Любить Безликого

      Ренджи кончает молча, уперев лоб в мокрую кафельную стену. Маленький привычный ритуал, который он даже не расценивает как акт удовлетворения. Скорее — что-то чисто техническое, возможность снять напряжение, и только. Несколько коротких судорожных выдохов, и струи воды уже смывают его дрожь и слабость. Он ещё сжимает член в руке, дожидаясь, пока затихнет пульсация, потом подставляет лицо и грудь под горячий душ. Столько раз раненая, пробитая грудная клетка — и до сих пор живой. Так странно, если подумать. Правда, насколько живой — это ещё вопрос. Окей, Гугл, признаки того, что ты ещё жив? Ренджи закрывает глаза, пытаясь вспомнить, какое сегодня число; вода течёт по его лицу, и он чувствует это. Признак номер один.   Не то чтобы мир рухнул, когда Ута ушёл. Но без него он заметно обесцветился. Город стал каким-то полупустым. Минус одно близкое существо в жизни Йомо. Итори с показным оптимизмом повторяет, что он вернётся — Ута не может не вернуться, он всегда возвращается; для него она держит в холодильнике его любимые глаза. Но что если это лишь отчаянные попытки убедить себя в том, во что на самом деле не веришь? Может, оба они боятся признать вслух правду, которую знали всегда: Ута ни к кому не привязан. Он просто бессердечный сукин сын, и этого не изменить. Всё внутри Ренджи сопротивляется такой мысли; мир — совсем дерьмовое место, если она окажется правдой. Он бреется и сушит волосы, одевается в чистую одежду, идёт на работу. Вечером заходит в бар. Всё как всегда.   — Так что случилось между вами? Почему он сбежал? — Итори в очередной раз заглядывает ему в лицо, и это редкий случай, когда в её голосе нет привычной смешливости. Кажется, ей действительно мучительно хочется понять. Йомо только вздыхает. — Если бы я знал. Потому что он правда не знает. С чего начать, чем продолжить. С того дня, когда Ута впервые спросил его имя? Что произошло между ними в тот момент с автоматическим продлением на все последующие годы? Если бы. Он. Знал. Уте в мозги не влезешь, и говорить за двоих Ренджи не может — только за себя. Но он и за себя-то не любит говорить. Слова-фантики, слова-обёртки, слова-мусор. Ими легко задурить любую голову — даже такую трезвую, как его собственная. Наверное, вот что случилось? Слова, наконец, подточили здравомыслие Йомо, и оно дало трещину?   А к утру Уты и след простыл.  

***

[Полгода назад]         Когда накрыли его мастерскую, Ута мог отправиться куда угодно, но он возник на пороге у Йомо. Не ждал? Несколько лет работы, материалы, инструменты — всё пропало, а он как будто даже не расстроен. Крутит головой, разглядывая прихожую, как в первый раз, словно оценивая, подойдёт ли это донельзя скучное пространство его мятежной натуре. — Можно пожить у тебя? — бросает он, всё так же стоя в дверях. Как всегда, сходу и не понять, говорит он всерьёз или это очередная шутка. Потому что подвоха в Уте процентов девяносто, нет, Ута — целиком один большой подвох. Но, кажется, Ренджи за столько лет выработал иммунитет. Немного. Он отступает в сторону, молча пропуская его внутрь, и запах Уты заполняет всю квартиру — особенный, сочный металлический запах, лучше, чем аромат самой свежей крови. По одной только этой причине ответ на его вопрос — «можно», но у Ренджи есть ещё с десяток веских доводов, почему Ута должен остаться, уже давно. И ни один из них, предсказуемо, он никогда не озвучивал. Ута скидывает обувь и вешает на крючок чёрную куртку. — Это все твои вещи? — Даже наушники не успел забрать, — вздыхает он в ответ и вынимает из кармана телефон. — Надо народ предупредить, чтобы туда не совались.       Крошечная квартира Йомо явно не рассчитана на дополнительных постояльцев. Со стороны может показаться, что она не в силах вместить даже самого Ренджи — не то что выдержать весь объём бунтарского духа Уты. Чтобы разойтись в коридоре, приходится прижиматься к стене; в единственной комнате — только один диван, да и тот появился здесь исключительно по настоянию Итори. Ута знает это, и всё равно пришёл именно сюда. Наверняка предполагает, что за ним следят — решил перестраховаться? Йомо проходит в закуток, символизирующий кухню, открывает кран, набирает воду. — Что к своим не пошёл? — спрашивает он, подразумевая банду. Правда, без особой надежды на прямой ответ. Ута удивлённо вскидывает брови в самом невинном выражении. Да как же, блять, он это делает? Только что — хитрый прищур древнего демона, а секунду спустя уже смотрит обиженным ребёнком. Мысли не прочесть. Намерения не ясны. Чёртов трикстер. — А ты разве не свой? — он подкрадывается к Ренджи и пробегается пальцами ему меж лопаток. Его фирменный жест — вроде и потрогал, но не переступил черту. — Просто если я притащу хвост к Клоунам, это такое себе. А тебе можно. Подобная язвительная полуправда сгодится. Кое-как. Пока Ренджи возится с кофе, Ута залезает с ногами на диван, и делает предупреждающую рассылку всем, кого считает достойными спасения. Достойными того, чтобы ради них он шевелил пальцами, тыкая в экран. Телефон Йомо пиликает, и тот, скосив глаза, видит сообщение от Уты. Шутник, ёпт. Вообще-то Ренджи не хочет кофе прямо сейчас. И не уверен, что его гость хочет. Но ему как будто очень надо запустить любой рутинный, обыденный процесс — дабы сбалансировать спонтанность происходящего. Не то чтобы он беспокоился, вовсе нет. Нет. С чего бы. Просто Ута попросился пожить у него, а это значит — привет, бардак и полная неразбериха. — Ты не волнуйся, я дома торчать не буду, — словно считывая его тревогу, говорит Ута, не поднимая головы. — Да мне без разницы, всё равно целый день на работе. А ночью я сплю. И диван тебе не отдам. Границы лучше обозначить сразу, вдруг поможет. Впрочем, это же Ута — слово «границы» знакомо ему только в теории. — Какой ты скучный, — закатывает он глаза. — Ну, какой есть, — Йомо подходит и вручает ему чашку; Ута ведёт носом с видимым удовольствием. — Спасибо, Ренджи, — он улыбается, так искренне, скромно и безгрешно, что Йомо, качая головой — ладно, мол, сдаюсь — скупо улыбается в ответ.  

***

      Насчёт хаоса Ренджи, конечно, оказывается прав.       Весь месяц Ута пропадает где-то до глубокой ночи, потом звенит ключами, пробираясь в квартиру. Затем час, а может, и дольше, сидит на кухонном подоконнике, курит в открытую форточку, подсвеченный экраном своего телефона. Ей-богу, как дитё. После — шумит водой в ванной, копошится в углу, расстилая футон — одним словом, делает всё, чтобы не дать Ренджи нормально выспаться. Он приносит с собой разные запахи — мужских и женских духов, метро, машин, причала. Иногда от него пахнет кровью. Запах, от которого у Йомо зудит в груди и расширяются зрачки; от которого он просыпается окончательно и валяется потом до утра, глядя в потолок. Вот и сейчас этот густой, тяжёлый дух крови заставляет сознание Ренджи мутнеть, придавливая одновременно удовольствием и ощущением смутного зова. Приходится углубить дыхание. Но даже через пелену дурмана он видит, что так — неправильно. Столько сил было положено, чтобы на их территории воцарилось что-то похожее на порядок. Не мир, конечно, но хотя бы более-менее приемлемый уклад. А Ута подчиняется лишь своему внутреннему закону, и на порядки он плевать хотел с Токийской телебашни. — Ты можешь не охотиться в нашем районе? — спрашивает Ренджи сквозь темноту, уверенный, что его слышат. — А с чего ты взял, что я это делаю здесь? — отвечает Ута после некоторого молчания. Голос его всегда такой тихий и ровный, как будто немного грустный, и Ренджи становится привычно неловко, даже слегка стыдно, что он имел наглость заподозрить непорочного Уту в грязных делах. Но всё же опыт подсказывает, что не стоит вестись на эти уловки. Поэтому Йомо не поддаётся щемящему чувству. Он поворачивается на бок, пытаясь высмотреть Уту во мраке комнаты, но взгляд улавливает лишь смутные очертания на футоне. — Исходя из того, что я знаю о тебе, я сделал вывод, что это возможно, — говорит Йомо честно. Судя по звукам, Ута тоже поворачивается к нему. — А что ты знаешь обо мне, Ренджи? Вопрос врасплох. Вопрос на миллион. Задачка с двойным дном. Ренджи вроде бы знает много. Но всё это — только картинки, которые Ута сам выбрал показать миру о себе. А что есть — он? Что составляет его суть? Вот Ута обнимает малышку Хинами и дарит ей мягкую игрушку — это правда? Вот он сосредоточенно сшивает новую маску — это правда? Отрывает голову бойцу Управления — а это? Убивает человека потому, что хочет есть. А после — дерётся с Ренджи в полную силу, утверждая, что мечтает его прикончить. Через месяц спасает ему жизнь. Вот он присаживается на корточки посреди улицы, чтобы взять на руки кота, трётся об него щекой, мурлычет чего-то там наподобие: «Ты  — маленький бездомный котик, да? У тебя нет хозяина? Хочешь вкусняшку?». Откуда в нём всё это? Он сочетает несочетаемое, объединяет необъединимое. Он слишком сложен, чтобы его определить. Видел ли Ренджи когда-нибудь, как проявляется настоящий Ута? Или он настоящий всегда? Когда слушает музыку и рисует — погружённо, уходя внутрь, отключаясь от всего вокруг. Когда смеётся вместе с Итори, красит ей ногти, целует в лоб. Или задумчиво смотрит на Йомо, положив подбородок на барную стойку — это правда? Что ты на самом деле знаешь про Уту, Ренджи? Только то, что примешь его любым, каким бы он перед тобой ни предстал? Но это снова не о нём. Это — о тебе. — Ренджи? — доносится из тишины. Интересно, какое у него сейчас лицо. Какое у него лицо, когда никто не видит? — Мне иногда кажется, как бы я ни старался, всё бесполезно, — отвечает Йомо на какой-то свой собственный внутренний вопрос. — Это ты о чём? — О тебе, — бесхитростно и не плутая окольными дорожками говорит Ренджи. — Я знаю, что ты мне дорог. А всё остальное как будто… может оказаться чем угодно. Ута больше не отзывается, и их разговор повисает неоконченным.   Дорог тебе… Я просто… Понять не могу. Почему ты продолжаешь быть преданным, как верный пёс? Разве за эти годы я не сделал миллион вещей в подтверждение того, что мне плевать на всех, включая тебя? Я брошу вас и не оглянусь, а ты продолжаешь нести чушь про дружбу. Что ты за дурак такой, Ренджи? Ты дурак, дурак. Полный идиот. Ты всегда носился с теми, кто не стоит твоих усилий. Святой Ренджи. Ты думаешь, ты лучше других? Такой весь… идеальный, правильный. Такой безупречный и надёжный. Настолько лучше меня, да? Настолько лучше. Ненавижу.   И я не охотился в этом районе, чтоб ты знал. Но завтра же пойду и разорву кого-нибудь на части возле твоего дома. Будет весело, а? Ты это заслужил.  

***

      Ренджи не девочка. Он даже не прежняя, двадцатилетняя версия себя. Теперь его мало что может всерьёз взволновать. Чем больше разнообразного опыта ты получил за свою жизнь — а Ренджи получил его предостаточно — тем шире твоя картина мира, а значит, всё меньше вещей способны вывести тебя из равновесия. Но выходка Уты выбешивает его по-настоящему. Не хватало ещё Голубей, которые обходят дом по этажам и допрашивают всех подряд по поводу совершённого в подъезде убийства. Господи, ну знал же, что начнётся этот извращённый цирк, что Ута станет провоцировать и поддевать его, как он это делает всегда… Чтобы что? Чтобы увидеть, как Йомо злится? Чтобы доказать, что его спокойствие не такое уж непоколебимое? Ренджи хотел бы взять его за горло и пару раз жахнуть затылком об стену, едва Ута появится на пороге. Но только ведь именно этого засранец и ждёт, разве нет? Ренджи не знает, как быть. Ута — единственный, с кем он не знает, как быть. Выставить его за дверь? Переехать самому? Начнут искать, все жильцы теперь под наблюдением, зачем давать следователям лишние зацепки. Но хуже другое, ведь, если быть честным, выгонять Уту не хочется совсем. Это вроде как неловко, потому что… ну как тут сознаешься, что получаешь удовольствие от его присутствия? В целом, Йомо и один жил прекрасно, но сейчас ему вдруг нравится идти вечером домой. Знать, что Ута появится. Видеть вторую чашку на столе. Окурки в пепельнице. Его шмотки, состоящие сплошь из чёрных дыр. Почему-то приятно, что в квартире появились чужие вещи — скетчбуки, карандаши. Бритва. Наушники и подзярядки. Такие простые предметы и такие ценные для Йомо, потому что они говорят: «Ты не один. Кто-то есть с тобой рядом. Тот, кого ты всё-таки впустил в свою жизнь». Они ведь даже не обсуждали сроки, их своеобразная идиллия может закончиться в любой момент. Йомо уверен, что так и будет: Ута всегда появляется и исчезает внезапно. Но пока Ренджи приятно, что они пересекаются и разговаривают. Только они двое, без публики. Йомо видит, что наедине с ним Ута слегка меняется, сознательно или нет — не ясно. И не то чтобы он записывал это себе в заслуги, но ему по душе такая неуловимая перемена. Можно быть расслабленнее и честнее. Как прежде, когда они были моложе и сидели на строительных лесах, глядя на город и свободно обсуждая любые темы. Неужели так дёшево Ренджи продался? Неужели он в таком отчаянии, что готов прощать любую хрень ради жалких крох тепла? Неужели настолько замёрз? Он и не подозревал, насколько.         Когда Ута возвращается домой, Ренджи, выжатый до капли своим внутренним вихрем, утомлённо спрашивает: — Ты это сделал, чтобы меня вывести? Ута замирает на мгновение, потом тихо улыбается самому себе, будто одержал маленькую победу. — У меня получилось? — Получилось, конечно, — хмыкает Ренджи. — Ты слишком хорошо меня знаешь. Ута проходит в комнату, забирается к нему на диван, садится рядом. Ещё на сантиметр ближе — и это будет чересчур. У Ренджи больше нет желания читать ему нотации. Да и никогда в этом не было толку — Ута невосприимчив к чужой морали и глух к любым оценкам извне. Проще говоря: на хую он вертел чьё-то мнение. Но Йомо ощущает настойчивую потребность выразить неудовольствие. — Мне нравилось жить здесь, — хмурится он. — А теперь с этим будут проблемы. — Что здесь могло нравиться? — от души удивляется Ута. Он с сомнением осматривает комнату и, смягчившись в лице, толкает Йомо локтем. — Ренджи-кун, хватит ныть. Разве не весело? — Нет. — А по-моему, очень даже. Йомо поворачивается к нему. — Ты человека убил, что в этом весёлого? — А что в этом грустного? — с готовностью отбивает подачу Ута, и Ренджи не знает, что ответить. Люди умирают каждый день. Убивают друг друга. Иногда даже сами себя. В этом и правда нет ничего грустного, это просто — так. Ни люди, ни гули не постигли создание жизни, но способны её прекращать — так, может, это тоже часть жизни? Часть жизни — забирать жизни? К сожалению, Йомо прекрасно знает эту философию Уты, и ему нечего ей противопоставить. Он лишь чувствует где-то внутри, что хочет иначе. Что ему не нравится приумножать страдания в мире, только потому, что он может. — Возможно, кому-то сейчас больно от того, что его близкий человек мёртв, — всё-таки высказывается Ренджи. — Возможно, — пожимает плечами Ута. — Но боль — это всего лишь боль. Как и всё остальное, мой унылый друг. Позиция Уты по вопросу боли и смерти более чем ясна. Он не видит в них ничего плохого. Боли не боится. Не пытается её избежать. Он как будто вообще не разделяет мир на чёрное и белое, не вешает ярлыки; Ута может существовать в точке полной нейтральности, в первозданном неупорядоченном хаосе. Возможно, потому он и свободнее всех, кого Ренджи знал в этой жизни. Но почему тогда ему не перестаёт казаться, что Ута грустит? Давно, годами. Словно угадывая его мысли, Ута продолжает негромким уговаривающим тоном: — Ты думаешь, Ренджи, что все должны быть счастливы. Всех нужно спасти, избавить от страданий. Но это так не работает, сама вселенная изначально устроена по-другому — в ней всего пополам. — Да плевал я на это, — сердится Йомо. — Просто не хочу, чтобы мои близкие умирали. Не хочу, чтобы ты подставлял их. И подставлялся сам, — добавляет он вполголоса. — Скучать будешь, если подставлюсь? — озорно прищуривается Ута. — Конечно, буду. Ты знаешь. Ута закатывает глаза и запрокидывает голову на спинку дивана. — Ренджи, ты такой дурак. Вечно ко всем привязываешься. Мне тебя жаль. — Так пощади мои нервы, охоться подальше от дома. Лицо Уты выражает нечто среднее между сочувствием и «ладно-хорошо-зануда-хренов».   Хочешь изменить меня, хочешь переделать, всегда хотел. Никогда не принимал нас такими, какими мы рождены. Пытаешься тут выстроить подобие «нормальной» жизни, прикидываясь человеком. Позорище. И остальных хочешь затянуть в своё болото? Ты не видишь, что с нами уже всё в порядке? Мы есть те, кто мы есть. Нас не нужно лечить или исправлять. Мы — хищники. Мы свободны. Мы можем жить как хотим. Когда же ты поймёшь, дубина ты упёртая?   Однако Ренджи не планирует менять мировоззрение, даже если Ута засеет район трупами. Не привыкать. Не для того он годами учился жить по собственной правде, чтобы теперь идти за сомнительной логикой социально безответственных типов. Ренджи знает, что такое долг. У него есть обязательства. Чьё-то благополучие в этом городе зависит от него. Уте не понять, он сам за себя, даже когда изображал миротворца — развлекался, и не более. А на деле он — со всеми и ни с кем, Хаотичный Нейтральный вне общей конструкции, готовый с лёгкостью переворачивать страницы, которые больше его не устраивают. Ренджи не осуждает, он давно принял, что во взглядах им не сойтись. Но за порядком кто-то следить обязан, и Уте придётся потесниться в своих широких понятиях.  

***

— Как же Вы теперь работать будете, Ута-сан? Мастерскую Вам не вернуть... — сокрушается Тоука, когда Ута с Итори заглядывают в кафе. Голос можно не понижать — посетителей много, играет музыка, никто не станет слушать. Снаружи дождь, а здесь хорошо — тепло, светло, безопасно. Вечно строгий Ренджи разбирает накладные на товар у стойки. Так похоже на обычный человеческий вечер. — Подыскиваю новое помещение, — отзывается Ута, присаживаясь на барный стул рядом с Йомо. — Мне жаль, что так вышло с прежним. Ута ведёт рукой и философски замечает: — Всё движется, всё меняется. Это жизнь, милая Тоука. Ты ведь и сама знаешь, — он с намёком окидывает взглядом зал кофейни, и Тоука на мгновение грустнеет, будто проваливаясь в воспоминания, но быстро возвращается назад. — А где же Вы сейчас живёте? — У нашего Ренджи! — жизнерадостно встревает Итори, словно больше не может сдерживать эту прекрасную новость внутри себя. — Правда прелестно? Я так рада за вас, мальчики! — Итори! — Йомо сердито одёргивает её. — Прекрати сейчас же. Тоука сконфуженно переводит взгляд с одного на другого; Ута лишь ухмыляется в сторону. — На Ренджи всегда можно положиться, — Итори многозначительно поднимает указательный палец с алым ноготком и «незаметно» подмигивает Тоуке. В ответ на это Йомо только неодобрительно качает головой. Двусмысленные намёки — личная фишка Итори, её хобби, в котором она весьма преуспела. Ренджи неуязвим для них в общении с глазу на глаз, но здесь, в присутствии Тоуки, ему вдруг делается ощутимо неловко. Ута знает, видит это, с Итори они заодно — «я хватаю, ты пакуешь» — и он с улыбкой наблюдает за разворачивающимся представлением. Ладно, здесь Ренджи попался: один — ноль в их пользу.   Тем не менее, Итори зрит в корень: у Ренджи на уме явно не только дружеский долг. Может, это очевидно всем, не ей одной? И поэтому Тоука так густо покраснела? Может, все знакомые уже давно сделали ставки и жуют попкорн в ожидании следующего выпуска их реалити-шоу? Лучше не думать об этом вовсе. И почему всё, что касается любви, должно быть таким сложным? Вот Ута сидит на стуле рядом с ним и даже, якобы случайно, касается его коленом, но между ними — тысячи километров непонимания, условностей и причин. Йомо давно уяснил: романтические отношения не для него. Со стороны вроде бы выглядит просто, но стоит сунуться туда — и ты уже идёшь ко дну, испуская дух.  

***

      Ночью ему снится, что Ута приходит к нему на диван и без лишних разговоров залезает сверху. Ренджи не удивлён, как будто бы знал, что так и будет. Поэтому крепко обнимает его, водит приоткрытыми губами по его коже. Во сне Ренджи вовсе не кажется странным упираться в него стоящим членом, наоборот, в голове его властвует простая и ясная мысль: «Нам надо было заняться этим давным-давно». Во сне Ута неожиданно страстен, хотя, кто его знает, может, он такой же и в реальности? Может, он всегда вот так жмётся в своих любовниц и любовников, может так же, задыхаясь, обнюхивает их, может целует так же горячо-горячо. Как хорошо, что это сон. Одежда исчезает волшебным образом. Для проникновения не нужны ни смазки, ни прочие ритуальные танцы, удобно. Во сне Ренджи ни капли не смущён, и нет у него никаких неловких вопросов по поводу собственного члена в чужой заднице. Он так долго этого ждал, сейчас не до стеснения. Как красиво Ута дышит. Его запах предельно настоящий, такой чистый, он проникает сразу в кровь, минуя все барьеры. Тело лихорадит от поцелуев Уты. Везде. Бедное сердце готово разорваться — настолько Йомо любит его, этого неприрученного, вольного, непостижимого Безликого. Он никогда его не боялся и никогда не желал ему зла. Неужели Ута, наконец, это понял? И потому пришёл, потому с таким жаром движется вперёд-назад и дышит ему в плечо? Пожалуйста, ещё немного… Но за окном пищит мусорный грузовик, и Ренджи просыпается, так и не успев узнать, чем всё закончилось. Бледный свет течёт сквозь занавеску; Ута спит на футоне, свернувшись калачиком. Ренджи вздыхает. Ему очень надо в душ.