Покидая горящий дом

24 июля. 1:30 Лора открывает глаза. Пытается вырваться из тяжких оков наркотического сна, но тело ее не слушается, оно налилось свинцом. Девушка чувствует, как лицо раскалывается адским пламенем. Слева — кромешная тьма. Справа — мелькающая лесная дорога, залитая ярким красным светом. За грязным окном виднеется полная луна, напоминающая мертвенно-бледное лицо Офелии, а ночное небо — мутные воды, в которых она утонула. Лора голову откидывает назад, рукой шарится перед собой. Звуки вокруг отчего-то приглушенные, словно она погрузилась на дно глубокого озера, и ей все кажется, что кто-то, совсем рядом, зовет ее. Слева, затуманенным сознанием соображает она, он слева. Но слева для нее — больше не существует. Она место, где когда-то был ее глаз, закрывает рваной футболкой, и черная ткань пропитывается багряной водой. И вода эта, вовсе не вода, а кровь, поселяется на ее руках, заползает под ногти и металлом бьет в нос. Кирни, кажется, даже стонет. Кто-то горячей ладонью касается ее ноги, и тепло моментально разливается по коже. Она вздрагивает от знакомого прикосновения. В ее воспаленном разуме — страшные лабиринты, полные клацающих окровавленных зубов, безглазых птиц и прошлых жизней. У Лоры боли и дрожь. Животному внутри нее беспокойно от незнания. — Лора, — тревожный, сиплый голос. — Лора, посмотри на меня. Дорога за окном продолжает двигаться, а Лора продолжает бороться со сном. Часы застыли на 00:00. Она снова шарит перед собой, и пальцами дотрагивается до чего-то тонкого и острого. Кожа вспоминает, что так на ощупь чувствуется шприц. — Лора. Еще немного, — едва уловимым шепотом отдается у нее в ушах. Девушка ничего не отвечает. Она позволяет своему телу расслабиться и обмякнуть в кресле, сознанием погружаясь в холодную, одурманивающую темноту.

***

24 июня. 00:30 На них с неба смотрит полная луна. Когда Лора бросает помятую карту на грязный капот машины, она делает два шага назад. Руки ставит на бедра — показывает жуткому копу какая она бесстрашная. Пока тот всматривается в неровные контуры местности, она всматривается в черты его лица. Под его глазами залегли тени. Темные волосы взъерошены. Уголки сжатых губ опущены вниз. На шее свежая ссадина, от которой тянется подсохший темно-красный след. Она собирается отвести любопытный взгляд, но цепенеет, когда понимает, что ее рассматривают в ответ. Глаза у шерифа опасно поблескивают желтым, но это, вероятно, просто свет от фар машины. Лора в ответ улыбается ярким солнцем. Мужчина тоже, — но совсем по-другому. Из зоологических энциклопедий Кирни помнит, что некоторые животные скалят свои зубы, чтобы показать насколько они опасны. Это напоминание, что такие зубы могут разорвать тебя на части. У шерифа на лице лишь подобие улыбки, походящая на звериный оскал. И оскал этот для Лоры словно пощечина: отрезвляющая, тяжелая, огнем разливающаяся по лицу. Теряя всю свою былую мужественность, она мнется на месте, смущается и глазами впивается в помятую карту в его руках. — Так, где вы говорите, — слабым голосом переспрашивает она, — находится мотель? Мужчина рукой придерживает карту, а затем облизывает карандаш, и жест этот выходит странным, непонятным и диковатым. Кирни уверена, что они с бойфрендом попали во второсортный ужастик. Лора поджимает губы и наклоняется, чтобы взглянуть на отмеченное черной точкой место. И в этот момент она чувствует что-то странное. В освежающий воздух леса резко врываются новые одуряющие запахи: пот, мокрая собачья шерсть и металл. Кирни принюхивается. Нет, не металл, ошарашенно думает она. Так пахнет кровь. — Вот здесь, — говорит мужчина, постукивая острым карандашом. — Доедете за двадцать минут. Она, готовая в любой момент побежать куда глаза глядят, смотрит на него с опаской. — А лагерь? — непринужденным тоном спрашивает Лора, надеясь на то, что из-за усталости шериф не заметит подвоха и сам укажет ей путь. Но ничего такого не происходит. Он лишь наклоняет голову в бок и осуждающе поднимает бровь. Всем видом так и говорит: детка, со мной такой номер не прокатит. — Думаю, в мотеле Харбинджер вам все покажут, мэм. — Ладно, сэр, — решает сдаться она, но через секунду вспоминает, что в ее рукаве есть ещё один козырь. — Хотя у нас, вообще-то, есть проблема. — Какая? — он начал терять терпение. — У нас… у нас нет денег…на мотель. Мужчина зависает на секунду, затем, причмокивая губами, поднимает глаза вверх, будто спрашивая небеса: за что мне это все? — Скажите, что вы от шерифа, — усталым голосом отвечает тот и вручает карту обратно. Лора скрещивает руки на груди. — Может вы тогда скажите нам свою фамилию? В этот раз Кирни не пытается его обмануть. Но мужчина все равно смотрит на нее с упреком. — Они поймут. Я тут один. Мотель, — снова повторяет он, когда она садится в машину. — Держитесь дороги. Постучав рукой по автомобилю, он желает удачи и растворяется в темноте. — А ты мог бы и помочь мне, — за смехом Лора прячет обиду, — сидишь как чихуахуа, весь трясешься. Макс хмурится, разводит руками в сторону. Опасливо посматривает назад, туда, где сверкает проблесковый маячок. — А что бы я сделал, зай? Ты ему больше приглянулась, чем я. — Да, я такая, — она хихикнула, — ненаглядная. Когда Бринли трогается с места, девушка смотрит в зеркало заднего вида. Ей кажется, что глаза полицейского все еще блестят желтым, хотя он слишком далеко, а его сгорбленный силуэт напоминает дикого зверя, готовящегося бежать за своей добычей.

***

24 июня. 2:00 Лора натягивает пижамные штаны красного цвета, такого красного как лесной пожар, и с усталостью садится на кровать. Матрас прогибается под ее весом. Мотель, по форме напоминающий обувную коробку, не отличался от остальных мотелей в Штатах. На ресепшене их встретила женщина средних лет в больших круглых очках. На слова «мы от шерифа» она лишь коротко кивнула и протянула ключи с номером тринадцать. Кирни все еще кажется, что они в хоррор-фильме. — Ма-акс, — тянет Лора, рассматривая паутину на потолке, — тебя ничего в нем не смутило? Из ванной раздается звук журчащей воды. На полу их открытые сумки. Кирни разрывает пачку крекеров, которую они купили на заправке. — Ты п-о к-па, чт-ли — у ее парня во рту зубная щетка и отпечаток мятной пасты на подбородке. — Ну, он напомнил мне того чувака…ну этого…из зловещих мертвецов который… Девушка хмыкает: Бринли, кажется, смотрит слишком много фильмов. — Нет, — смеется, — я не про его внешность. Просто… он вылез из ниоткуда. Кровь на шее. И такая жуткая ухмылка. Макс вопросительным взглядом уставился на свою подругу. В отличии от нее, он никогда не обращает внимание на мелочи. Макс похож на золотистого ретривера. Он преданный и полный нежности. Добрый и не рискованный. Приземленный. Стабильный. Макс — это теплые вязаные свитера, подаренные на Рождество. Это тонкая кожа, на которой легко появляются синяки. Это теплый какао и объятия под одеялом. Это глупые шутки и мириады веснушек на всем теле. И Лора его за это очень любит. — Слушай, — наконец-то говорит он, умывшись, — ты себя накручиваешь, зай. Думаю, он просто патрулировал лес, был уставший…и все такое… Юноша залез к ней на кровать и играючи толкнул плечом. Лора нахмурилась, взяла его за руку. Провела по линиям на ладонях, будто собираясь прочитать его судьбу. — Ну не знаю. Он еще сказал: я тут один. У них что, полиции совсем здесь нет? — Может, есть. Может, он просто главный. Какая разница? Почувствовав возникшее напряжение, парень провел рукой по ее светлым волосам и поцеловал в щеку. Кирни сразу растаяла. — Предлагаю забыть сегодняшнюю поездку, как страшный сон. — Предложение принимается, — тихо смеется Лора. Завтра они доедут до лагеря, и все будет хорошо. Они ложатся вместе, согреваясь теплом друг друга. Лора смотрит в окно и думает о светлом будущем. За окном начинался дождь.

***

24 июня. 4:00 Трэвис закрывает за собой дверь и на автомате доходит до своего кабинета. Он повторяет простейший ритуал: снять форму, проверить свое тело на наличие укусов и ранений, сделать глоток виски и погрузиться в глубокий сон. Один человек не может управлять целым участком, каким бы маленьким ни был город. Здание — голое, неживое — лишь разбросанный мусор и рапорты о делах десятилетней давности. На верхнем этаже, в комнате достаточно большой, чтобы вместить в себя двадцать офицеров полиции, к пробковой доске прикреплена скромная поздравительная открытка, а в календаре лишь одна единственная дата — его собственный день рождения. Открытка. От мамы. Своему мальчику. Своему хорошему мальчику. В ее возрасте, матери не дарят открытки своим сыновьям. А если и дарят, то сыновья их не хранят. Их семья — одно большое исключение. Он хранит эту открытку подальше от себя, но в то же время на виду. Он скрывает ее присутствие, но для него эта открытка — предмет гордости. Она всегда открыта. Ради третьей строчки, остальное не так важно. Ты хороший мальчик. Ни любимый сын. Ни самый лучший. Ты хороший мальчик — это похвала, брошенная собаке. И Трэвис хранит эти слова, как трофей. Шериф Хэкетт чиркает зажигалкой и поджигает сигарету. Иногда, и особенно в полнолуния, он позволяет себе такую шалость. Он смотрится в пыльное зеркало и замечает следы крови на своей шее. — Черт, — бубнит себе под нос. Обычно Трэвис тратил часы на уход за собой. И он бы скорее забыл поужинать или поспать, чем помыться. Он мечтал отмыться от всей этой грязи, которую ему пришлось пережить. Вывести металлический запах крови со своей кожи. Но все это въелось в его тело. И теперь все это — внутри него. После трагедии шестилетней давности, которая унесла с собой половину участка, Хэкетт взял все обязанности на себя. Он предупреждал их. Он предупреждал их не соваться в гребаный лес. Не реагировать на странные звуки. На голос старухи. Обнаружив труп, не обнаруживать мертвые имена — а просто писать: очередные Джен или Джон Доу. Не искать пропавших, ведь, если они пропали здесь, в Норт-Килле, то это значило одно: их точно уже не найти. И все равно каждый раз он оказывался у входной двери очередного дома с помрачневшим лицом, с одними и теми же словами: ваш муж погиб при исполнении. Два года — и никого не стало. Участок превратился в кладбище, в склеп, в котором жил его единственный оставшийся в живых житель. Но живой ли? Трэвис ложится на шаткую раскладушку в своем кабинете и закрывает уставшие глаза. Сейчас перед его глазами проносятся все имена умерших за последние шесть лет. Он ничего не чувствует. Там, где раньше было горе, пустота. Это лишь список букв. И все же каждая пустая комната в участке — это напоминание о том, что он не смог их защитить. Это напоминание о том, что больше нет никого, с кем бы можно было разделить свою человечность. Свою радость. Но у Трэвиса радости больше нет. Есть лишь повторяющийся цикл насилия. Хэкетт поворачивается на бок, раскладушка опасно прогибается под ним, и пружины впиваются в тело. Он мог бы позволить себе и диван, но его комфорт никогда не был в приоритете. Мужчина, окруженный холодным одиночеством, тяжело вздыхает. Он смотрит в окно и думает о темном будущем. За окном шел дождь.