Дождь не смоет всех грехов...

      Вселенная рождается в миг, когда пальцы касаются мокрой травы. Сперва существует лишь этот одинокий клочок земли, но мир не стоит на месте. Он возникает постепенно, плавно, не спеша, по крупицам собирая окружение, складываясь в цельную картину, и только тогда отодвигает туман чуть дальше. Мир вокруг растет неумолимо, и чем больше его становится, тем сильнее он давит со всех сторон. За мокрой травой возникают деревья, их очертания проступают из тумана сначала серыми пятнами, и только после еще не колючие ветки обрастают темными, гладкими иглами. За расправившимися елями — серое небо, оно блеклое и однотонное, не такое, каким должно быть, а скорее напоминающее ткань, натянутую и прижатую, будто вколотую пушистыми ветвями, как гвоздями. И стоит об этом подумать, оно опускается, пожирая все.       За серостью новорожденного мира воссоздаются и чувства. Трава перестает быть просто мокрой, она начинает холодить и жечь. Пальцы, сжимающие ее, багровеют все сильнее, затем начинают белеть и с каждой секундой все больше теряют чувствительность. Трава сереет под напором тумана, колется и режет своими острыми листьями, а ярко-алая кровь все еще доказывает, что в новосозданном мире может быть что-то цветное.       Холод пронизывает насквозь. Хуже него лишь тишина. И тишина эта густая, вязкая, просачивающаяся в уши, в легкие, в мысли. От этой тишины мир кажется ненастоящим, слишком сюрреалистичным для того, чтобы существовать на самом деле. Попросту страшным. И от такого серого и пустого мира хочется бежать со всех ног.       И ноги несут. Несут куда-то в сторону деревьев, ровно выстроенных рядами елей, в сторону тиши и тумана, но лес не приближается, лишь густея вдали. Туман стирает границы, сливает деревья воедино, делает все вокруг монотонным и одинаковым. И уже не ясно, где верх, где низ. Куда ни беги — вокруг только он и одинаковые ели, затмевающие собой небо. Они смыкаются над головой и присоединяются к давлению тишины и тумана. Все тонет. В серой пелене мир вязнет слишком быстро. Но вязнуть вместе с ним желания совершенно нет. Вот только что можно сделать? Ответ прост. Ничего. Хочется кричать, но не выходит издать и звука. Хочется бежать, но бежать попросту некуда. Легкие заполняются холодом и влажностью, тошнотворным запахом пустоты, отчего-то знакомым слишком хорошо. Мир вокруг бесконечно велик в небе и высоких деревьях, но в то же время ужасно тесен.       Дышать уже нечем. Холодный воздух колюч и безжалостен, он царапает горло и обмораживает руки, все еще сжимающие пучок травы. С ее корней комьями падает рыхлая черная земля, полная все той же сырости. Если не поторопиться, может случиться что угодно. Потому надо бежать, бежать, бежать! Но куда тут побежишь, если все одинаковое, кружащееся друг за другом вереницей: трава, ели, небо, а затем все заново? Да и от чего бежать?       Холод добирается до глаз, веки щиплет то ли от мороза, то ли от слез. Сердце отчаянно гонит горячую кровь, которая должна разогреть заледеневшие мышцы, и все для того, чтобы выжить. Чтобы спастись и найти выход из одинаково серого тумана. Но выхода нет. Выжить не выйдет.       Руки отчаянно хватаются за щеки, чтобы согреть лицо. Растирают его до ссадин, но не согревают, только размазывают грязь и кровь. Нельзя останавливаться. Нужно бежать, идти, ползти, если силы покинут. Во чтобы то ни стало. Не замирать ни на секунду! И ноги слушаются. На удивление, они несут вперед. Спотыкаясь, роняя уставшее тело в грязь и холодную траву, а затем поднимая. Рано или поздно ведь будет выход. Будет же? О боли в ногах лучше не думать. И о сковывающем холоде тоже. Так проще. Так правильнее. Рано или поздно этот лес должен кончиться.       Когда сил не остается совсем, все же приходится остановиться. Тело мелко подрагивает, губы наверняка посинели, а кончики пальцев онемели уже давно, но куда-то же они пришли? Что-то же здесь есть? Не может быть, чтобы не было ничего. Но будто жестокой издевкой взгляд упрямо блуждает меж темных елей, не находя ничего. Еще пара шагов. Совсем немного пройти, и он попробует еще раз. Еще немного, и что-то точно будет. Ноги вяло делают шаг, медленно волочатся еще несколько, а на последнем перед лицом возникает фигура. Высокая, крепкая, с ярким, почти невыносимым для привыкших к серости глаз, огнем в руках. И тогда уже можно упасть. Куда-то они все-таки вышли.

✧✧✧

      Когда в глазах наконец-то хватило сил приоткрыться, бежать было уже некуда.       Первый взгляд, затуманенный и несфокусированный, не нашел ничего, кроме сырого мрака. Второй — выхватил из темноты темный угол, откуда вверх, в неизвестность, уходило нечто вроде лестницы, слепленной из глины и торчащих корней. Место не навевало ничего хорошего. И все же, сквозь усталость и пробирающий до костей холод, людям хотелось верить.       Надежда развеивается в миг, когда во все еще сонную, почти ватную голову врывается вторая мысль: вокруг лишь такие же, как он, потрепанные жизнью дети, не говорящие ни слова. Разлепив сухие и уставшие глаза, можно видеть лишь то, чего видеть не хочется, но приходится. Будто мертвые, они, разных возрастов и внешности, жмутся друг к другу, к стенам и пытаются приблизиться хоть на шаг к единственной тлеющей на дубовом столе лучине, но отчего-то делают это так вяло, что не доползут никогда. Она догорает медленно, роняя серый пепел на землю под собой. Во всей комнате это был единственный источник света и тепла, манящий всех, будто мотыльков.       Из тех, у кого не осталось сил на движения, выделялись те, кто поживее. Тихо всхныкивая или развлекая себя, рисуя пальцем по земле на полу и стенах, они выглядели вполне себе нормальными детьми, по крайней мере, так казалось. Другие же, не отлипая, пялились в стену или на лучину, да в целом куда угодно, вот только взгляды у них были пустые, неморгающие. И даже теплый свет от огня не делал их более живыми, чем они были на самом деле.       Хуже всех были те, кто неотрывно наблюдал за остальными. Они были чем-то средним между «живыми» и безотрывно пялищимися, чем вызывали только большую неприязнь. Встретиться с чужими бездонными глазами и не вздрогнуть — дело невозможное, взгляд поневоле отскакивал в сторону и уже там вновь встречался с очередным «подглядывателем». Отчего-то почти половине из присутствующих вдруг стал интересен именно его несчастный угол. И от этого к горлу только сильнее подступала тошнота, а руки все яростнее дергали и тянули рукава рубашки, пытаясь закутать в них все тело. В груди же развивалось что-то сродни стыду непонятно за что, ведь не он же пялился на других. Все-таки вовсе не дело так нагло «пожирать» кого-то в первые минуты после пробуждения. Да и в целом, наверное, не очень-то это вежливо.       От пристальных и не очень взглядов глаза бегут в другой угол. В дальний. Тот, из которого вверх уходила узкая, вырытая в стене и облепленная землей лестница. Выглядела она, одним словом, ненадежно. Рискнуть взобраться по такой без поручней — не лучшая идея и верный способ свернуть себе шею, но раз это единственный выход, значит, все здесь так или иначе через нее прошли. А раз прошли один раз — пройдут и еще.       На сложные мысли в голове разгорается тупая боль. Вместе с ней кожа идет мурашками, а живот напоминает о снедающем чувстве голода. В конце концов принимается решение пока что не думать о лестницах и побегах, а осмотреться чуть лучше и в этот раз не бежать от назойливых взглядов.       Ноги, одеревеневшие и чужие, неуверенно поднимают тело. Двигаться и не шататься сложно, но, если держаться за стену, все не так плохо. Рука в темноте хватается за торчащий корень и подтягивает тело вверх, что значительно облегчает задачу. Теперь дело осталось за малым: дойти до лучины. Ноги неприятно покалывает после долгого сидения на одном месте, но это меньшее из зол и явно несравнимо с внезапно захлестнувшим любопытством.       Под удивленные возгласы детей, рука хватает лучину и поднимает ее высоко над головой, а затем выставляет перед лицом. Шаг, другой, и лучина почти утыкается в мокрую глиняную стену. Взгляд не упускает ее, огонек пляшет и ведет дальше по стене, отбрасывая кривые, дрожащие тени, пока не освещает скрывающуюся в тени лестницу, а вместе с ней почти незаметного в темноте человека.       Это был тот же рослый мужчина, что и в лесу, но теперь туман его не прятал, уступив это дело темноте, только что рассеянной мягким пламенем. И от взгляда на этого человека что-то внутри неприятно зашевелилось.       Лучина выпадает из рук и с шипением тушится о мокрую глинистую землю, но темно не становится. Напротив. Комнату озаряет будто дневным, ослепляющим светом, и только несколько секунд спустя глаза привыкают к яркости, а по телу расползается жжение. Лицо обдает жаром, но это не стало такой же проблемой, как сомкнутая на шее рука. Незнакомец сжимает ее, от чего по телу бегут мурашки, и встряхивает, будто куклу.       — На что ты смотришь? — спрашивает незнакомец и встряхивает еще раз, будто это могло помочь развязать чужой язык. Голос у него на удивление приятный — низкий, с легкой хрипотцой, въедающийся в уши и отдающийся гулким эхом. Вот только внешности это не украшало.       Зато украшал запах.       В этом грязном погребе пахло сыростью, глинистой землей, а свисающие со стен корни загнивали прямо на весу, напоминая что-то плесневое. И пахли они точно так же.       А вот человек пах иначе.       Слабо, но узнаваемо — тушеным мясом и пряными травами, почти выветрившимся ароматом теплой похлебки, так, что нос улавливал лишь остатки. И все равно — запах проникал глубже, будто нарочно напоминая о еде.       Голова начинает кружится от встряхиваний и голода, а перед глазами возникает застилающая все пелена, но взгляд цепляется за свет и проясняется. Это пламя. У незнакомца в руке горел яркий, горячий огонь, освещающий собой все вокруг. И сердце наполняется приятным, греющим теплом.       С огня взгляд бежит к лицу незнакомца. Вернуться бы в прошлое и видеть тогда это лицо, не скрытое влажностью и усталостью глаз, ноги бы не остановились. Несли бы, пока этот человек не схватит за шкирку, и тогда бы в дело вступили руки. Били бы, пытались добиться освобождения, вырваться из чужих цепких пальцев. Ничего бы тогда не вышло, все происходящее сейчас было предрешено в момент, когда пальцы коснулись мокрой травы, а ноги понесли незнамо куда. Просто все вышло проще. Упав без сил, он оказался здесь даже без сопротивления.       Одного взгляда хватило, чтобы понять — ничего хорошего его здесь не ждет.       — Я сказал: хватит пялиться, — швырок у незнакомца неслабый. Это понятно по тому, как больно спина ударяется о столешницу. Тело сползает к земле по одной из хрустнувших ножек. Или же это были кости? — Тебе глаза лишние? Так я организую «лечение».       До того, как можно привыкнуть к боли, расползающейся по спине, он переходит к голове. Незнакомец поднимает его на ноги рывком, быстрым и резким, схватившись за волосы. А дальше остается лишь идти за тянущей рукой. Точнее, волочиться за ней. Неизвестно в какой момент в комнате стало светлее, наверное, незнакомец, пока шел к одному из углов, зажег своим огнем несколько ламп, отчего глаза предательски заслезились, стоило их открыть.       И пусть он не говорил, а приказывал не смотреть, отвести взгляд было невозможно. И даже когда незнакомец оттянул голову за волосы и наклонился, сжимая в руке отражающий огонь нож, страшно не было. И сил бежать не было, и сопротивляться. Все, что было можно сделать, — наблюдать, как острый кончик все приближается к зрачку, и наслаждаться приятными желто-оранжевыми отсветами на лезвии.       — Оставь сумерца, — раздается со стороны лестницы низкий, обезличенный эхом голос. — Собьешь ему цену и пожалеешь так, как не жалел ни о чем в своей жалкой жизни.       Рука, вцепившаяся в волосы, разжимается, и тело медленно оседает, чтобы в следующее же мгновение с новой силой вжаться в мокрую глинистую землю.       — Цену? Сумерцу? С чего это кому-то отваливать хорошую сумму за него? — рука незнакомца прячет нож за пазуху, затем пощипывает заросший редкой щетиной подбородок. На изъеденном оспинами лице сухие потрескавшиеся губы расплываются в подобии кривой улыбки, и за ними едва можно различить несколько пожелтевших и скособоченных зубов. Скрюченные пальцы тянутся к чужому подбородку и приподнимают его, вглядываясь в детское лицо. — Пытаешься лишить меня последнего веселья, старик?       — Я сказал тебе отпустить его, — с прежней стойкостью вновь раздается голос, но уже ближе, а затем они вместе вздрагивают, когда широкая и смуглая рука опускается на плечо желтозубого.       Тот дергается, вновь доставая кинжал из ножен, но не успевает развернуться, как его со спины резко толкают вперед, прижимая к стене и заломив руку. Лицо желтозубого прислоняется к глинистой земле, пока он пытается освободиться и вопит, его рот набивается кореньями и комьями земли, но железная хватка старшего не ослабевает ни на секунду. Теперь свет от новозажженых ламп попадает и на нового человека тоже. Его лицо было покрыто паутиной шрамов, а в глазах, казалось, не осталось ничего, кроме безразмерной, копившейся веками усталости. Он на секунду отвел взгляд от своего буйного напарника и коротко мотнул головой в сторону, приказывая мальчишке убираться.       Дрожащие ноги не могут поднять тело, но каким-то чудом сдвигают его в бок, пусть недалеко, но уже от этого дышать стало в разы легче.       — Когда тебе говорят не трогать, нужно слушаться, — он сильнее прижимает желтозубого к стене, заставляя того болезненно взвыть, — ясно тебе?       Тот, подавив злость, судорожно кивает, но не получает желаемого освобождения.       — Сказать, почему из нас двоих главный я? — старший наклоняется к самому уху напарника и почти касается его, но его ровный четкий голос все равно разносится на весь подвал. — Потому что ты смотришь и не видишь. Тебя бесит, что он не боится, что не пищит от страха, бесит, что он смотрит и думает, бесит, что главный я и я запретил, вот только твоя маленькая тупая башка даже не может понять разницы между дешевым сумерцем и редкой находкой. По своей тупости ты чуть не выпотрошил живой антиквариат.       Желтозубый пытается оскалиться, но не может произнести и слова, получая удар под дых, его наконец отпускают, оставляя хватать ртом воздух.       — В следующий раз, прежде, чем бросаться на товар, проверь, а вдруг он последний в своем роде?       Желтозубый поднимается, крепко сжимая свой нож.       — Да что за бред ты несешь?! Совсем свихнулся на старости лет?! Да я… — он было шагнул вперед, но его взгляд вновь скользнул по лицу мальчика, только теперь более вдумчиво, будто в поисках причины такого трепетного отношения, и находит ее. Он замолкает на полуслове, ярость сменяется недоумением и неверием. — Этого быть не может…       — Может, — старший вытирает ладонь о свой плащ, — я проверил, пять сотен лет — срок немалый, но во льдах можно пережить что угодно, — он ведет взглядом и останавливает его на мальчике, съежившимся под этим изучающим взором, — даже конец целой цивилизации.       На лицо желтозубого вновь наползает эта кривая ухмылка. Она напоминает скорее звериный оскал, нежели что-то светлое и доброе, а в глазах его загорается нехороший блеск. Собственные губы отчего-то складываются в ее нелепую копию, и приходится вернуть их на место силой воли.       — Да он же стоит больше, чем все, что мы заработали.! — неверяще шепчет он и приближается, присаживаясь рядом. — Эй, золотой утенок, ты хоть сам понимаешь, сколько стоишь?       И, не дожидаясь ответа, желтозубый смеется и отходит.       — Ты прав, он правда неимоверно раздражает меня, наверное, больше всех. Прям вижу, как он думает обо всем, о том, как свалить, как строит планы. Мне хотелось преподать ему урок, но раз нельзя… я выберу кого-то другого.       — Делай что хочешь, — проворчал старший, бросил последний взгляд на мальчика и двинулся в сторону лестницы. — Надеюсь, теперь ты понимаешь…       — О, несомненно понимаю! — желтозубый тем временем останавливается у девочки, которая подобрала потухшую лучину, и его улыбка становится чуть шире. — А эта вот ничему не научилась. Так что смотри, утенок. Внимательно смотри.       Он грубо хватает девочку за светлые локоны и тянет к стене, но та не издает ни звука, сжимает в пальцах лучину, а в голове тем временем крутится: «как же так?» А затем его будто оглушают. Все вокруг растворяется, оставляя лишь эту картину, от которой невозможно отвести взгляда, как он ни пытался. Желтозубый оттягивает ее голову за челку, достает нож и приближает его к зрачку. Горло высыхает и не может издать ни звука, а живот болезненно скручивает. Ярко-зеленые, как весенняя листва из книжек, глаза девочки проясняются на секунду, успевают поймать его взгляд на себе и зажечься страхом, но уже поздно. Нож с тихим хлюпающим звуком, который разносится в тишине погреба, входит в белок, а затем раздается оглушительный, надрывный, раздирающий душу вопль, проникая через уши в каждую клетку тела. Девочка хватается дрожащими руками за желтозубого, бьет его, дергает за одежду, но тот только улыбается, прокручивая нож чуть глубже. Из ее глазницы течет непонятная субстанция — смесь крови и чего-то беловато-прозрачного, а веки натужно пытаются закрыться. Мысль о том, что нужно что-то сделать, бьет изнутри почти физической болью, но тело замерло, оставив его наедине с этой жуткой картиной. Он видит, как девочка дергается, как просит о помощи, уже срываясь на хрип, как бешено бежит ее взгляд в еще целом глазе, но никто не сдвигается с места. И он сам тоже не двигается. Она немного замолкает, когда желтозубый хорошенько прикладывает ее о стену, и теперь только хрипит и хнычет, все еще сжимая ткань его рубахи, но тот не остановится. Свободной рукой он раскрывает веки ее второго глаза. А в голове продолжает кружиться «что она сделала?»       Неужели она была виновата лишь в том, что оказалась под рукой? Неужели теперь страдала из-за того, что он решил осмотреться, решил сбежать? Страшно все так же не было, но оглушительный крик и последующие хрипы навечно отпечатались в его памяти.