Дождь не смоет всех грехов...

      — Я не понимаю… — нахмурившись, Венти соскочил с койки, на которой, не проронив ни слова, выслушал весь рассказ Кэйи.       Бард бесшумно заходил из стороны в сторону, глубоко задумавшись. С каждым движением, казалось, кожа его лица делалась все бледнее, пока не сроднилась с белоснежными рукавами рубахи. Отлившая кровь выделила по-аристократически голубые вены на предплечье и изящные пальцы, длинные и тонкие — будто у мертвеца. И вот труп музыканта вновь готов взять в руки лиру.       — Это бессмыслица какая-то! — наконец выдал Венти, всплеснув руками.       В его красноречивом взгляде легко читалось недоверие, столь явное, словно бард был уверен — Альберих выдумал все произошедшее, даже не удосужившись потратить на это пару минут.       Нет, Кэйа не спорил, он и вправду умолчал о некоторых вещах, отчего рассказ где-то вышел нескладным, порой ужатым, с неверными формулировками и последующими добавлениями, которые только портили его еще больше, но нельзя же не поверить вовсе! И, между прочим, не Кэйа сейчас должен оправдываться за то, что его, видите ли, потеряли!       — Хочешь сказать, я выдумываю?! Ну знаешь ли… Никто никогда еще не говорил, что я выдумываю! — Кэйа не лгал. Да, он нередко слышал «ты преувеличиваешь» или «давайте без обмана», но чтобы кто-то назвал его выдумщиком! Никогда! Лгуном — да, но не выдумщиком!       — Да нет же! Я даже не сказал ничего, просто… — Венти вдруг замер. Глаза-изумруды округлились и на маленьком бледном лице теперь выглядели искусственно, будто он был фарфоровой куклой, сделанной на заказ. Такой же безжизненной и хрупкой, обреченной быть лишь украшением полки.       Разлепив высохшие губы, фарфор затрескался, и слова против воли вырвались изо рта:       — А ты случаем… — «кукла» вновь замолчала, широко распахнув глаза, осознав, что мысли потоком начали литься через рот. — Нет, забудь, я уже, кажется, схожу с ума, хах, — по бледной коже поползли очередные трещины. Они скопились в уголках рта и глаз, скопились в складке меж бровями и на запястьях. Странная усмешка нещадно уродовала шедевр мастера, не оставляя ничего настоящего, будто бард из последних сил пытался натянуть привычную улыбку, но собственное лицо отказывалось подчиниться. Как бы он ни пытался, но в памяти отчетливо останется лишь выражение лжи, покрывшее своей грязью идеал.       — Забудь? Раз начал, говори до конца!       — Нет, вовсе нет, — Венти прятал правду за улыбкой, слишком очевидной для того, кто делал точно так же. Изумруды глаз дрогнули, смерили капитана, а после спрятались за пышными ресницами. Они были пусты и мертвы.       «Неужели его кожа и впрямь холодна, как фарфор?» — само собой подумалось Кэйе.       Подняв лиру, маленький бард вновь заиграл, и к его белоснежной коже вернулся живой цвет, вены скрылись под рукавами, и шедевр вновь задышал.       — Барбатос…       — Сейчас это не имеет смысла, просто не забивай голову. В конце концов, проблемы Архонтов решить под силу лишь Архонтам, — сменив первую, по лицу расползлась нежная, спокойная улыбка, созданная именно для Венти.       Пока Кэйа пытался выбросить из головы навязчивые мысли, нота за нотой его сознание все больше терялось, а руки и ноги наливались тяжестью. Только когда глаза сами собой закрылись на добрые десять секунд, Кэйа понял, чем решил откреститься бард. Капитана клонило в сон, и хоть, по заверениям барда, он проспал несколько дней, лежать без движения хотелось все так же сильно.       — Не смей убегать… расскажи мне… — каждое слово требовало неимоверных усилий, будто они застревали меж зубами, язык почти не шевелился, путался, связываясь узлом. Глаза пересохли и больше не могли разомкнуть веки. Сквозь пелену он не слышал, но ощущал нежные ноты, ласкающие слух, а через них тихий голос:       — Обещаю, в следующий раз я постараюсь.       «Постараешься? И как я должен верить тебе? Еще раз прыгнуть со скалы, чтобы убедиться?» — хотел огрызнуться Кэйа, но уже не мог открыть рта.       Думая о том, как выскажет все барду в их следующую встречу, капитан медленно провалился в сон.

✧✧✧

      Кэйа проснулся с ощущением, словно ему проломили голову. Все вокруг казалось грязным и липким, но, судя по всему, таким был он сам. Глаза открывать не хотелось совсем. Они казались высохшими и горячими, оттого и попытки выходили очень болезненными. Лиры Кэйа больше не слышал, да и сквозняка, к слову, совсем не чувствовал. Вот и жаловался он на открытое окно… лучше бы так и оставили, чем париться под стопкой одеял, от которых еще и несло чем-то. Лучше места для отдыха не придумаешь!       Дышать через нос было так же неприятно, как и существовать в принципе. Сухой воздух царапал носоглотку, но при том совершенно не насыщал. Пришлось чуть приоткрыть рот и дышать через него, но и это не помогло — безумно хотелось пить.       Рассуждая (насколько это было возможно назвать «рассуждением», с расплавленным-то мозгом) над тем, что его меньше бесит: сухое горло и темнота в глазах или возможность попить и ослепнуть в тот же миг, Кэйа наконец решил, что последнее — это меньшее из зол, и нехотя приоткрыл глаз. Свет больно резанул, потому Кэйе пришлось проморгаться. В этом были и свои плюсы: теперь глаз больше не был таким сухим. Взглядом Кэйа окинул комнату — все тот же потолок, серый и пятнистый, все с теми же гниющими балками… ничего не изменилось. Кэйа дернул руками, но те не поднялись выше пары миллиметров из-за металлических наручников. Действительно, на что он надеялся? Судьба его была предрешена: засохнуть здесь, как куст в пустыне!       И он ничего не мог с этим поделать. Оставалось лишь ждать, пока кто-то соизволит его навестить, а уж когда это случится… одним Архонтам известно. Кэйа снова закрыл глаз, но уснуть так и не смог: тело горело и чесалось, было невероятно душно и тошно от самого себя, потому что все, что капитан мог делать прямо сейчас, — это в очередной раз прокручивать свою никчемную жизнь с возникающими в голове глупыми «а если», но этих «если» никогда не случалось и случиться не могло. От этого было только хуже, но мозгу не прикажешь. «Изящная самопытка», как он однажды выразился при Розарии, за что получил кулаком в бок — синяк не сходил еще неделю.       Прошел ли день или час, Кэйа сам не понял, в какой момент на его голове оказалось полотенце. Рядом кто-то напевал себе под нос, обмывая его руки и шею, но дальше не заходил. Пришлось напрячься, чтобы узнать голос, — Барбара была нежна, как всегда. На душе потеплело, и Кэйа чуть приоткрыл глаз. Он ужасно соскучился по людям, как оказалось, и пусть Барбара не была близка ему, и, более того, даже немного побаивалась, Кэйа не придавал этому значения. Сейчас он был бы рад любому.       Вообще Кэйа, конечно, не ненавидел лекарей, но искренне ненавидел отставшую в развитии мондштадтскую медицину. Ему в общих чертах нравилась Барбара, разумеется, не в романтическом плане, а как младшая сестра или, скажем, просто как человек. Ему она казалась очень нежной, как и Джинн, но еще не очерненной обществом, со светлыми, не изуродованными представлениями о мире, с детской наивностью, такая, какой была когда-то и Джинн, и он сам. Со временем мир заставит ее поменяться, возможно, нескоро, хотя с ее чудесным голосом… Он не сомневался в том, что девчушка станет предметом массового, абсолютно ненужного и порой пугающего внимания, если не помешательства.       Для мондштадтцев четырнадцать — повод мальчику зваться совершенно взрослым, что уж говорить о красивых девушках. А Барбара, как ни посмотри, была красива. Он не часто пересекался с нынешним юным пастором, но иногда проверял состояние в очередной раз неудачно упавшего Беннета или своих травмированных подчиненных и замечал хищные, оскверняющие ее взгляды и с их стороны, и со стороны других пациентов. А Барбара — сама невинность, наивность во плоти. Пела для них, использовала Глаз Бога для лечения, улыбаясь, принимала комплименты, носясь из угла в угол и даже не подозревая, что видится для некоторых не то что не монахиней, они иногда ее и за человека не принимали. Кэйа кривится от собственных мыслей. Мерзко… Как же мерзко потом смотреть этим людям в глаза, но пока они бездействуют, пока на них работают угрозы и намеки более сильного в его лице человека, он не станет ломать девочке детство. Знает, что должен предупредить, но рассказать не посмеет.       А песня все продолжала литься, нежно лаская слух.       — Красиво, — все, что смог сказать Альберих, когда Барбара закончила. — Ты могла бы давать концерты, продавать билеты за немыслимые деньги…       — Вам… нельзя пока говорить, — поначалу Барбара испугалась его пробуждения. От неожиданности она отдернула руки, но вскоре вновь вернулась к своим обязанностям.       — И что? Как ты собираешься заткнуть самого говорливого человека в городе?       Барбара не нашлась с ответом. Действительно, что она могла сделать? Даже запрети она капитану разговаривать, тот все равно выше ее по статусу. Просьбу он проигнорирует, приказ не воспримет всерьез.       — Концерты… — протянула она тихо, почти мечтательно, возвращаясь к теме. — Вы же знаете, что это не для меня. Моя жизнь — помогать людям, хоть словом, хоть делом. Я лекарь, заживляющий раны, я пастор, выслушивающий раскаяния, но я не идол и не смею даже думать о подобном.       Через улыбку проскочил легкий смешок, но Кэйа не издевался над Барбарой. Скорее, ее серьезное отношение к своей работе вызвало такую реакцию, а может, нечто иное. Свои лучшие годы она проводила запертой в четырех стенах с книжками по медицине и ежедневными молитвами. Разве это не было смешным? Не было… но Барбара была просто очаровательно милой, оттого такие мысли звучали из ее уст просто неправильно, как слова ребенка, который представлял будущую профессию, но никак не работающего сейчас.       — Быть может, будь все иначе?       Барбара долго молчала, но Кэйа не торопил. Разговаривать с искренне добрым человеком было приятно, но лежать в тепле и тишине было гораздо приятнее.       — Не думаю, — нарушила тишину монахиня, — не будь проблем нынешних, нашлись бы другие, не страдай те, кто страдает сейчас, страдали бы другие. Мой отец всегда считал, что главное благо — быть в силах помочь. И раз я была рождена, чтобы помогать, было бы неправильно выбрать что-то иное. И я правда рада этому.       Кэйа нахмурился, но не стал ничего отвечать. Раз Барбара так думала, значит, так ей было легче. На самом деле, он даже немного завидовал. Ее воспитывали со знанием того, кем она станет, взращивали нужные качества, укрепляли определенные позиции, потому теперь Барбара знала свой приоритет.       Кэйа отдал бы многое, чтобы ему тоже объяснили, кто он и зачем существует. Но его просто бросили в омут с головой, давая невнятную, почти что невыполнимую цель. Без конкретики, советов и рекомендаций. «Шпионь и добудь информацию», — но какая информация была нужна, никто не сказал. «Это очень важно», — но за ней никто так и не явился. «Ты последняя надежда», — но более ничего. Ни цели, ни отдачи, ни смысла. Чем информация о Мондштадте могла помочь Кхаэнрии? Какой был смысл этого цирка? И если его не было… был ли тогда смысл в его жизни?       Вопросы терзали, но в этот момент он просто наслаждался тишиной и музыкой, сменяющими друг друга.       — Знаешь, — наконец произнес Кэйа, — иногда мне кажется, что смысл жизни — это не что-то, что можно найти. Возможно, ты и права, помогая другим, вот только твое «предназначение» навязанное. Тебя убедили в том, что это смысл жизни, и ты согласилась. Это не плохо. Но что, если у кого-то нет такой ясной цели? Что, если они не согласны с навязанным и просто блуждают в поисках своего места?       Рядом потрескивало пламя свечи, и хриплый, болезненный голос Кэйи показался Барбаре пугающим, но она не показала этого. Вечно улыбающийся капитан мондштадтской кавалерии казался дряхлым стариком, ненавидящим себя и все вокруг, но это ведь не могло быть правдой?       — Наверное, быть потерянным — это страшно. Но, если прикладывать усилия…       — А если больше нет сил на это? В конце концов, если все возвращается к началу, если нет места в том, чего так жаждешь, неужели стоит продолжать попытки? Неужели не проще смириться?       Барбара задумалась, глядя в огонь. Пламя танцевало, отбрасывая тени на стены, и в этот момент ей показалось, что она видит в нем отражение своих собственных сомнений.       — Смирение — это не всегда слабость, — наконец произнесла она, стараясь подобрать слова. — Иногда это способ принять то, что мы не можем изменить.       Кэйа покачал головой. Барбара не видела другого пути. Для нее смирение — такое же любимое дело, как и то, чем она действительно хотела заниматься. Не было в них принципиальной разницы, потому она и не грустила: всегда можно петь для себя, тогда какая разница, слышит ее кто или нет, а вот помощь людям… Песнями миру не поможешь. И совсем не удивительно, с ее-то идеалистической матерью и фанатичным отцом, что Барбара выбрала подчиниться.       — Но что, если этот путь ведет в никуда? Смириться? Выбрать то, что было навязано? Для кого-то, возможно, потом найти в этом счастье, как ты, или страдать всю жизнь. Но для меня это равносильно смерти. Того, кто вкусил свободы, так сложно снова загнать в рамки, но что делать, если выбора нет?       — Выбор есть всегда. Разве рыцарство не для вас? Разве вас не устраивают нынешние условия?       Барбара не понимала, о чем говорит Кэйа, но спрашивать больше ей не хотелось. С капитаном они близки не были никогда, а тут он решил поделиться чем-то личным, потому прикрывать эту тему казалось невежливым.       — Если для вас это бремя… может, поискать что-то другое?       Кэйа помотал головой.       — Сейчас я делаю именно то, что хочу. Но однажды мне придется уйти не только из Ордо, но и из Мондштадта. Я не смогу оставаться частью этого вечно.       И Барбара почувствовала всю горечь, которая была спрятана в этих словах.       — Но всегда ведь можно…       Однако, через сжатые губы, ответом ей было лишь:       — «Звезды не обманешь».       «…судьбу не перепишешь», — старая мондштадтская песня о том единственном, над чем люди были не властны.       Он слишком хорошо помнит день, когда подтвердились его главные страхи. «Судьбу нельзя изменить, ей нельзя противиться, ее можно только принять. Поэтому она и называется судьбой», — говорить такое все еще верящему в чудеса ребенку было жестоко, но астрологи не знают жалости, а лишь повторяют то, что прочли в звездах.       Губы Кэйи исказила жалобная усмешка.       — Я видел слишком многих, кто пытался изменить свою судьбу, но в итоге они лишь теряли себя. Я не хочу этого. Не хочу быть одним из тех, кто бросит вызов судьбе и познает поражение. Но и мириться с этим я не могу. Так что же я должен делать?       Сами собой к глазам Барбары подступили слезы. Она всхлипнула, привлекая внимание Кэйи, и тот приподнялся на локтях, чтобы заглянуть ей в лицо. Монахиня сжимала край своего платья, слезы катились по ее красным щекам и падали на сжатые руки, но Кэйа ничего не мог с этим поделать.       — Что ты..? — только и смог выговорить он, когда Барбара вскочила и принялась с силой тереть глаза.       — Простите, капитан Альберих, простите, я не могу больше, простите…       Тяжелые двери захлопнулись, в очередной раз оставляя Кэйю с давящим чувством. Он вновь нарушил свои правила и этим вновь причинил людям боль. Опыт с Дилюком должен был его чему-то научить, но он снова повторил ту же ошибку. Его желание выговориться причиняло людям боль, значит, он будет молчать. Если даже такой светлый человек, как Барбара, не смог его принять, тогда кто? Кэйа больше не хочет проверять это. С него достаточно побегов и слез людей, даже не живущих его жизнь.

✧✧✧

      После этого разговора Барбара приходила еще несколько раз. Она ничего не говорила, лишь протирала его от пота, меняла повязки и пластыри, но более ничего. Кэйа заговорить тоже не пытался, молча подчиняясь всему, что с ним делали. Возможно, он не обратил бы внимания даже на попытку его убийства, покорно глотая яд или игнорируя нож, вспарывающий его живот. Все казалось пустым и неважным, потому он даже не мог сказать точно, сколько прошло времени с того разговора.       — Вам нужно поесть, — раздалось совсем рядом, и Кэйа вздрогнул: слишком привык к тишине за прошедшее время.       Он медленно повернул голову к Барбаре, смеряя ее взглядом, но из-за того, что глаз был лишь слегка приоткрыт, ресницы скрывали лицо монахини. Есть не хотелось. Более того, его тошнило от одной мысли о том, чтобы сейчас положить что-то в рот. Кэйа перевел взгляд на тумбу рядом: из небольшой тарелки поднимался пар, видимо, от горячего супа. В нос ударил запах куриного бульона, который должен был пробудить в нем теплые воспоминания, но Кэйа лишь скривился. Все, чего ему хотелось сейчас, — это остаться в одиночестве.       Ответом Барбаре стал лишь глубокий вздох и синий затылок. Кэйа вновь принялся рассматривать закатное небо в окне и считать вяло текущие облака.       — Капитан Альберих, — произнесла Барбара совсем тихо. — Раз вы пришли в сознание, больше нельзя поддерживать вас только энергией Глаза Бога. Вам нужно поесть полноценно.       — Я не голоден, — прохрипел он в ответ.       И Кэйа не врал. На самом деле, он уже давно не испытывал ни чувства голода, ни потребности во сне: все либо выходило само собой, как тогда, когда он уснул за документами в Штабе, либо все нужное он получал от Глаза Бога.       — Капитан Альберих, вы снова пренебрегали сном и едой? — будто прочитав его мысли, сначала спокойно и как-то неуверенно спросила Барбара, но затем вскочила с места, словно у нее что-то екнуло, запричитав. — Я же предупреждала вас о том, как это опасно!       Кэйа вновь промолчал. Ему хотелось заткнуть уши, но руки все еще были прицеплены к койке, сковывая его. Вся эта нервозность Барбары была совершенно ни к чему: ее волнение не сделает ему лучше, да и отношение к себе, к слову, не изменит. К чему тогда стоило разводить здесь шум?       Но Барбара не унималась. Она завелась, как шарманка, все быстрее и быстрее, наседая на него, и казалось, что уже ничто не сможет ее остановить:       — Это же так истощает организм! Неудивительно, что у вас такой странный цикл! С таким — дорога только в одну сторону, а я, поверьте, не хочу видеть вас в могиле, — всхлипнула она. Кэйа даже не заметил, в какой момент на ее глаза навернулись слезы, а гнев сменился… он даже не знал, как назвать то, что испытывала Барбара. Да и с чего бы ее так выбило из колеи? Все в итоге было списано на то, что она еще не до конца отошла от прошлого разговора, а тут неожиданно возникли новые подробности жизни знаменитого капитана кавалерии!       Вопреки всем его мыслям, Кэйе неожиданно захотелось пожалеть девчушку. В конце-то концов, наверное, было слишком жестоким заставлять ее так переживать, но с другой стороны… с ее работой слишком опасно привязываться к каждому больному. Так и сердце скоро не выдержит…       Однако, что бы Кэйа себе ни надумал, в итоге победило сострадание:       — Брось, я…       Но слов порой недостаточно: они не могли переубедить Барбару. Они не могли уверить ее в том, что она принимает все слишком близко к сердцу. И что-то в тот момент рухнуло. Кэйа потерял последнюю линию защиты — слова. Барбара не верила ему, и уже вряд ли поверит хоть когда-то. Сердце предательски сжалось, но Кэйа подавил эти чувства глубоко в себе. Чего еще он мог ждать? Многого… От доброй и понимающей Барбары… вечно спокойной и неунывающей… говорящей всегда тихо и вкрадчиво… Кэйа вдруг задумался: в какой момент этот хрупкий, почти что ангельский образ начал трещать по швам? В какой момент Барбара стала настолько нервной? И действительно, разве он хоть раз слышал, чтобы она повышала на кого-то голос? Разве хоть раз слышал он упреки с ее стороны?       — Вы меня даже не слышите! Истощение — не шутки, особенно такое длительное!       От тонкого голоска Барбары уже начинала болеть голова, но что он мог сделать в этой ситуации? Видимо, все пошло не так еще той ночью, при том глупом разговоре. Задел ли он ее за живое своими словами? Или у монахини случилось что-то похуже? Гадать он не хотел — оставалось плыть по течению.       Кэйа не знал, что должен сейчас делать. В вопросе лечения уступать не хотелось, теперь это было дело принципа, а выбирая отказать, он рисковал навлечь на себя еще больший гнев монахини.       — Хорошо, я приму к сведению, — в итоге пробубнил Кэйа, но Барбару не устроил его ответ.       Она громко всхлипнула и, стерев рукавом непрошенные слезы, со всей серьезностью выдала:       — Я напишу Джинн письмо и приложу к нему медицинское заключение о вашей временной нетрудоспособности!       — Что?! — наверное, в тот момент уши обманули его, иначе как еще он мог объяснить это? Кэйа подскочил на кровати, опираясь на локти, уставился в глаза Барбары. — Ты не станешь этого делать.       Что бы такого ужасного ни случилось у монахини, это не было поводом вымещать злобу на нем!       — Стану, — всхлипнула Барбара, и в голосе ее слышалась непреклонность. — Вы по-другому не понимаете!       Для Кэйи эта бумажка значила лишь одно — отпуск, которым нельзя пренебречь. Он мог сколько угодно рвать заявления от Джинн, не подписывая их, или выходить на работу в свои законные выходные, но он не мог сказать ни слова против медицинского заключения, и Барбара знала об этом. В кодексе Ордо черным по белому значилось это правило: «Нарушение рекомендаций врача, заверенных магистром, влечет снятие всех полномочий и разжалование.» Проще говоря, Барбара ставила на нем крест, если он посмеет не соблюдать ее рекомендации. И для Кэйи не было ничего хуже, чем слететь со службы из-за медицинских показаний.       — Я не знаю, что ты там напридумывала, но я чувствую себя отлично.       Их спор медленно перерастал в холодную войну.       — Ваш организм не согласен с этим.       — Как видишь, со сном у меня все в порядке.       — Да, это восстановление после бессонных недель, — заключила Барбара, с каждым словом выражение ее лица становилось все серьезнее. — Я долго молчала, капитан Альберих, но больше не стану.       Она больше не всхлипывала. Сложив руки на груди, монахиня упрямо стояла на своем, как будто была готова сразиться за его здоровье, но дрожащие губы все еще давали понять — не было в ней ни капли спокойствия.       — Восстановление или нет — какая разница? Главное, что я уже выспался. Ел я, к слову, тоже не так давно.       — Вы пролежали без сознания почти пять дней.       — Над этим я не властен.       — А кто тогда, если не вы?! — ее голос дрогнул, затерявшись в высоте сводов. — Вы все глупцы! Почему вы никогда не слушаете!       Ее лицо уже покраснело от сдерживаемых слез, но Барбара не отступала.       — Ты, Джинн, Мама, сколько можно?! Вы все считаете, что проживете вечность, но это не так! Думаете, я глупышка, думаете, не понимаю, что происходит?!       — Да что…       — Неужели это так сложно?! — она больше не могла сдерживать слезы, и те вновь потекли по щекам. — В конце концов, — продолжила она тише, всхлипывая, — я же здесь врач. Я же не просто так… тогда почему? Капитан, скажите мне: почему вы все считаете, что гореть коротко, но ярко лучше, чем посредственно, но много лет?       Кэйа так и замер, не найдясь с ответом. Внезапно он почувствовал себя пристыженным и растоптанным, будто все его положительные поступки враз оказались перечеркнуты такой глупостью, как забота о себе. Но если Барбара так переживала за Джинн и свою мать, что же он забыл в этом списке?       — Моя Мама… — Барбара сжала свое платье и будто уменьшилась в размере еще больше. — Я не видела ее уже много лет, а теперь я даже не знаю, увижу ли ее снова, — она еще раз всхлипнула, сделав шаг к Альбериху. — Отец прислал письмо из экспедиции, Джинн еще не знает…       Но Кэйа и без слов понял, что было в этом письме. Шеймус Пегг был человеком немногословным и писал дочери только по делу: обычно о неудачах в походе. Видимо, этот раз не стал исключением, а раз там была замешана мать Барбары… Фредерика Гуннхильдр всегда была слишком своевольна и неосмотрительна, убиваясь ради результата, этому она научила и Джинн, но ее упертость не была чем-то хорошим… Для Джинн она стала неприподъемным грузом, а для самой Фредерики… Было лишь вопросом времени, когда великая воительница сама загонит себя в ловушку.       — Но почему ты рассказываешь об этом мне? — Кэйа никогда не должен был становиться частью этого, не должен был быть еще одним, совершенно лишним, поводом для переживаний такого светлого человека, как Барбара. Но отчего-то стал, влился в эту систему так, словно имел значимость не только для Барбары, но и для мира в целом.       — Потому, что у вас тоже есть близкие люди… — в конце концов ответила она. Ее глаза больше не слезились, они высохли, истощив все запасы жидкости. — Быть может, если сейчас поплачу я… это убедит вас быть внимательнее к себе? Никому не хочется, чтобы их близким людям было плохо… и вашей семье, я думаю, тоже не хотелось бы…       Но у Кэйи не было семьи. О нем могли погрустить приютцы, Джинн, наверное, Аделинда раз в год приносила бы цветы к его могиле, но это все. Над ним не стали бы проливать столько же слез, сколько сейчас проливала Барбара. В конце концов, всем ведь уже известен его финал.       На его губы наползла вымученная улыбка:       — Не стоит тратить на меня свои слезы. Да и, к тому же, еще ведь не случилось ничего непоправимого?       Барбара не ответила.       — Не случилось же? — спросил Кэйа чуть более нервно, но успокоился, когда Барбара отрицательно замотала головой.       Она поджала губы в ожидании его следующих слов.       — К тому же я — это совсем другое.       — Это неправда!       — Поверь, я забочусь о себе гораздо больше, чем Джинн.       — Больше не значит лучше.       И Кэйа разразился смехом. Действительно, никто не мог изображать такое по-детски обиженное лицо, как Барбара!       — Ну, я хотя бы ем, — просмеявшись, продолжил он. И судя по всему, его маленькая выходка сумела поднять настроение и Барбаре, та больше не хмурилась, но все еще оставалась серьезной.       — Разве? Что, где и когда вы ели в последний раз?       — На винокурне, Аделинда поила меня супом, — говорит Кэйа, зная, что его вранье раскусили еще до того, как он успел что-то сказать.       — Это ложь. Эмбер приносила мне опросы работников. От старшей горничной в том числе.       — Что ж, видимо, мне приснилось это, — бессовестно соврал Кэйа, но заметил, как уголки губ Барбары чуть дрогнули, намереваясь сложиться в улыбку. — Ладно, я перекусил по дороге на винокурню.       — Я так полагаю, этим куском хлеба? — из походной сумки Альбериха она извлекла надкусанный батон и покрутила его перед глазами. Оставаться серьезным в этой ситуации было невозможно, потому и лекарь, и подопечный из последних сил сдерживались, чтобы не засмеяться.       — Именно им, — согласился Кэйа.       На что Барбара поднесла обглоданный кусок к тумбе и стукнула им о дерево. Раздался звонкий звук, будто по столешнице били вовсе не им, а камнем. И тут терпение капитана окончательно лопнуло.       — Это специальный хлеб, из лишайника, он и должен быть таким!       — Какие глупости! Вашу походную сумку нашли у обрыва под ливнем. Считаете, хлеб не должен был намокнуть?       И уже вместе они засмеялись пуще прежнего.       — Довольно лжи, капитан Альберих, — задыхаясь, более не грустным тоном сказала Барбара. — Вам нужно есть, чтобы восстановиться.       Кэйа почувствовал, как давление нарастает, а приятная атмосфера снова начинает утекать сквозь пальцы. Капитан попытался отвести взгляд, но монахиня была неумолима: она сделала шаг ближе, и в ее глазах теперь читалось не только беспокойство, но и решимость.       — Ты не понимаешь, — сдался Альберих, стараясь смягчить тон. Улыбка медленно сползала с его лица. — Я просто не хочу быть обузой. Я не могу позволить себе быть слабым. Не могу позволить, чтобы кто-то заботился обо мне.       Барбара наклонилась к нему, ее голос стал мягче, но все еще был полон настойчивости.       — Капитан, вы не обуза. Вы человек, и вам нужно заботиться о себе. Ваше здоровье — это не только ваша ответственность, но и моя. Я не могу просто сидеть и смотреть, как вы угасаете.       Кэйа вздохнул, его плечи слегка опустились. Он знал, что она права, но гордость и страх перед уязвимостью сдерживали его. В конце концов он уже выставил себя в худшем свете, оказавшись неспособным держать язык за зубами и терпеть рецидив.       — Я не хочу, чтобы кто-то видел меня таким, — признался он, его голос стал тише. — Я привык справляться сам.       Барбара кивнула, эту сторону капитана она знала не так плохо, как все остальное.       — Сила не всегда в том, чтобы стоять на ногах, — сказала она, ее голос был полон тепла. — Иногда настоящая сила заключается в том, чтобы позволить другим помочь вам. Так я узнала, что моя Мама на самом деле женщина очень слабая, хоть и пытается казаться иной. Вы не одиноки в этом и не всесильны. Я здесь, чтобы поддержать вас.       Борясь с собой, Кэйа все же рискнул взглянуть на Барбару. При виде ее бескорыстного желания помочь в душе капитана отчего-то зародилось сомнение. Он не был готов открыться, но в глубине себя чувствовал, что ее слова имеют смысл.       — Как бы вы ни хотели иного, вы всего лишь человек. А люди нуждаются во сне и еде, нуждаются в помощи, когда не могут справиться сами…       — Я — могу.       — И я не сомневаюсь в этом, — согласилась Барбара, — но может, каждый будет выполнять ту работу, которая выходит лучше? Вы будете защищать город, а я — лечить раны, но никак не наоборот.       Кэйа никогда бы не согласился с этим, но видя, как тяжело Барбаре даются те слова, что она не могла сказать своей настоящей семье, он просто не мог сказать «нет»:       — Хорошо, — наконец сдался Кэйа, в конце концов, это ведь не плохо — довериться кому-то хотя бы в этом? — Я попробую. Но только если ты пообещаешь, что не будешь меня жалеть.       Барбара улыбнулась, ее лицо порозовело в лучах закатного солнца.       — Обещаю. Я не буду вас жалеть, но я буду бороться за вас. И тогда, возможно, вы научите и Джинн чему-то?       Она взяла с тумбы уже подостывшую тарелку с супом, присела на край кровати и, наклонившись, добавила:       — И не забудьте, что я буду следить за вами.       Кэйа кивнул, и, хотя он все еще чувствовал себя уязвимым, ему вдруг показалось, что, возможно, его восстановление не будет таким уж невозможным.       Минуты сменялись часами, тарелка была уже давно пуста, а Барбара все еще сидела рядом и пела с детства знакомые мелодии. Кэйа, прикрыв глаз, дремал, иногда подпевая особо душевным строкам. Вечер прошел, на Мондштадт опустилась тихая ночь. По подоконнику забарабанил дождь, за считанный час переросший в ливень. Тогда Барбара подскочила с насиженного места, но, закрыв ставни, вернулась к песням и сказкам.       — Вам правда нравится? — спрашивала она каждый раз, как заканчивала.       — Такое не может не нравиться, — каждый раз отвечал Альберих, и Барбара продолжала петь.       — В последнее время дожди идут все чаще, — она останавливалась каждый раз, когда дождь за окном начинал стучать чуть сильнее.       — Осень вступает в права, — согласился Кэйа. — Разве это не повод спеть о ее красоте?       Барбара звонко засмеялась, продолжая вечер песен. Дождь за окном становился все сильнее, а голос Барбары все тише, пока не начал теряться среди стучавших капель. Свеча уже догорала, залив воском почти всю подставку, а огонек на обгоревшем фитиле стал совсем крошечным.       Теперь он освещал только лицо Барбары, но Кэйе было все равно на это. Он лежал с закрытыми глазами, слушая общую песню веры и природы. И ничто не могло нарушить этот момент. По крайней мере, он так думал.       Внезапно комнату залил яркий свет, и почти сразу же раздался раскат грома. Вокруг вмиг стало светло, почти как днем, но, секунду спустя, все вновь погрузилось во тьму. От громкого звука Барбара вздрогнула и прекратила петь. Кэйа нехотя приоткрыл глаз, смеряя ее взглядом, но лица в темноте различить не мог.       — Боишься грозы? — только и успел спросить он, когда плотно закрытые створки окна вновь распахнулись, ударившись краями о стены. Занавески подлетели на сквозняке, заметались по комнате, хлопая концами о раму. Капли дождя и ветер ворвались в зал, моментально задувая и так еле тлеющую свечу. Одновременно с этим еще раз сверкнула молния, Барбара вновь подскочила, но с места не сдвинулась. Секунду-другую она смотрела в распахнутое окно, затем развернулась и рванула к двери.       — Ветра… ветра… — шептала она, пока Кэйа пытался понять, в чем дело, но до того, как Барбара достигла выхода, дверь распахнулась сама.       В проходе возник человек, в которого и влетела обеспокоенная Барбара. Кэйа приподнялся на локтях, но в темноте не видел лица вошедшего, однако вновь сверкнувшая молния озарила комнату, и Кэйа узнал посетителя: Хоффман был запыхавшимся, побитым и замученным, он открыл рот, чтобы начать говорить, но гром скрыл его слова от ушей Альбериха, а в следующую секунду Барбара с рыцарем скрылись за дубовыми дверьми.       Что Хоффман забыл среди ночи в госпитале и почему был так растрепан? Зачем ему так срочно понадобилась Барбара? И куда она так быстро побежала?       Сквозняк пробрался под ребра, заставив Кэйю поежиться. Как завороженный, он поднялся с кровати, оставляя позади расколотые льды — все, что осталось от держащих его наручников. Прав был Венти, когда говорил, что Кэйа может уйти в любой момент, когда ему заблагорассудится. Шаги были тяжелыми, гулко раздаваясь по залу, но Кэйа едва ли сделал больше трех, когда оказался у двери, будто расстояние враз стало значительно меньше. Тяжелая дверь легко поддалась его касанию, будто была сделана из ткани, и капитан впервые за последние несколько дней покинул свою палату.       Монахиня оказалась недалеко: она суетилась вокруг кого-то, все еще стоящего в дверях, но большего Кэйа разглядеть не смог. Он сделал шаг вперед, но далеко не ушел, схватившись за дверной косяк. В очередной раз молния осветила комнату, и тогда он увидел их — алые глаза смотрели только на него. На секунду они расширились, но Кэйа уже не увидел этого. Теперь он знал, вокруг чего так суетилась Барбара — человек в капюшоне держал на руках ребенка, и Кэйа бы никогда не догадался, кем тот является, если бы не волосы. Белые, как снег, они будто светились каждый раз, когда комнату вновь заливало светом от молнии.       — Бенни… — только и сказал Кэйа, начав сползать вниз по косяку.       Ноги больше не держали его. По сердцу разлилось тепло, и вдруг неимоверно захотелось спать. Первым его заметил Хоффман, но Кэйа не слышал, что тот говорил или, быть может, кричал. Его взгляд не отрывался от знакомой копны белых волос, цвета которых Кэйа не видел уже много дней.       — Нашелся-таки, беглец, — хохотнул Альберих напоследок и, полностью осев на пол, провалился в сон.