Дождь не смоет всех грехов...

      — Щенок безродный, — в щеку летит кулак. Кэйа знает это, он видит все будто замедленно и сто раз бы уже успел уклониться, но он не станет. Он знает, что ждет его дальше. Лицо обжигает болью сначала с одной, а затем и с другой стороны, когда он влетает в стену сбоку.       Верно, уворачиваться нет смысла. И никогда не имело. Стерпеть проще. Щека пульсирует и горит, словно под ней начали выстраивать свой дом муравьи. Они брызжут кислотой на его десны, грызут мясо, отрывая его по кусочкам и перемалывая жвалами, пытаются раскрошить зубы, а потом тащат все это в горло, где медленно, но верно зреет ком обиды и гнева, а в голове навязчивой мыслью крутится лишь один вопрос:       Почему все это происходит именно с ним?       Кэйа думает об этом каждый раз. Последовательность всегда одна и та же, к ней Кэйа уже привычен. Он думает об этом столько, сколько, наверное, не думает никто в мире вообще. А мысль все крутится и крутится. Раздражая, задевает и другие мысли, увлекая их в водоворот самокопания.       Что он сделал?       Родился. Брал то, что ему не принадлежало, был недостаточно хорош, чтобы иметь право хоть на что-то. Отец всегда говорил, что это пустое, что мир существует несправедливо, а ты существуешь в нем по какой-то глупой ошибке, по случайности, потому не имеешь права ни на что. Все это не твое. Все принадлежит всему, но и ничему одновременно. Мир не твой, но платить тебе.       Кэйа вдруг будто слышит его бархатный голос, полный смирения и тишины. Отец никогда не любил много говорить, и Кэйа потому тоже не любил. Если мир ему не принадлежит, если у него нет вообще ничего, так, может, слова тоже нужно заслужить?       За что его так?       Потому что Кэйа вор. Бессовестный, влившийся в чужое, очернивший, и он должен расплатиться за это. Синяком под глазом, выбитым зубом, мозолями на пальцах, хорошей успеваемостью, верностью до гроба. Он должен все и всем только за то, что позволили ему барахтаться в этой жизни чуть дольше. Он должник, постоянно откладывающий плату, ведь, что бы он ни делал — этого недостаточно. Он вор, пытающийся вечно утянуть чуть больше, чем может. Он глупец, поверивший, будто сможет отыскать здесь дом, привязавшийся к людям, которым должен. И больше всех он должен Дилюку.       Тот еще не видит этого. Он не понимает правил этого мира, потому Кэйа может немного повременить, понаслаждаться этими деньками детства, которых у него никогда не было, без ощущения долга, тянущего на дно, как камень, но рано или поздно все вернется. Дилюк поймет, сколько Кэйа ему задолжал, и тогда все кончится. Кэйа выдумал этот финал, как только ступил на стартовую линию, перешагнув порог чужого дома. А может, даже раньше, когда впервые увидел Дилюка в лесу.       Кэйа опирается о стену рукой. Это заземляет и заставляет забыть о муравьях, должниках и Отце. Камень под пальцами теплый, нагретый закатным солнцем, приятно пощипывает заледеневшие пальцы. Кэйа пытается чуть приподняться, но замирает на полпути: зачем? Пальцы дрожат, цепляясь за неровные камни, он царапает их ногтями, будто пытаясь прорыть выход, но они не поддаются. Кожу под ладонями саднит от потертостей и вскрывшихся мозолей, заусенцы, которые он вечно отрывал, вновь кровоточат, и кровь затекает под ногти, мешаясь там с грязью. Кажется, Кэйа слышит, как крошатся его зубы.       — Альберих, ты слышишь?       Он должен подняться, выпрямиться. Так будет легче, так будет живот, а живот проще, чем лицо, но Кэйа не найдет в себе сил. Ему уже все равно. Он медленно, исподлобья поднимает взгляд. Этого недостаточно, и он знает, к чему это приведет, но сил уже нет и, по правде, не было никогда. Он не выпрямляется. Наверное, выгляжу жалко, думается ему, но обидчики видят лишь глубокие синие глаза, затягивающие в бездну своей темноты. В них нет ни злобы, ни гнева, ни желания отомстить, лишь пустота и смирение, но отнюдь не страх. И это пугает сильнее.       Двое отшатываются, но Арчибальд стоит ровно, хоть Кэйа и видит, как тот нервно сглатывает, косясь за спину на своих «друзей». Может, этого все же достаточно? Секунда спокойствия длится недолго, и его снова обманывают. В это раз не живот. В этот раз что-то новое. Его хватают за челку и насильно поднимают голову. Вот почему Кэйа ненавидит длинные волосы, вот почему он ненавидит идти на поводу у других. Они знают лучше, они опытнее, но это всегда ложь. Извечная ложь, с которой нельзя не смириться и не поверить, или потеряешь тут единственную нить, что связывает с этим местом, а Кэйе ее потерять никак нельзя. Будь его воля, еще пару лет назад остригся бы налысо, но у Кэйи нет воли. Он кукла, вынужденная повиноваться, чтобы насыщаться чужой жизнью дальше. У него нет выбора и никогда не было. На секунду думается, что, будь у него хвост, наверное, тягали бы за него и было бы легче, возможно, в чем-то Дилюк и был прав. В итоге он сейчас здесь, с длинной челкой, за которую его треплют, издеваясь. Но Кэйа терпит. Потому что другим нравится, потому что его челка нравится Дилюку.       — Смотри, когда с тобой разговаривают.       Кэйа жмурится, но знает: если сейчас не откроет глаза, пожалеет сильнее. Резким движением он вдыхает тяжелый воздух, кажущийся сейчас душным. Он не проходит в легкие, а застревает где-то посередине, наверное, помешал горловой комок муравьев, и движется в другое место — по пищеводу в желудок, где оседает жжением, как от изжоги. Во рту появляется характерный металлический привкус, Кэйа проходит языком по всем зубам и немного расслабляется. Они на месте, и он не так давно сменил молочные, чтобы быть готовым распрощаться и с этими. А волосы? Волосы не зубы — отрастут.       Кэйа приоткрывает глаза и через узкую щелку видит. Щека вновь кипит, напоминая о том, что здесь пострадало на самом деле, но Кэйа игнорирует эту тупую боль, закусив губы изнутри. Они начинают кровоточить сильнее, но Кэйе неважно, захлебнется ли он кровью или с него сдерут скальп, главное — он вновь видит мир: над головой медленно темнеющее небо с первыми звездами, и у горизонта, наверное, уже разливается закат. Кэйа смотрит за спины старшекурсников, искренне радуясь тому, что находится здесь и сейчас. Луна смотрит на него свысока, наверное, издевательски, но Кэйа любит ее и такой. Она мягко купает его в лучах, будто все это только его, Кэйа знает, что это не так, но на несколько секунд поддается. Ощущение от того, что весь мир принадлежит тебе, а ты — миру, невероятно, но реальность быстро расставляет все по местам. Луна вновь далека и одинока. Ничейная. А Кэйа снова мошка в этом мире, никому не нужная и всеми забытая. Но он правда рад, что смог ощутить это хоть на секунду. Все это стоит того, чтобы каждый день видеть звезды.       В окне сверху мелькает светлая челка. Кэйа знает — это Джинн, но она ничем не поможет, и он ее не винит. Джинн слишком… он не знает как описать. Нерешительна? Труслива? Все это не про нее. Она человек, предпочитающий не вмешиваться, и Кэйа не винит ее. В его жизни она скорее, как луна — одинокая и ничейная, хотя вокруг нее всегда много звезд, и даже солнце в лице Дилюка крутится, не переставая. Джинн слишком хороша, чтобы тратить свое время на такого, как он. Но Кэйе однажды хочется стать хотя бы молчаливой звездой, вьющейся надоедливой мухой вокруг нее. Тогда Джинн отмахнется от него, и Кэйа, наконец, сможет с этим смириться. Но пока что в сердце тяжелым грузом разрастается обида. Совсем не справедливая, жадная, не имеющая права на существование. Они и друзьями-то настоящими никогда не были, с чего бы ей помогать? Но от этого не легче. Джинн — подруга Дилюка, поэтому Кэйа таскается и за ней, когда они вместе. Так неужели он не заслуживает даже сочувствующего вздоха?       — Где твой господин, Альберих? — его тянут вниз от звезд и Джинн куда-то к земле, и Кэйа повинуется. — Разве ты не должен сидеть под боком и менять ему утку по первой просьбе? Что еще ты делаешь? Массаж ног? Подрабатываешь прикроватной тумбочкой?       Кэйа силится не заскулить. Волосы, за которые тянут, выпадают клочьями, они никогда не были крепкими и густыми, кожа под ними саднит, щека ноет, а в животе разбушевался ураган смеси муравьев и духоты. Волосы — это плохо. Синяк на пол лица он объяснит занятиями, изодранные о стену руки тоже, но выдранные волосы? Дилюк никогда не поверит, что это случайность. Дилюк вообще редко верил ему в такие моменты, но Кэйа лжец хоть и плохой, но старательный. Повторяя всякую чушь по сто раз на дню, рано или поздно ты и сам начинаешь в нее верить. А верит Кэйа — верит и Дилюк.       — Я все думаю: ты мальчик-паж или все же ближе к горничной? Признавайся, носишь фартук?       Он скажет, что получил удар в голову и замотается бинтами. Или вправду постричься налысо? Нет, тогда он увидит содранную кожу. Бинты вернее, но долго не продержатся — кто-нибудь обязательно захочет проверить. Лишь бы не эта старшая горничная, она уж больно нежная и точно сдаст его при первой возможности. И тогда дорога в этот дом будет ему закрыта.       И что потом? Скитаться по улицам? Жить в казарме на постоянной основе? Не выйдет: если его выгонят, мастер Крепус перестанет платить за учебу. Тогда один вариант — как можно скорее сдать вступительные и стать курсантом. А потом он что-то придумает, и…       — Или ты Lustknabe?       Слово вонзается, как лезвие между ребер, оставляя после себя лишь тишину.       В голове Кэйи разом пропадают все мысли. Пустота, вот что остается среди его извилин и навязчивых идей. Полная тишина. Не та, что приходит после крика, а мертвая, бездонная. Будто кто-то вырвал все мысли, все эти голоса, что годами грызли его изнутри, и оставил только пустоту. Нет больше кручений и давления на виски, все просто исчезло.       Кэйа пробует проморгаться, но голоса не возвращаются, словно его огрели чем-то тяжелым по голове и оглушили. Он хватается за нее, будто пытаясь нащупать дыру в черепе, через которую все вытекло, мысленно пытается нащупать хоть что-то знакомое — внутренний монолог, ярость, даже боль — но в голове только белый шум. Только ветер, задувающий в уши. Только эхо чужого голоса:

Lustknabe. Lustknabe. Lustknabe.

      Так не бывает. С ним так не бывает.       Если в голове не будет роиться бред, что же тогда останется? Суровая реальность, от которой не сбежишь?       Или… освобождение?       Но вместо облегчения — ужас. Если нет мыслей — остается только это: грязь под ногтями, тошнотворный хруст собственных суставов и слова, которые теперь нечем заглушить.       Дыхание сбивается и ускоряется. Он смотрит вниз — на муравьев, копошащихся меж трещин в плитах. Должен же быть хоть один навязчивый бред о том, как они проникают под кожу? Но Кэйа не может даже сосредоточить на них внимание, потому медленно поднимает голову и смотрит точно на старшекурсника.       Наверное, он выглядит глупо, смотря такими большими круглыми глазами с пышными ресницами и по-идиотски приоткрытым ртом, из которого по каплям стекает кровь, окрашивая его бледные губы и подбородок в алый. Язык онемел, и все, что слышит Кэйа — как пульсирует кровь в его голове, оглушая. Кэйа становится все тише, надеясь, что мысли все еще где-то есть, просто затерялись на фоне тишины, но в голове пусто.       Его все еще держат за челку, и теперь это ощущается больнее просто потому, что Кэйа не может думать ни о чем другом. Впервые за все подобные стычки ему по-настоящему захотелось разрыдаться и пуститься бежать так далеко, как он только может. И плевать на Дилюка, что ждет его у себя дома, на Крепуса, который, наверное, уже накупил им подарков к ближайшим праздникам, на старшую горничную, уже застелившую ему чистую постель. Кэйа нервно сглатывает. Их зрительный контакт выглядит односторонне, потому что Кэйа так погружен в поиск мыслей, что смотрит куда-то мимо, в пустоту. И это раздражает.       Арчибальд был поглощен этим пустым взглядом секунду-две, прежде чем понял, что он совершенно не интересен Альбериху. Он резко дергает Кэйю ближе к себе так, что теперь их лица на одной высоте и отстают друг от друга сантиметров на десять. Кэйа против воли все же фокусирует зрение на чужом кривоватом носе и несвежем дыхании. Оно обдает щеку, и та начинает саднить чуть сильнее, Кэйа морщится, но уйти не может. Арчибальд выше его на добрую треть. В нормальном состоянии Кэйа едва доставал ему до плеча, пока был в тренировочных сапогах, а без них вряд ли достал бы вообще. Потому сейчас он едва ли черпал носками по земле, пытаясь найти хоть какую-то опору, но все было тщетно. В итоге он, конечно, найдет какой-то удачно лежащий камушек и сможет немного скрасить свое повешение на собственной челке, но пока остается лишь жалко барахтаться.       — Молчание — знак согласия? Или такой полукровка, как ты, вообще языка не знает?       Кэйа не может дышать и думать, потому выдает какую-то нечленораздельную речь. Он и сам не знает, что хотел сказать, то ли «отпусти», то ли заезженное «что», но в итоге Арчибальд его, кажется, понял, отшвырнув обратно к стене.       — Спишь с ними? С Рагнвиндрами.       И у Кэйи внутри что-то рвется.       — Младший, наверное, еще не дорос… — голос, будто из-под толщи воды, — …а вот его отец. Скажи, Альберих, ты вправду Lustknabe?

«Lustknabe»

      Вот как они его зовут. Кэйа не знает, что это значит, и знать не хочет, но, видимо, придется.       — Хорошо устроился: дом, еда, статус. А всего-то — перед старым хрычом ноги по первой просьбе раздвигать. И бежать, виляя хвостом.       Ложь. Все это неправда и глупые выдумки.       Крепус… Он теплая ладонь на плече в день, когда его привезли в поместье, широкий плащ, укрывающий от дождя, и совсем тихое, чуть хрипловатое «Здесь ты в безопасности».       — Подготавливает для сынишки, я так полагаю.       Дилюк… Он яркий смех в тишине, первый луч солнца в году, рука, протянутая над пропастью с громким «Держись за меня!» совсем не как у Крепуса.       — Уже спал с ним?       Нет. Нет. НЕТ.       Но чем яростнее отрицание — тем громче шепчет другая часть его сознания: а если правда?       А если плащ — лишь чтобы показать, кому он теперь принадлежит?       А если рука — лишь чтобы привязать?       Кэйа и сам себе не верит, но сомнение уже пустило корни.       — Знаешь, искренне надеюсь, что скоро тебе сорвет крышу, и ты перережешь всю их семейку.       У Кэйи трясутся руки. Вот о чем говорил Крепус. Люди могут нести бред, выдумывать глупости, совершенно не связанные с реальностью, и им не стоит верить, их не стоит слушать. Но в голове пусто, и теперь Кэйа не может выкинуть это из головы. Что, если правда? Что, если его привели для этого, и просто ждут, пока он освоится и подрастет?       — Они не боятся подцепить от тебя какую-нибудь мерзость? Архонты знают, кто пользовался тобой до этого.       Ветер завывает, словно противясь словам старшекурсника, но не может ничего сделать.       Все эти слова — бред. Кэйа не хочет их слышать, но не может поднять руки и закрыть уши, хочет вновь очистить разум и перестать представлять, но просто не способен остановить сам себя. Его богатое воображение в который раз сыграло с ним злую шутку.       Крепус и Дилюк — хорошие люди. Они не станут использовать его, но назойливая мысль вьется, давя на виски и заставляя скрутиться. Руки дрожат и наконец касаются головы, но уже слишком поздно. Он закрывает уши потому, что это единственное, что остается, но слова Арчибальда больше не важны. Ловушка сработала, Кэйа попался в нее и не перестанет об этом думать, пока его голова не взорвется.       — Они тебя сразу вдвоем или больше любят поодиночке?       Кэйа зажмуривается, но видит лишь сцену разыгравшегося воображения, слишком похожего на реальность: кабинет Крепуса, свечи на столе, темное окно, за которым не видно звезд, и его собственные руки, дрожащие на бархатной обивке кресла, отчаянно сжимающие ее до треска ткани. Другая сцена выдает ему отворачивающегося Дилюка, горничную, прячущую глаза, тени, вновь загоняющие его в темноту.       Глаза жжет от подступающих слез, Кэйа перемещает руки с ушей на волосы и тянет за них, чтобы переключиться, но это не помогает. Он не чувствует боли, не чувствует зуда и отвращения, когда сухие синие пряди остаются меж пальцев. Кэйа смотрит на них, как на чужие, заляпанные кровью и грязью. Такие же, как в тот день, только не мокрые от проливного дождя. Такие же, как в день, когда изменилось все, когда его за руку вывели в новый мир.       Арчибальд смеется, и этот звук сливается с воем ветра — точно так же, как когда-то вой волков.       Сходство пугает.       — …не такие, — тихо шепчет Кэйа против воли, вспоминая. Дилюк вышел против волков без всего, спасая незнакомого мальчишку посреди леса. И не было в этом ни злого умысла, ни коварного плана. Кэйа искренне в это верит, верит в улыбку, расплывшуюся по чужому заляпанному волчьей кровью лицу, когда тот понял, что Кэйа в порядке. Верит в обеспокоенного Крепуса, покрывшего счета за его лечение и ежедневно навещавшего в лазарете просто мальчика, который даже говорить не умел.       — Что ты там мямлишь, Альберих? — Арчибальд поднимает его зажатую в руках голову, вновь схватившись за челку и приближая лицо к себе. Кэйа морщится, сжимает зубы и зажмуривает глаза, но выдает четко:       — Они не такие! Они хорошие люди! — и прежде, чем старшекурсник успевает хоть что-то сообразить, Кэйа хватает его за воротник и пытается замахнуться, но удар по стене вышел слишком тяжелым. Перед глазами все плывет, Кэйа промахивается и падает на колени.       Арчибальд отходит назад на рефлексах, но Кэйа не упустит момента. За секунду он вновь подскакивает и наваливается всем своим небольшим весом, который имеет.       — Забери! Забери свои слова обратно! — в глазах песок и остатки слез, но Кэйе не нужно видеть, чтобы бить и царапать. Последний рывок. Он хватает Арчибальда за волосы и тянет их в стороны, выдирая, обвивает его ногами, будто удав, поймавший жертву, кусает зубами. Кости трещат, голова пульсирует, и, кажется, Кэйа чувствует как кровь сочится из ран на голове и стекает ему за шиворот.       Пусть это больно. Пусть это кончится плохо.       Лишь бы не слышать.       Лишь бы не думать.       Сейчас его ничто не остановит.

✧✧✧

      — Кэйа! — раздается голос над головой, который будто разрывает пелену в его сознании. Кэйа моргает, пытаясь сфокусировать взгляд. Перед глазами пляшут темные пятна, постепенно складываясь в четкую, но отвратительную картину. — Немедленно прекрати, с него достаточно.       Достаточно? Первое, что он видит — кровавая каша под сапогами. Липкая, теплая. Потом — слипшиеся пряди светлых волос, зажатые в его кулаке. И наконец — размозженное лицо Арчибальда, вдавленное в каменную плитку — видимо, он не единожды успел приложить «Арша» лбом до того, как его остановили.       Желания рассматривать то, что от него осталось, нет вовсе. Но пальцы сами сжимаются, будто проверяя — да, это плоть. Да, он еще дышит. Нет, ты не добил его. Как всегда. Кэйа скашивает взгляд: холодные пальцы Джинн впиваются в его плечо, будто иглы. Вот и она. Королева милосердия. Явилась, когда все уже кончено. Он встречается взглядом с ледяными сапфирами Джинн. В ее глазах нет ни гнева, ни укора, лишь легкая растерянность и… усталость? Кэйа легко узнает этот взгляд: холодный, отстраненный, бесстрастный, таким же его каждый раз одаривал Отец, а потом и Варка. Допустил ли ошибку или идеально выполнил приказ, ты никогда не узнаешь, ведь ты лишь фигура, которой, в случае чего, все равно не светит награды, победного приза в конце игры. Для них всех Кэйа — всего лишь инструмент, сейчас вдруг вздумавший бить не по тем гвоздям. И счастливого финала ему не светит. Он ведом и послушен так же, как ему верна Розария. Верил ли он, что Джинн не встанет на ту же дорожку, что и ее приемный отец? Конечно, верил, но, в конце концов, он всегда знал, что этого не избежать. Они никогда не были друзьями.       Кэйа долго смотрит, наверное, целую вечность, ожидая, что еще она скажет, но она молчит. А он продолжает ждать. Сейчас подошло бы что угодно: пусть прикажет, пожалеет или унизит, это совершенно не важно, но Джинн молчит. Лишь слегка сжимает его плечо, в мнимой поддержке, и Кэйе становится тошно.       — Ох, в этот раз вы решили вмешаться, — он разжимает пальцы, голова «Арша» падает в лужу крови, еще раз ударяясь о плитку, но поверженный даже не стонет. Действие резкое, почти нервное, но Кэйе нужно несколько секунд, чтобы натянуть маску фальшивого спокойствия.       Кэйа сбрасывает с себя руку Джинн, нарочито медленно, будто стряхивая грязь. Поддержка? Правда? Сейчас? О, конечно. Ведь главное — сохранить лицо перед курсантами. Показать, что «магистр Джинн контролирует ситуацию». Но она никогда не могла удержать все в своих руках. Кэйа пинает Арчибальда сапогом — на прощание — и отступает на шаг.       — Вмешиваетесь лишь в то, что влияет и на вашу репутацию, действующий магистр? — голос его спокоен, звучит почти вежливо, но в словах — желчь, разъедающая все вокруг. Почему она вмешалась сейчас? Почему не тогда, когда на его месте был сам Кэйа? — Раз вам это так важно — разбирайтесь сами, а я не стану портить ваше веселье.       Кэйа разворачивается, не дожидаясь ответа, и движется сам не знает куда. Дождь бьет по лицу, стекает за воротник. За спиной Джинн кричит что-то — умоляет вернуться, приказывает, лжет. Но он знает: все, на что она способна, — это кричать ему вслед. Наверняка сейчас она суетится, уже позабыв о том, что большее из зол уходит. Но Кэйа помнит и будет помнить. Он всегда помнит, что он — запасной вариант. Тот, кого не выбирают.       Вереницей за собой он оставляет лишь кровавые следы, быстро смывающиеся и уплывающие в никуда с дождем. И так всегда. Дождь вечно уносит все: и хорошее, и плохое, оставляя Кэйю ни с чем.       На выходе с плаца он замирает, сжимает в руке серебряный шеврон, ведет по нему пальцем, очерчивая выпуклости и царапины. Он старый и потертый, прошедший через много битв, но он его. Вице-капитанский. Кэйа чуть оглядывается: за спиной курсанты сооружают носилки, Джинн командует, вокруг нее вьется Хоффман, видимо, занятый важным делом — слушать и вникать. Кэйа вновь окидывает взглядом шеврон, тот мокнет и блестит под светом молний. Гроза разошлась в полную силу, заглушая стуком капель и громом его мысли, ветер завывает в ушах, но Кэйа даже не пытается разобрать его слов. Напоследок он сжимает шеврон в руке, а когда разжимает, тот падает в лужу у его сапога, быстро уходя на дно. Кто ищет — тот найдет.       — Ужасная вышла церемония.       Кэйа покидает плац. С этой секунды ближайшие пару месяцев он — не капитан. Не рыцарь. Он вообще никто.       — Отличный вышел бой, — вдруг останавливают его, Кэйа бросает на говорившего лишь беглый взгляд: рыжие волосы, голубые глаза, заносчивая ухмылка до ушей. Этот юнец чем-то напоминает Кэйе его самого в лучшие времена, но он слишком устал, чтобы размышлять над тем, чем же именно. — Отныне я ваш верный поклонник.       — Весьма польщен, — бросает Кэйа в ответ, проходя мимо даже не замедлив шага, мгновенно забывая об этой встрече и растворяясь в дожде.       Незнакомец провожает его взглядом, бледное лицо вот-вот треснет от ширины улыбки. Лишь глаза не выражают ни единой эмоции.       — Я знал, что судьба рано или поздно сведет нас, — улыбка полна предвкушения, — о старых друзьях стоит узнавать побольше, когда предоставляется возможность. И я надеюсь, действующий магистр не откажет в этой скромной просьбе коллегам с Севера.