Не ходите, дети, в лес

— Отвратительно. Перестань чавкать. — Эй, — возмутился Чанбин. — Джисон ест как свинья, почему ты говоришь мне? Глаза Минхо привычно закатываются, когда он втыкает вилку в помидор. Сок попадает Чанбину на лицо и он недовольно кривится. Джисон думает, что его парень горяч. — Хани регулярно получает наказание за свое свинство, — деловито замечает Минхо и тычет вилкой в сторону Со. — А ты нет. Справедливость должна восторжествовать. У Джисона щеки мгновенно приобретают пунцовый оттенок и он с ещё большим остервенением набивает их пюре под полным презрения взглядом Сынмина. — Боже упаси. Дворик таверны уже начал купаться в теплых предзакатных лучах. Воздух наполняли разговоры и стук вилок, иногда — инопланетные звуки, издаваемые Чанбином и перепалки, любезно провоцируемые старшим Ли — тот явно был в хорошем настроении. Находясь среди этих людей, смотря на их улыбки, пусть они и познакомились совсем недавно, Чан внезапно осознал, что чувствует себя дома. Эта мысль пробила его тело слабой дрожью — все люди здесь были теми, кто наполнял его сердце теплом, даже когда они кидались едой или корчили друг другу рожи. И все же, за столом кое-кого не хватало. — Хён? Чан обернулся и встретился взглядом со встревоженными лисьими глазами. — Нинни, а я все думаю, куда ты запропастился, — улыбнулся он. — Хочешь кимпаб? Лицо Чонина приобрело странное, не свойственное ему нервное выражение и он покачал головой. — Хён, мы можем отойти? — Да, конечно, — настороженный поведением младшего, Чан согласно кивнул, поднимаясь из-за стола. — У тебя все в порядке? — Да-да, просто…просто пошли со мной, хён. Трава заскользила под сапогами Чонина и он развернулся слишком резко, быстрым шагом направляясь к густым зарослям кустарника. Все взгляды устремились к уходящим в многословном молчании. — Хе-хе. — Не смейся над ним, Бинни, — Феликс укоризненно шлёпает того по руке и вздыхает, глядя в спины хозяину и его ученику. — Бедный мальчик. Чан ведь такой тугодум. — Спорим, он ни грамма не поймет, даже если Нинни выскажет ему все в лицо, — палочки Минхо щёлкают прямо перед носом Хёнджина и тот давится. Минхо считает, что звуки давящегося Хенджина — его любимые звуки в мире.

***

Когда уже пятая по счету ветка шлепнула Чана по лицу, тот не выдержал. Он берет свои слова обратно. Он стар, слишком стар для того, чтобы выбираться из своего уютного, всегда солнечного и ухоженного леса. Хозяин этого явно неряха, каких поискать. — Нинни, нам обязательно идти так далеко? Ты хочешь мне что-то показать? Чонин резко остановился, отчего Чан чуть не врезался ему в спину. — У некоторых из нашей компании слишком хороший слух, — пробормотал младший, медленно поворачиваясь к Чану и глядя ему прямо в глаза. — Ты прав, — мягко улыбнулся Бан. Чонин опустил взгляд на носки своих сапог. — У меня кое-что есть для тебя. — Правда? — Ага, — Ян открыл сумку и, порывшись, достал оттуда кулон, вкладывая его в руку старшему. — Я подумал…на самом деле я никогда не дарил тебе ничего, хотя ты столько всего сделал за меня, — он отступил на шаг, теребя пальцами края рубахи и не отводя глаз от лица хёна. — Но это не в благодарность! Я просто хотел сказать…сказать, что ты мне очень дорог, хён. — О, Нинни… — Нет-нет, дослушай! — судорожно прервал его младший, замахав руками. — Ты мой самый родной человек. И я правда…люблю тебя. Надеюсь, ты понимаешь. Некоторое время Чан смотрел на него полными нежности глазами, сжимая в руке кулон, пока Чонин переминался с ноги на ногу, не зная, куда деть свои слишком длинные руки. — Малыш, ты невероятный, — наконец широко улыбается Чан, светя ямочками, и опускает взгляд на украшение в своих руках. Искусно вырезанное и отделанное смолой сердце светится мягким огненным теплом в его пальцах. — Ты ведь сам его сделал, да? Мне очень приятно. Взгляды на секунду встретились. — Я счастлив, что могу называть тебя своей семьёй. Настоящее чониново сердце подпрыгивает холодцом в груди, отчего он издает издает слабый свистящий звук и в паническом осознании тут же захлопывает рот. Он никогда не краснел, слышите, никогда. Всю жизнь он свято верил, что кара господня в виде пылающих ушей минула его стороной, но прямо сейчас, когда он не может контролировать даже свой рот, а по шее вверх ползет незнакомый жар, его уверенность несколько убавляется. Чан, тем временем, будто не замечает изменившегося поведения младшего и все так-же нежно улыбается, перебирая в пальцах шнурок кулона. Его улыбка вздрагивает на короткую секунду, а потом он открывает рот и говорит то, из-за чего Ян Чонин хочет повеситься на этом самом шнурке. — Я всегда буду оберегать тебя, — глаза Чана искрятся, никак иначе, а может это просто Чонин уже не соображает. — Ты всегда будешь моим любимым младшим братом. Рот Чонина изгибается в нервной улыбке, взгляд вспыхивает зелёным и в следующую секунду ветка над головой Чана ломается. Мгновение — и Бан бесчувственной тушей валяется у ног младшего. — Чтоб тебя мартышка отторобанила с твоей заботой! — проносится по притихшему лесу и эхо издевательски хохочет в спину раздосадованному лису.

***

На самом деле, чтобы там не говорили другие лесные духи, Чонин прилежный мальчик. Да, в ненастный день он брызжет ядом на многие километры вокруг, заставляя ни в чем не повинных лесных жителей прятаться по дуплам и норкам — кто знает, вдруг на невинные головы обрушиться еловый град, все же пубертат — вещь опасная. Но все это, конечно же, случайности. Так-то он никогда никому зла не желал и на бесконечное терпение Чана не рассчитывал: сидел себе за учебниками по теоретической магии да практиковал зельеварение, пока легкомысленные сверстники распивали эль, флиртуя со строптивыми нимфами. Поэтому сейчас, сидя в баре и скептично осматривая янтарную жидкость на дне своего стакана, он испытывал жесточайшую внутреннюю борьбу. И все же, злость взяла верх. «К чёрту», — уверенным движением руки юный дух разом выплеснул весь алкоголь себе в горло. Впрочем, большая его часть сразу вернулась в мир насущный. — Что за дрянь? — кряканьем вырвалось изо рта Чонина, пока он, весь красный, как самый дорогой на рынке помидор, пытался не отдать богу душу, выкашливая остатки той самой «дряни». — Это, друг мой, разбитое сердце. Ножки соседнего стула жалобно скребут по дощатому полу и Чонин переводит взгляд на непрошенного собеседника. Пыхтя, тощая фигурка того упрямо пытается усадить себя на слишком высокое сиденье, непослушная копна темных волос маячит у духа перед носом и подозрительно напоминает задницу енота. Чонин задней мыслью думает, что любовь Минхо самая настоящая, искренняя и крайне слепая — она просто есть, потому что…да кто его знает, почему. Думает и чувствует, как режут глаза снова подступающие горячие слёзы. — Эй, эй, — Джисон наконец справляется со своими конечностями и наполовину испуганно, наполовину шокировано смотрит, как соленые капли безостановочно ползут по чужому лицу. — Ты это…не парься. Чонин наконец закрывает лицо руками и плачет ещё сильнее. Этот мир ужасен. Осознав, что сморозил, Хан со всей силы бьёт себя по лицу. — Чёрт, извини, я имел ввиду, да, Чан тот ещё тормоз, — слова единым потоком льются из его рта и он похлопывает сгорбившегося Чонина по спине. — Но ты знаешь, я уверен, он притворяется, наверняка он понапридумывал себе какую-то чушь, типа «он видит во мне пример и я должен нести свое бремя старшего брата» или что-то типа того. На самом деле, мне кажется, он сдерживает свои чувства, потому что уверен, что ты не чувствуешь к нему того же. — Я ведь ему прямым текстом всё сказал, — уже не сдерживаясь, всхлипывает Чонин. — Он видит во мне лишь младшего брата, он ясно дал мне понять. Мысленно делая пометку «дать Чану по голове» и тут же исправляя ее на «сказать Минхо, чтобы дал Чану по голове», Джисон усиленно думает. Он не силен, совсем не силен в делах сердечных и если бы не советы Феликса и данное ему от природы искусство соблазнения, ходить бы ему в холостяках всю оставшуюся жизнь. Да, искусство соблазнения сыграло огромную роль, а что если… — Чонин. Мой дорогой мальчик. Дорогой мальчик поднимает голову и смотрит на Джисона так уничтожительно, что тот съеживается, словно пакет от чипсов на костре. — Ладно, прости, не нужно превращать меня в жабу, потому что жаба не сможет рассказать тебе о своей гениальной идее! — Я не доверяю жабам и их идеям. — Глупости! Это проверенный метод! Веришь или нет, но Минхо-хён был ещё большим тупицей, чем твой учитель. И только одно смогло открыть ему глаза. Чонин недоверчиво щурится, всем нутром чуя подвох, смотрит на чужое взбудораженное лицо, горящие искрами безумия глаза и вздыхает. Отчаянные времена требуют отчаянных действий. — И что это за метод? Джисон улыбается во все тридцать два и наклоняется к чониновому уху. По мере того, как яростный шёпот атакует его мозг, глаза Чонина все больше расширяются. — Ни за что! — Послушай! — его хватают за рукав и Чонин пытается вырваться, но чужая хватка оказывается удивительно цепкой. — Это единственный выход! Чан пропащий случай, до него по другому не достучаться! — Да отпусти ты меня! Джисон ещё сильнее впивается в него и Чонин с ужасом думает, что они ошиблись. Перед ним не человек, самый настоящий оборотень, оборотень-белка, причем бешеная. Человек просто не может обладать такой силой! — Мы с Феликсом поможем тебе! А если…если что-то пойдёт не так, уверяю, риск минимальный, но если что-то случится, клянусь, я научу тебя пить! — Ты что, издеваешься? Вопреки своим же словам, Чонин смотрит в полные надежды глаза и понимает — тот нисколечки не шутит. Наверное, и вправду сумасшедший. — Разве ты не хочешь, чтобы ты и старый…чтобы вы с Чан-хёном были вместе? Почему бы не попробовать, что тебе терять? — Достоинство? — Весомо, — соглашается Хан, кивая. — Но ведь никто, кроме Чан-хёна не увидит! А если мы все слепы и тупы, а он правда любит тебя как брата — скажешь, что тебя заколдовали. Мы все подтвердим, обещаю! Чонин с сомнением смотрит на эту идею, но тихий голосок в его голове, который доселе не подавал признаков своего существования, напевает, что белкооборотень возможно прав и стоит попробовать ввязаться в это авантюру. Риск, но риск оправданный. Возможно, это его единственный шанс. — Ладно. — Серьезно? — радуется Хан, но отпускать его не спешит — мало ли, может дух блефует. — Ага. Давай, рассказывай, что ты там придумал. — Конечно! Начнем, пожалуй…стой, а это не Сынминни там сидит? Оба поворачивают головы к самому темному и чистому уголку бара, тому, где меньше всего народу. Там и вправду кто-то сидит — завёрнутый в плащ с ног до головы, словно свежевылепленный голубец и больше бурчит в стакан, чем пьёт. — Это точно Сынминни! Интересно, что он здесь делает? — Не знаю. Я думал, он со всеми. Чонин неосознанно прислушивается, скорее инстинктивно, чем из любопытства. Из непрерывного бормотания он улавливает лишь «глупый», «Чанбин» и «самгёпсаль» и, не имея представления о том, как сюда вяжется последнее, но улавливая общую суть, испытывает чувство солидарности. Не один он грустит о любви этой ночью. — И что ты услышал? — вдруг врывается в сознание любопытный голос Джисона, и он приходит в себя. — Ничего я не слышал. Ты обещал мне помочь, вот и помогай, — бурчит Ян. А в груди вспыхивает лёгкая гордость за то, что он только что уберёг младшего от беды в лице крайне неквалифицированного психолога Хан Джисона.