Не было безоара

Рон уронил бокал, наполовину привстал из крес­ла, но рухнул обратно, руки и ноги его начали не­укротимо подергиваться. На губах Рона выступила пена, глаза вылезли из орбит. — Профессор! — взмолился Гарри. — Сделайте что-нибудь! Но Слизнорта, по-видимому, парализовал ужас. Рон дергался и давился, кожа его приобретала си­нюшный оттенок. — Но... что... — лепетал Слизнорт. Гарри перескочил через низкий столик, метнул­ся к так и оставленному Слизнортом открытым сак­вояжу со снадобьями и принялся выкидывать отту­да баночки и мешочки, а за его спиной комнату на­полняли жуткие звуки булькающего дыхания Рона. Он отчаянно искал, выбрасывая из саквояжа всё больше его содержимого. Какой-то флакон разбился о каменный пол, и в воздухе разлился кислотный запах. Гарри этого не учуял. Всё его внимание сосредоточилось на страшных, хрипящих звуках, с которыми Рон пытался вдохнуть. Он не подумал о том, что мог призвать безоар. Позднее он возненавидит себя за это. Позднее он будет думать о том, как "Акцио" могло спасти его жизнь от дракона, как оно определённо спасло его жизнь на кладбище, и как он был глуп, что не смог использовать его для спасения жизни друга. Позднее он будет думать об этом. А сейчас он рылся в саквояже Слизнорта, и все его мысли были сосредоточены на одном — найти камень. Его рука сомкнулась на безоаре, и он ощутил нахлынувшее чувство триумфа. И он до сих пор слышал, как Рон пытался дышать позади него. Он знал, что, пока Рон ещё хоть как-то боролся, у него было время. Он резко повернулся, едва заметив выражение облегчения на лице Слизнорта. Он проигнорировал мелькнувшую при этом зрелище на краю сознания мысль "бесполезный ублюдок!", всё его внимание было сосредоточено на Роне. Он побежал к нему, с ужасом видя, как дыхание Рона замедляется, как его веснушки бледнеют на фоне чернеющих кровеносных сосудов на его лице. Он бежал и не смотрел вниз, и поэтому не увидел расшатавшегося камня пола, не заметил, что тот слегка выступал. Его ботинок задел этот камень на бегу, он споткнулся и полетел вперёд. При приземлении он ударился локтем, от чего его рука дёрнулась, и безоар вылетел из неё, отлетев на несколько метров. Он мгновенно перевёл взгляд на отлетевший камешек; его разум застилала паника. Дыхание Рона становилось всё более хриплым и слабым. Он вскочил и бросился вперёд. Он хотел только одного: успеть схватить безоар, дать его Рону, пока ещё не стало поздно. И он не услышал, как Слизнорт крикнул "Акцио безоар!" Он пробежал половину расстояния, когда камешек полетел к преподавателю зельеварения. Он попытался выхватить его из воздуха. Но, несмотря на все его инстинкты ловца, его пальцы слегка онемели после удара локтем. А может, причина была в том, что безоар летел под неудачным углом. Его пальцы сомкнулись, но не поймали камешек, а швырнули его на пол. Ему понадобилось ещё четыре секунды, чтобы схватить его с пола и вскочить на ноги. Но эти четыре секунды были теми, которые никак нельзя было тратить. Какая-то часть его разума сразу всё поняла, когда он снова повернулся к своему другу. Поняла, что означает безжизненный взгляд глаз Рона, его переставшая вздыматься грудь. Но он всё равно продолжил. Словно на автопилоте, он подбежал к Рону и засунул безоар ему в рот, надеясь на что-нибудь, на какое-нибудь чудо. Но Фоукс не появился из ниоткуда со своими исцеляющими слезами. Не появился и Дамблдор, чтобы оживить какую-нибудь статую и спасти этим положение. Безоар выпал изо рта Рона с хлюпающим звуком. И когда Слизнорт осторожно положил ладонь ему на плечо и сказал что-то, чего он не расслышал из-за шума в ушах, Гарри рухнул на колени рядом с неподвижным телом Рона Уизли.

***

Следующие несколько часов прошли как в тумане. Это чувство станет ему хорошо знакомым на протяжении следующих нескольких дней. Он чувствовал себя так, словно спит, словно был соединён со своим телом лишь тонкой нитью. Словно он был снаружи собственного тела и просматривал какой-то набор фотографий. Люди говорили с ним, но слова не оставляли следа в его разуме. Он говорил с Дамблдором, который затем камином отправился к Уизли, чтобы рассказать им о произошедшем. Когда директор ушёл, он остался сидеть в его кабинете, безучастно смотря в стену. Он отстранённо задался вопросом, почему с Сириусом всё было иначе. Он сообразил, что принял смерть Сириуса в считанные минуты после того, как она произошла. Тогда он ощущал боль, ощущал злость. После смерти Сириуса он разбил вдребезги половину драгоценных инструментов в кабинете Дамблдора, выплёскивая свою ярость. А сейчас он просто смотрел на стену с портретами в том же кабинете, и не чувствовал ничего. Наконец Дамблдор вернулся, вместе с мистером и миссис Уизли. Прежде чем он успел хотя бы осознать их присутствие, Молли заключила его в сокрушительные объятия, и он ощутил, как её тело содрогается от рыданий. Он пытался извиниться, пытался сказать ей, что должен был справиться лучше, что не должен был споткнуться, что должен был суметь спасти её сына. Она отказалась это слушать. Она прижала его к себе ещё крепче, едва не задушив, и сквозь слёзы сказала, что он и Гермиона могут оставаться у них со следующего дня и до какого-то времени после похорон. Сказала, что до сих пор считала их почти что семьёй, и что Рон наверняка хотел бы этого. Он не плакал. Не мог этого делать. Он лишь кивнул, и вся цепь произошедших событий начала прокручиваться у него в голове заново. Артур тоже обнял его, но ничего не сказал. Он выглядел растерянным и отстранённым, совершенно не похожим на весёлого и позитивного человека, которого Гарри знал. Ещё через какое-то время пришла МакГонагалл вместе с Джинни и увела Гарри из кабинета Дамблдора, оставив директора наедине с родителями Рона и его сестрой. А потом она обняла его. Это было настолько неожиданным поступком всегда строгой деканши Гриффиндора, что он наконец вышел из ступора. — Мистер Поттер. Гарри, я знаю, насколько вы двое были близки, — её голос дрожал от едва сдерживаемых эмоций и боли. — Прошу, знайте: я всегда готова с вами поговорить. Прошу... когда вы будете готовы. Его разум снова опустел; при мысли о том, чтобы говорить о произошедшем в кабинете Слизнорта, в нём словно случилось короткое замыкание. Перед его внутренним взором снова встало синеющее, искажённое болью лицо Рона. — Спасибо, профессор. Она долго смотрела на него, прежде чем вздохнуть и покачать головой.

***

Он уставился на Карту Мародёров, выискивая точку "Гермиона Грейнджер". Его взгляд скользнул по ходящей туда-сюда точке в кабинете Снегга, подписанной "Драко Малфой". Позднее у него будет шанс обдумать это. Но в тот момент его разум был пуст, и он даже не задумывался, кто был виновен в произошедшем. Конечно, он нашёл её точку в библиотеке, сидящей рядом с Невиллом. Хрипло прошептав "Шалость удалась", он коснулся Карты палочкой, стерев её. И, бросив долгий взгляд на кровать Рона, вышел из спальни. Ему казалось диким то, насколько нормальным всё выглядело. Он шёл к библиотеке, и всё, попадавшееся на пути, было таким же, как и всегда. Студенты по-прежнему ходили туда-сюда, портреты по-прежнему болтали друг с другом, призраки по-прежнему летали сквозь стены. Это было неправильно. Всё должно было остановиться после того, как Рон умер. После того, как он царапал себе горло почти до крови, пытаясь вдохнуть. После того, как его лицо стало фиолетово-чёрным. Они не должны были продолжать как ни в чём не бывало. Он обнаружил, что уже поворачивает за угол в библиотеке, после чего оказался рядом со столом Гермионы. Он смотрел на стол за ней, за которым сидел Невилл. Судя по отдельным словам, что он слышал, Гермиона отвечала на какие-то вопросы, которые у него возникли по чарам. Гарри просто стоял в свете лампы, отчаянно не желая разрушить последние секунды нормальной жизни Гермионы. Но потом она повернулась обратно к своей книге, закончив отвечать Невиллу, и слегка вскрикнула от неожиданности, заметив его: — Гарри! Не надо так... Гарри? А потом она встала; её лицо резко побледнело и приобрело тревожное выражение. Она, должно быть, поняла что-то по его внешнему виду, потому что прижала ладонь ко рту и посмотрела на него почти с ужасом: — Гарри? Что... — Гермиона, — силой заставил он себя говорить, подчинив не слушающиеся его голосовые связки. — Понимаешь... Рон. Он... он... Он не мог закончить предложение, не мог себя принудить. Гермиону затрясло, и он услышал, как она прошептала "нет..." Невилл поспешно встал, его стул с грохотом упал на пол: — Гарри? Что происходит? Он не оторвал взгляда от Гермионы, и наконец произнёс нужные слова. Слова, которые ничего не значили, но всё равно причиняли боль, пробивающую даже его ступор: — Рон, он... он мёртв.

***

Он погружает руки в саквояж, ища безоар. Его рука немедленно находит маленький, сморщенный камешек. Он победно поворачивается, в мгновение ока оказывается рядом с Роном и засовывает безоар ему в рот. Дыхание Рона сразу же становится нормальным, а лицо возвращается к розовому цвету. Рон вскакивает и обнимает его, радостно благодаря за спасение своей жизни. Но почему-то по лицу Гарри текут слёзы, застилающие его взор. А потом он видит, что лицо Рона, по-прежнему обнимающего его, фиолетово-чёрное, а его грудь неподвижна. Гарри проснулся, едва удержав вскрик, и резко сел на своей кровати с балдахином. Его взгляд автоматически метнулся к кровати Рона, к квиддичным плакатам над ней, освещённым льющимся в окно лунным светом. Он со стоном упал обратно на кровать и через какое-то время снова заснул, с текущими по лицу слезами и болезненной пустотой внутри.

***

Когда они прибыли камином в "Нору", Гермиона подхватила его на выходе, не давая упасть. Тишина в доме была неестественной, воспринимавшейся почти как ледяной душ. Не звучало громких, оживлённых разговоров, из комнаты Фреда и Джорджа не доносилось взрывов. Они едва успели отряхнуть сажу с мантий, когда вошли Фред и Джордж, оба без своих привычных усмешек. — Хей, — тихо сказал Джордж, пока Фред накладывал заглушающие заклинания на дверь и стены. — Вы нормально добрались? Они молча кивнули. Фред поймал взгляд Гарри и прочёл в нём безмолвный вопрос. — Все остальные спят, — объяснил он. — Ну, Флёр пришлось пойти на работу, но она там возьмёт отгулы для себя и Билла. — Как... как все справляются? — осторожно спросила Гермиона. Близнецы обменялись мрачными взглядами, ведя безмолвный разговор. — Плохо, — наконец ответил Фред. Джордж на мгновение отвёл взгляд в сторону, чтобы вытереть глаза. — Мама всё время плачет. Но это лучше, чем то, как ведёт себя папа. Мы за него волнуемся. Он просто сидит и смотрит в одну точку. Почти ничего не замечает. Он едва узнал Перкинса, когда тот прошлым вечером принёс ему поесть, а они много лет работали вместе. Он вздохнул и уселся на стул, позволяя продолжить Джорджу: — Мы думаем, что он в глубоком шоке. А маме слишком тяжело, чтобы ему помочь. Нам всем тяжело. Джинни... Джинни плачет почти столько же, сколько мама. У Билла, по крайней мере, есть Флёр. Чарли часами разговаривал с Перси. А мы, ну, можем поговорить друг с другом. Джинни сейчас... одиноко, наверное. Она всегда была близка с Роном. Гарри тяжело сглотнул, стараясь не смотреть им в глаза. Он словно чувствовал обвинение в их взглядах, знал, что они думали о том, как он должен был спасти Рона. — Перси тоже здесь? — спросила Гермиона. Близнецы кивнули: — Естественно, когда он узнал и пришёл, без ссоры не обошлось. Маме даже пришлось давать Успокоительный настой. После этих слов комнату заполнило тяжёлое молчание. Молчание, которое словно запрещало любые разговоры. — Гарри, — неожиданно сказал Фред, вставая и подходя ближе. — Дамблдор говорил, что ты был там. Мы... мы должны знать... что именно произошло? Он опустил взгляд, уставившись себе под ноги. И, через секунду или две, начал рассказывать. Его голос звучал механически, почти безжизненно. Никто не прерывал его, пока он рассказывал. Никто не задавал ни одного вопроса. Он закончил историю и стал ждать, почти уверенный, что они начнут кричать на него, обвинять в том, что он не спас Рона. Какая-то его часть хотела этого. Но они этого не сделали. Когда Фред заговорил, Гарри услышал в его голосе слёзы: — Спасибо, что... что попытался. Нам жаль, что тебе пришлось это видеть. Он растерянно поднял глаза, наконец встретившись с ними взглядом. Гермиона взяла его ладонь в свою, но он даже не заметил этого. — Я... вы не злитесь? Джордж фыркнул: — Злимся, естественно. Но не на тебя. Ты ведь не убивал его. Ты пытался его спасти. — Я должен был... — Ты пытался, Гарри. Пытался. Причём лучше, чем Слизнорт. Его глаза затуманились, а голос приобрёл странные, почти визгливые нотки, когда он принялся кричать: — Я облажался! Если бы я просто призвал безоар, Рон был бы... был бы жив! Это всё моя вина! — Гарри, — сказал Джордж, чей голос звучал более серьёзно, чем Гарри когда-либо слышал, — ты хотел, чтобы он жил. Это не твоя вина. Это вина того, кто его отравил. Фред быстро кивнул: — А это не мог быть сам Слизнорт? Гарри покачал головой, чувствуя снова окутывающий его мысли туман, измотанность и отсутствие интереса: — Он... это было случайностью, что Рон выпил медовуху прежде него. И я видел его всё это время, он не мог незаметно отравить бокал Рона. В его голове начала формироваться мысль, возможная идея того, кто мог быть убийцей. Но, прежде чем он успел её осознать, Фред с Джорджем заключили его в крепкие объятия: — Гарри, даже не смей думать, что это твоя вина! Это не так. И когда мы найдём того, кто на самом деле виноват...

***

Он стоял перед свежевыкопанной могилой, рядом с Гермионой, и на них смотрела целая толпа. Лучи солнца пробились через прореху в облаках, на мгновение ослепив его. Его и Гермиону попросили сказать несколько слов. Он посмотрел на толпу. Все гриффиндорцы были здесь, парни с его курса — с чёрными повязками на руках. Он видел Полумну в платье, заставлявшем её выглядеть так, словно она могла улететь в любую минуту. Видел Хагрида, стоявшего рядом с Дамблдором и МакГонагалл и яростно трущего глаза. Он заметил МакЛаггена, и ему пришлось подавлять дикий порыв расхохотаться. "Теперь он будет вратарём," — подумал он, затем внутренне содрогнувшись. Гермиона сжала ему руку, и он через силу заговорил: — Рон был моим первым другом... Сказав это, он умолк. Он хотел рассказать всем, как опасался волшебного мира, как боялся того, что его личная жизнь в нём будет не лучше, чем у Дурслей. Как ожидал, что никто не будет относиться к нему как к нормальному парню, потому что он был Мальчиком-Который-Выжил. Как к концу его первой поездки в Хогвартс-экспрессе Рон полностью развеял эти опасения. Он хотел рассказать, как Рон однажды пожертвовал собой в гигантских шахматах, как он ужасно боялся пауков, и всё равно пошёл за ними в Запретный лес. Хотел рассказать, как Рон среди ночи прилетел спасать его от Дурслей, как он однажды стоял на сломанной ноге, готовый противостоять тому, кого считал сумасшедшим массовым убийцей, лишь бы защитить своего друга. Он хотел рассказать им о тысяче вещей. О вечерних разговорах и квиддиче, о том, как они вместе выбирали предметы для изучения. Хотел рассказать им о пустоте внутри него, о боли столь сильной, что он даже не мог её чувствовать. Он хотел сказать, как несправедливо было то, что Билл и Флёр поженятся, а Рона не будет на их свадьбе. Как несправедливо было, что Рон не увидит больше восхода солнца или весеннего дождя, не услышит новых песен "Ведуний", не сможет снова полетать на метле. Что он больше никогда не сможет сыграть в шахматы или увидеть, как "Пушки Педдл" проигрывают очередной матч. Он хотел сказать им обо всём этом, но не мог. В его горле снова встал ком, не позволяющий произнести ни единого слова. Он не мог говорить, едва мог даже думать. И всё же он сумел повторить свои слова, добавив кое-что ещё: — Рон был моим первым другом. И... лучшим другом, который у меня когда-либо был. Он сжал руку Гермионы, пытаясь молчаливо сказать ей о сотне вещей. О том, что он и не думал принижать её этими словами, как он ценил её сильнее, чем мог выразить, как он хотел, нет, нуждался в её дружбе, чтобы просто удержаться на ногах. И он хотел сказать ей, чтобы она продолжила, потому что он больше не мог говорить перед этой толпой. Она поняла, и начала рассказывать историю о том, как Рон и Гарри однажды спасли её от тролля. Гарри позволил её словам течь мимо него, чувствуя себя так, словно находился под водой и был готов в любой момент утонуть.

***

Только когда они вернулись в Хогвартс, его ступор окончился. Войдя в спальню, он немедленно заметил одну деталь. Кровать Рона убрали из комнаты. В этом был смысл. В каждой спальне стояло ровно столько кроватей, столько требовалось. Но стена не должна была быть такой пустой. Кровать Рона должна была стоять рядом с ней, со всеми глупыми плакатами "Пушек Педдл" над ней и небрежно сложенными кучками одежды. Она должна была быть там. И это стало последней каплей. Все эмоции, что он испытывал за последние дни, нахлынули на него одновременно, затопив его разум виной, яростью, болью, страхом и чувством потери. Он словно наяву видел, как лиловеет лицо Рона. Видел Сириуса, падающего через Завесу. Слышал голоса его родителей из воспоминания, которым его мучили дементоры. И это было чересчур. Просто чересчур. Слишком много боли, чтобы размышлять, слишком много потерь, чтобы действовать рационально, как-то преодолеть произошедшее. Что-то внутри него превратилось в кислоту, заполнив ту дыру, которую оставила смерть Рона. Он не заметил, как выронил свою сумку и вытащил палочку. Он осознал это, только когда завопил и швырнул взрывное заклятие в стену, ту стену, которая должна была быть скрыть кроватью Рона. Он кричал, швыряя в стену заклятие за заклятием, и по его лицу струились слёзы. Его боль был невыносима. Хуже, чем под Круциатусом Волан-де-Морта, хуже, чем издёвки Беллатрисы. Наконец он просто выронил палочку, упал на колени и начал всхлипывать, предавшись боли. Он не знал, сколько времени прошло, прежде чем она оказалась рядом, обнимая его, плача вместе с ним, с её густой копной волос, разметавшейся по его спине. И, даже зная, что это звучало эгоистично, он прошептал: — Почему все, кого я люблю, меня покидают? Её объятия стали ещё крепче, и он ощутил, как её тело содрогается от плача. Но, когда она заговорила, её голос звучал ясно и чётко: — Я никуда не уйду, Гарри. Я здесь, с тобой. Я не покину тебя. — Я должен был... должен был справиться лучше. Я мог спасти его. Это моя вина, совсем как с Сириусом. Это всё из-за меня, и... — Это. Не. Твоя. Вина! Она вперила в него гневный взгляд: — Это не твоя вина, Гарри. Ты пытался. Скорее уж виноват Слизнорт, а не ты. Он... он же, мать его, профессор зельеварения! Он должен был суметь спасти Рона! — Но... — И, куда важнее, это вина того, кто его отравил! — она перешла почти на крик. — Вероятно, того же, кто подсунул Кэти то проклятое ожерелье... а теперь Рон мёртв! И в его голове словно взорвалась бомба. Его лицо исказилось жуткой гримасой, когда на него снизошло озарение. Он ощущал, словно внутри него прорвало какую-то мысленную дамбу, и все мысли о том, кто мог стоять за отравлением Рона, все мысли, скрывавшиеся на задворках сознания, хлынули наружу. Гермиона увидела, как изменилось выражение его лица, и слегка отшатнулась. — Малфой... — прорычал он, ощущая, как его взор застилает красная пелена гнева, а ладони сжимаются в кулаки. А затем его захлестнула ярость.