Тыща лошадей, подков четыре тыщи

Я ненавидел его с самого первого дня. Он был тем самым сыном маминой подруги, а ведь наши мамы даже не дружили. Мама Вани, которого моя мама неизменно звала рыженьким мальчиком, хотя прекрасно знала его имя, была жгучей брюнеткой с аккуратным каре и молочной кожей. Это я сейчас понимаю, что она была такой же огненно-рыжей, как и он, просто красилась. А тогда я охотно верил маме и вместе с ней восхищался: почти сорок, а ни одного седого волоса! И кисло слушал после каждого родительского собрания: «А вот рыженький мальчик…» Чёрт побери, да я мечтал тоже быть рыжим, лишь бы она хоть раз заговорила с придыханием обо мне и о моих успехах! Нам задали выучить наизусть любимое стихотворение, обещали лучшему подарить книжку. Хоть убейте, не вспомню, что выучил я. Что там мне могло нравиться в начальной школе, Есенин, что-нибудь про берёзку? А Ваня, мерзкий рыжий Ваня — он вышел к доске и уверенным, задорным голосом начал декламировать стихотворение про тонущих в море лошадей, про тыщу лошадей, подков четыре тыщи. И я, обожавший животных и потому всегда избегавший читать про них (объясните мне, почему в детской литературе животные так часто гибнут), едва не зарыдал. Ох, как я ненавидел Ваню за эту картинку, которую он силой затолкал мне в голову! Это было чистейшей воды ментальное изнасилование. И кто же, кто же победил, кому вручили приз, кого объявили гордостью класса? Если вы ещё не догадались, что речь о Ване, значит, я плохо рассказываю. Наверное, зависть пёрла из меня слишком очевидно, слишком явно, потому что Ваня начал отвечать мне неприязнью. Он был хорош, подлец. Умело колол словами, оскорблял комплиментами, унижал полувзглядом, намёком. Я чувствовал себя ничтожнейшим из ничтожных. Дома это чувство заострялось о мамины комментарии. Я не ловил мотивацию в этих сравнениях, я обрастал комплексами. Жизнь шла своим чередом, и её яркой полосой перечёркивал рыженький мальчик Ваня, у которого всё всегда было лучше, чем у меня. Мама умерла, когда мне было семнадцать, а я всё слышал её голос, размечал свою жизнь Ваниными достижениями. А вот рыженький мальчик поступил на бюджет, а тебя едва на платный приняли. А рыженький мальчик поехал в Америку по обмену, а ты тут торчишь. Рыженький мальчик недавно женился, а ты даже девушку не завёл. А вот рыженький мальчик уже во второй раз женился, а ты так и сидишь сиднем. У рыженького мальчика дети, а ты на что жизнь тратишь? На самом пике кризиса личности я даже подозревал, что люблю этого проклятого рыжего мальчика. Ну, знаете, как бывает во всех этих сопливых фильмах? Они ненавидели друг друга от большой любви, а потом раз — и женятся. Ну или хоть трахаются. Но потом я понял, что нет, не люблю. Нельзя любить того, кто принёс столько неприятностей и горя. Ваня мне всю жизнь поломал своими успехами, я его ненавижу. Я ненавижу его за то, что поверил в его превосходство, ненавижу за то, что всю жизнь бежал за ним, наплевав на собственные интересы, ненавижу за то, что во всём виновата мама, а не он. Но больше всего ненавижу за то стихотворение о лошадях. Из-за него я кидаюсь в воду, хотя мог бы сделать вид, что не заметил гримасу ужаса на лице вроде бы беззаботно плещущегося ребёнка. А у рыженького мальчика утонул сын, а чего добился ты? Я просто не могу допустить, чтобы Ваня запихнул в мою жизнь ещё и это. Я плыву, проклиная его, к месту, где только что выныривал и безмолвно разевал рот пацан, и понимаю, что никого не спасу, Ванины сраные лошади снова идут ко дну. Пацан едва показывается над водой, но я успеваю увидеть, подплываю, чтобы схватить его под руки, как рисуют на всех плакатах. Куда там! Пацан карабкается по мне, пытается влезть на голову, будто на буёк. Кажется, я тоже разделю участь этих лошадей. Они были рыжие, да, Вань, рыжие? Я помню только про тыщу лошадей и про подковы, а ещё — про ржание. И что все потонули. Но мне кажется, они были рыжие. Вань, ну почему нельзя было рассказать нормальное детское стихотворение?! Я спихиваю пацана с себя и толкаю его к берегу, а он снова ломится ко мне, тянет вниз, не даёт грести, вырывает волосы. Я понимаю, что могу отпихнуть его не к берегу, а к середине реки, могу отплыть и выбраться, но — копыт четыре тыщи. Блядь, Ваня. Как же я тебя ненавижу. Я сдираю пацана с себя, швыряю его к берегу, плыву следом, ловлю глоток воздуха, а пацан уже снова карабкается на меня. Он, наверное, думает, что я его топлю. Я проигрываю, трачу воздуха больше, чем успеваю вдохнуть, в ушах шумит, и это не шум воды. Я сдаюсь, равнодушно отмечаю про себя, что ржать перед смертью я, в отличие от Ваниных лошадей, не буду, и погружаюсь под воду. Нога касается дна. Я хватаю пацана в охапку и из последних сил волокусь с ним к берегу, понимая, что вот-вот упаду — и это будет конец. Но меня подхватывают под руки, пацана бережно отбирают, он кашляет — живой! На берегу рыдает пьяными слезами Ваня. У него облезлый нос, намечающийся пивной живот и залысины. Он обнимает меня и воет, страшно, по-кладбищенски воет, хотя его сын жив. Я вырываюсь, сбрасываю с себя Ванины руки и хочу наконец сказать вслух, как же я его ненавижу. Вот только ненависти больше нет. Наверное, утонула.