с другим кулоном — золотым солнцем, лучи которого напоминали языки пламени, а центр словно бы состоял из тоненьких золотых ниточек.       — Это же… — начал было Кай, совершенно обомлев от происходящего.       — «Ты моя луна, а я твое солнце», — сказал принц, всматриваясь в глаза своего верного стража, — «Как солнце не может существовать без луны, так и я не могу жить пока нет рядом тебя».       — Строчки из книги! — осенило Кая. — Ты цитируешь книгу, что украл из моего дома!       Пожалуй, украл — это слишком сильное обвинение в мою сторону.       Принц пожал плечами и улыбнулся, словно не сделал ничего необычного. Хотя, он не скрывал удовольствия, что искоркой мелькало в глазах. Он волновался, понравится ли Каю украшение. Он купил его вчера, когда Кай умчался в неизвестном направлении, а принцу нужно было занять себя чем-то. Поход в несколько ювелирных лавок увенчался успехом, а заплатил он за ожерелья не так уж и много.       «И каждый раз, когда заходит солнце, ты будешь смотреть на то, что греет у тебя на сердце, а я, каждую звездную ночь, скучая по луне, буду смотреть белый полумесяц, оберегающий меня от любых бед» — строчки из недавно прочитанной книги сами прозвучали в голове, вызывая на душе приятный трепет и тепло. Может эти кулоны не повторяют книжные точь-в-точь, но они определенно несут за собой особый смысл.       — Обычно я не цитирую настолько сопливые строки, но раз уж такой момент… — хохотнул принц, — Эй, все хорошо? — спросил Фил забеспокоившись, когда заметил, что глаза Кая покраснели, а губы еле заметно задрожали.       — Раньше эту книгу мне читала только мама, — на лице Кая мелькнула улыбка, наполненная светлой печалью, — Она как-то раз процитировала эти же строчки, почти перед тем как умереть…       — Кай, — Филипп коснулся плеча любимого, легонько его сжимая. Конечно хотелось большего: обнять, как можно сильнее прижать к себе, поцеловать очень нежно, чтобы показать, что ему не все равно, но все что он мог сейчас — стоять рядом. — Прости, я не хотел…       Кай завертел головой и спрятав кулон под рубахой улыбнулся одними уголками губ.       — Когда будем дома, ты еще что-нибудь процитируешь мне? — с надеждой спросил Бланшет, — Любые строки.       Филипп был готов цитировать все что угодно, из абсолютно любой книги, сколько угодно раз, лишь бы это делало счастливым Кая. Филипп был неравнодушен к чтению, а Кай неравнодушен к нему, так что можно было бы совместить приятное с полезным.       Но принц не успел ему ответить. Сверху что-то бахнуло, загремело, а потом послышался треск окон, застилавших весь потолок спортивного зала. Когда-то витражные окна, теперь осыпались на голову всем присутствующим в зале. Последнее что видел принц было испуганное лицо Кая, который прыгнул к нему, повалил на пол, от чего Филипп больно ударился головой и на мгновение в глаза потемнело. На сколько он отрубился, принц не имел ни малейшего понятия. Помутневшим взглядом, Фил взглянул на открывающее ему голубое небо, а потом он увидел перья. Они медленно летели, сверкая на солнце, перекатывались по воздуху туда-сюда, так игриво так безобидно и так красиво. Вот только это были далеко не перья, а осколки, что сыпались с потолка, отражая лучи солнца под разными углами. Филипп не мог пошевелиться, он был придавлен чем-то тяжелым, а глаза предательски закрывались.       Чье-то тело заслонило взор принца, и он услышал протяжный болезненный стон, смешанный с криками вокруг него. А потом мир перед глазами исчез. Не было ни смертоносных перьев, ни криков вокруг, ни крови, что капля за каплей падала на щеку принца.