Любить Безликого

***

      Проходит почти два месяца, прежде чем Ренджи замечает, что Ута перестал есть. Осознание это запускает свои холодные пальцы под лопатки. Что он задумал? В холодильнике ничего не трогает, на охоту не идёт — Ренджи почуял бы запах после. Но красноречивее всего говорит его тело. Кожа бледнеет и истончается, чёрные глаза всё больше, красные зрачки всё ярче. От век по щекам ползут, как паучьи лапы, тёмные вены. Ренджи слишком хорошо знает эти признаки и… боится их? Не в качестве угрозы для себя, а потому что всем хорошо известно — голод ведёт к необдуманным поступкам. — Почему не ешь? — спрашивает он, ожидая услышать в ответ какую угодно ересь. Ренджи прикладывает изрядные усилия, чтобы вопрос прозвучал с некоторой долей небрежности, а не мрачным наездом, как это обычно у него получается. Ута не отрывается от блокнота, продолжает штриховать рисунок карандашом, склонив голову на бок. — Потому что не хочу? Ренджи подпирает стену, скрещивая руки на груди. Операция «непринуждённый тон» провалилась, и он переходит к плану «язвительный допрос». — Это показательная голодовка? — А ты — моя мамаша? — их словесный пинг-понг может продолжаться до утра.  Йомо вроде бы понимает: то, что Ута живёт с ним под одной крышей, не даёт права вмешиваться в его жизнь. Но, блять, что тогда он забыл тут? Зачем Ута в его доме? Он мог бы быть где угодно, но он — здесь. Зная наперёд, с кем имеет дело, зная характер, образ жизни и принципы Ренджи, он всё равно пришёл и поселился у него. Не потому, что ему некуда пойти — по какой-то другой причине, в трезвом уме и доброй памяти. А значит, он согласился на то, что мог получить здесь. И недовольство Ренджи — один из пунктов программы. — Ута… — Не начинай! — перебивает тот со стоном. — Пойдём лучше погуляем? Заскочим к Итори. Ута откладывает скетчбук и карандаш, подбирается вплотную и невинно заглядывает в строгое лицо. Под глазами Уты синяки, губы поблёкли. Ключицы совсем выпирают. Почему Ренджи смотрит на его ключицы? — К Итори не хочу. Опять начнёт свои шуточки, я ещё предыдущую порцию не усвоил. — Насчёт нашего совместного проживания? — улыбается Ута. — Стесняешься? Это мило. — Было бы чего, — Ренджи отодвигает его в сторону и, обогнув диван, открывает шкаф, не замечая всё той же снисходительной полуулыбки в спину. Он копается в ящике, находит свитер, надевает его. — Ну? Так ты идёшь?   На улице Ута закуривает и накидывает капюшон. Уже поздно и темно, очки можно не надевать. — Куда? — спрашивает Йомо. — Да просто прямо. Ута звучит совсем уставшим. Тем не менее, идут они долго, на перекрёстках смешиваясь с компаниями шумных и пьяных офисных работников в пиджаках и развязанных галстуках. Ренджи не голоден, но он знает, что приходится испытывать Уте, стоя в толпе. Как напрягаются его мышцы, как сводит желудок, как в рот прибывает слюна. Среди изнурённо-сонных, потных и пропитанных алкоголем клерков встречаются отдельные особи, на запах которых непроизвольно поворачивается голова даже у сытого гуля. Ута держит себя в руках, но от внимания Ренджи не спрятать возбуждённое движение ноздрей и короткий нервный оскал. И снова — неясность, спутанность: зачем он это делает? Ута ускользает. Ренджи не понять. Наконец, впереди виднеются порт и блики залива. — Поднимемся повыше? — предлагает Ута.   Ренджи давно не лазил по крышам просто так, ради собственного удовольствия. Поэтому он не против, можно и размяться. Хотя не в его привычке без дела болтаться по городу ночью, он бы лучше лёг спать — в этом значительно больше практического смысла. Но здесь Ута, и с ним всё наполняется совсем другим содержанием. Йомо не может подавить горькой внутренней усмешки: это могла бы быть идеальная романтическая прогулка, если бы речь шла о ком-то другом. Может, стоит в следующий раз пригласить девушку? Среди них есть много приятных, и некоторые даже находят привлекательной нелюдимость Йомо — он никогда этого не понимал. Ты отклоняешь их приглашение на свидание, а они только сильнее распаляются. Не говоришь им ни слова, а они читают в молчании намёки. Странные.   Ута поднимается первым, Ренджи за ним. Он наблюдает, как Ута вытряхивает из пачки очередную сигарету, потом чиркает зажигалкой, прикуривая. Слабые вспышки бросают отблески на его лицо. Он опускает ресницы, прикрывает огонь рукой. После, затянувшись, запрокидывает голову и выдыхает в небо. Свободный. Ренджи не курит сам, но действия Уты он мог бы созерцать весь вечер. Просто красиво. Как волны о берег, как дождь по листве. Успокаивает. Они садятся на край крыши, как любили это делать в юности. Здесь наверху дышится легко — вокруг только холодный ветер, пропитанный духом моря, судового топлива и, теперь уже, сигаретным дымом. Рядом никого лишнего.   — Ты грустишь, Ренджи-кун? — Ута, как всегда, внезапно вторгается в личное пространство безо всяких предисловий. — С чего ты взял? — Показалось, — он пожимает плечами. — Ты сам говорил, никто не обязан быть счастливым, — пытается выкрутиться Йомо. — Но разве ты не живёшь той жизнью, которую хотел? — Я не знаю, Ута… — Ренджи закрывает глаза и медленно трёт лоб. — К чему этот разговор? У нас вообще нет права на жизнь. В этом городе, в этом мире. Я просто пытаюсь защитить тех, кого люблю, и не умереть сам. — Ну, ты не сможешь защитить всех, — пожимает плечами Ута. — Однажды останешься один. Близкие умрут, Йомо, и, скорее всего, раньше тебя, потому что они не так сильны. «Ты привёл меня сюда, чтобы сказать это?» — думает Ренджи. — Ты сволочь. — Я солнышко. Йомо непроизвольно усмехается. Солнышко, блин. Самое злокозненное чёрное солнышко во Вселенной. Спалит вас дотла и глазом не моргнёт, а потом будет растирать пепел между пальцами, с интересом изучая текстуру. Но в чём-то он прав, и это самое тошное. Да не в чём-то — во всём: Йомо не может никого оградить от смерти, она всё равно придёт за каждым в свой срок.   Можно было бы ещё попрепираться с Утой по вопросам смысла жизни, но вдруг Ренджи чует запах, которого здесь быть не должно. Два запаха, если точнее. Он уже сталкивался с ними сегодня — когда они вышли из дома, но не придал значения. Ута тоже заметил и адресует ему настороженный взгляд: «Чувствуешь?» Ренджи кивает в ответ: не только чувствует, но и слышит звуки на лестнице. Он встаёт и оборачивается, и в этот момент из темноты выдвигаются две нечётких фигуры. Одна из них делает шаг вперёд и выкрикивает, представляясь: — Химекава Тедеки, следователь первого класса. Вы арестованы по подозрению в том, что являетесь гулями. Сопротивление бесполезно. Ну, что ж, Химекава Тедеки. Здравствуй. Ута глядит на Ренджи снизу вверх, и его бледное лицо озаряет улыбка. «Ха», — почти бесшумно выдыхает он, обнажая зубы.   Мы так давно не дрались вместе. Друг против друга, вдвоём против всех — не важно. Что за дивный внезапный праздник! Веселее, Ренджи, ну улыбнись же, смотри, какие классные у них куинке, смотри, как хорошо они движутся. Полюбуйся на их красивые лица, им ведь осталось совсем недолго. Чудесное завершение нашего милого свидания, м? Я сейчас вспомнил, почему так любил это. Когда ты такой. Настоящий. В полную силу. Как раньше. Рядом. Мне не так одиноко. Ты помнишь наши драки? Они были похожи на секс. Ай! Это было больно, следователь… как, ты сказал, тебя зовут?   Со времени их последней схватки прошло уже очень много времени, и Ренджи отмечает, насколько точнее, взрослее, изысканнее стал Ута в своих движениях. Попав в родную стихию, он расцветает на глазах. Ута — хищник. А хищники убивают, и в этом нет их вины. Делают это красиво — грациозно и стремительно. Безжалостно и с достоинством, просто следуя за своей силой. И Йомо не может не любоваться им, хотя сейчас для этого совершенно не подходящее время. Но как он управляет своим телом. Как горит его какуган. Как рычит он, когда спину ему рассекает наискось клинок. О чём, блять, ты сейчас думаешь, Ренджи? Отвлёкшись, Йомо теряет скорость и получает букет ранений от куинке дальнего боя. С любовью — прямо к сердцу. Прыжок, переворот, ответная атака. Жалеть врага — глупо, недооценивать — опасно. Тут либо ты, либо тебя. Йомо блокирует боль, чувствуя только, как холодно и мокро становится от крови. Не он начал это сражение, но закончить придётся ему. И нужно сделать это быстрее, пока Голуби ещё верят, что справятся сами, и не вызывают подкрепление. Сегодня не ваш день, ребята, хоть вы и сильны. Просто ведь… у Ренджи здесь ещё дела, и он не может позволить себе умереть. Не этой ночью.  

***

      Когда всё заканчивается и наступает тишина, Йомо садится, привалившись к стенке вентиляционного блока. Ута стоит, опустив плечи, обессилевший, выжатый и дырявый насквозь. Но Ренджи знает, что он рад, эту радость он читает по возбуждённо приоткрытым губам. И дело не в том, что Ута победил. Он чувствует себя живым — вот что главное. Он смотрит на Ренджи, тяжело дыша, просто стоит и смотрит, пока затягиваются раны на его спине, плечах и предплечьях, пока зарастают отверстия от мелких осколков куинке и закрывается дыра в животе. Он даже не морщится — настолько привык к боли — лишь на секунду страдальчески сводит брови и потом улыбается окровавленным ртом — всё шире. Ещё мгновение, и Ута смеётся чисто и звонко — счастливый ребёнок, с ног до головы в крови. — Ренджи-кун, — наконец, выговаривает он и опускается на колени. — Есть хочешь? Он ползёт на четвереньках в его сторону, слишком утомлённый, чтобы идти, и, проползая мимо того, что осталось от следователя, отрывает ему руку. Йомо может только безоценочно наблюдать — сил на слова или действия у него нет. Пусть делает что хочет. Ута подползает и садится вплотную; освобождает свою еду от ткани рукава рубашки, рывком очищает от кожи, кусает, жуёт, глотает. Потом суёт Ренджи в лицо — тот отмахивается. — Да сколько же ты будешь ломаться? — Ута закатывает глаза и продолжает есть. Йомо буквально ощущает плечом, как наполняется жизненной силой тело его друга после затяжного голода. Кажется, сейчас Ренджи, наконец, понимает причину. Контраст — вот что делает всё проявленным, настоящим. Без жажды нет удовлетворения от выпитой воды. Без тишины нет звука. Без тьмы нет света — ты не почувствуешь разницы. Наконец, Ута проглатывает последний кусок и отбрасывает остатки в сторону. Некоторое время они сидят молча. Обоим ясно, что быть здесь дольше нельзя, что, скорее всего кто-то из Управления в курсе, куда направлялись следователи, и скоро здесь будут новые Голуби.  — Нужно уходить, — говорит Ренджи, порываясь встать, но Ута удерживает его за локоть. — Подожди немного, — и в этом «подожди» слышна какая-то непривычная для уха интонация, как будто Ута просит — а ведь он никогда не просит. Йомо садится обратно. Слишком необычно, чтобы это упускать. Облака рассеялись, всё небо в звёздах — прелестная ночь, если не считать двух разорванных на части трупов на крыше. До чего же глупые ребята — могли бы пойти напиться в баре, а потом по домам к своим семьям, но нет — им приспичило строить из себя героев, охотясь на гулей. Что ж, личный выбор каждого, как распорядиться дарованной жизнью. Йомо не сразу понимает, что Ута рассматривает его в упор, совсем как на замерах, когда изучает клиента, чтобы проникнуть в его суть. — Что? — Ренджи, ты когда-нибудь думал о сексе со мной? От внезапности вопроса Ренджи вдыхает слюну и закашливается. Ута улыбается. Эффект достигнут. Конечно, думал — столько раз, что и не подсчитать, но значит ли это, что Уте нужно знать об этом? Ведь с ним как в суде — любая информация может быть использована против вас — с той лишь разницей, что адвоката здесь нет, и отбиваться придётся самому. Думал ли Ренджи о сексе с ним… Ута, ты серьёзно? Час от часу не легче. — Пойдём уже, — пытается съехать с темы Йомо, но не тут-то было. — Я задал вопрос, — спокойно возвращает его к предмету разговора Ута. — Ты думал о сексе со мной? «Тебе обязательно это повторять, да?» — всё внутри Ренджи проваливается куда-то вниз. Вот так просто оно и работает: пара прицельных слов от этого придурка — и ты превращаешься из трезвомыслящего взрослого существа в подростка с пьяной головой. — Нет, не думал, — максимально неестественным голосом отвечает Йомо. Ута усмехается. — Никогда ты врать не умел. Он поворачивается и залезает на Ренджи, садясь ему на бёдра. — Что ты творишь? — хмурит брови Йомо. Скинуть его надо, но он не скидывает. Надо скинуть. Но не скидывает. Надо. Очень… Адреналин подскакивает не хуже чем в бою, заставляя терять контроль над телом. Вот ведь. Ута склоняется к самому его лицу. — Ты думал, — шепчет он. — А кто был сверху? Отвечать нельзя, нельзя. Совершенно не понятно, как далеко может зайти Ута в своей привычке дурачить Ренджи. Ему не нужно знать, что у Йомо всё серьёзно. Не нужно знать, что там сейчас за цунами внутри. Для Уты всё шутка, всё игра — всегда; он может встать и уйти в любой момент, потому что ему наскучило. И Ренджи не хочет оказаться тем, кто в растерянности лежит в постели со стояком, когда его предполагаемый любовник захлопывает за собой дверь снаружи. А Ута запросто провернёт такой трюк, в этом Йомо не сомневается. — Зачем ты это делаешь? — устало спрашивает Ренджи.   Я делаю это потому, что мне тебя жаль. Одинокого мрачного мужика, который сто лет никого не трахал. Да, считай это дружеской помощью. Бонусной услугой. Благодарностью за те чудесные эмоции, которые я испытал сегодня.   Вместо ответа Ута приподнимает мокро-чёрный свитер Ренджи, обнажая перемазанный кровью живот, и проводит по нему пальцами, оставляя влажные дорожки. Мышцы пресса от этого контакта непроизвольно сокращаются. Ута доволен такой реакцией. — Нам нужно уйти отсюда, — повторяет Ренджи очевидное. — Скоро здесь кто-нибудь будет. Он всё-таки прикасается к Уте — берёт его за бока, перемещая в сторону и вылезая из-под него. Тот не выглядит ни огорчённым, ни разочарованным. Он лишь потягивается и разминает шею, перекатывая голову от одного плеча к другому. — И куда мы пойдём? — Ну, твоими стараниями — точно не домой, — Ренджи даже не злится, просто принимает как факт то, что снова остался без жилья и личных вещей. На такой случай, конечно, есть сумка в камере хранения на вокзале, но как же всё это надоело. — Значит, виноват я? — снова валяет дурака Ута. — Ну а кто? Ута молча кивает, в раздумьях покусывая губу. Слово «виноват» здесь исключительно для красоты. Он ведь к этому и стремился — поджечь муравейник и посмотреть, что будет. Но всё же, в качестве извинений за неудобство, он предлагает решение: — Я позвоню Нико. У них есть квартира над клубом для разных дел, может, свободна.  

***

К стрип-клубу они подходят с чёрного входа. Нико, при полном макияже и образе выскакивает из неприметной железной двери на минуту. Звеня ключами в руке, присвистывает. — Миленько, — комментирует он их потрёпанный вид. — Простите, ребята, подняться с вами не смогу, работать надо. Ну, разберётесь. Там ручку надо сначала потянуть на себя, а уже потом поворачивать ключ.  — Спасибо, — Ута в знак благодарности стукает его кулаком в плечо. — Буду должен. — Будешь, — подмигивает Нико, хотя оба они прекрасно знают, что Ута не бывает должен никому. — Одежду вам Юки оставила под дверью. А, и ещё, — добавляет он, — горячей воды на двоих не хватит, так что придётся мыться вместе. Ренджи смеряет его суровым взглядом. В этом городе каждый первый будет намекать, будто знает про них что-то этакое? — Ой, да шучу я, — машет рукой Нико и, ловко маневрируя на блестящих каблуках, спешит обратно в клуб.         Квартира — это слишком громко сказано. Вряд ли этот притон видел что-то кроме наркоманских сборищ, сомнительных сделок и случайных перепихонов. Но всё же здесь есть самое необходимое, включая неоновый светильник в виде фламинго и душ. Тесную спальню почти целиком занимает кровать, и Ренджи старается не думать о том, что вообще на ней происходило когда-либо. Подобрав на пороге пакет с одеждой, оставленный заботливой Юки, они закрывают за собой дверь. Йомо обводит пространство взглядом, задерживая его на окнах, потому что окна — это важно. Окна могут спасти жизнь. Здесь тихо. Уединение внезапно накрывает их неловкостью. Такой длинный вечер, и вот они снова вдвоём. — Есть там что-нибудь чёрное? — спрашивает Ута, заглядывая в пакет. — Молись, чтобы это были не шмотки Нико, — хмыкает Ренджи в ответ. Он вытряхивает вещи на диван: что-то мягкое и спортивное, вполне приемлемых цветов. И даже чистые полотенца. — Спасибо, Юки, — шепчет Ута, возведя глаза к потолку и складывая ладони вместе. — Чур, вот эти штаны мне. Он скидывает ботинки, снимает то, что осталось от его худи и футболки, начинает расстёгивать ремень и вдруг останавливается. — Хочешь — первый иди? — спрашивает он, глядя через плечо. Ренджи не хочет, он сейчас вообще не знает, чего он хочет, потому что единственное, что занимает его мысли — это вопрос «Что, мать твою, Ута, это было там, на крыше?». Зачем ты залез на меня и задавал идиотские вопросы? Он чувствует смертельную усталость от бесплодных стараний понять его поведение. Лучше и вовсе не пытаться — изматывает донельзя.  — Я думаю, — начинает Ренджи, сам не веря в то, что собирается сказать, — вдруг Нико не шутил насчёт воды. Оу, оказывается, и Уту можно застать врасплох. Он замирает, пристально глядя на Йомо, но общение посредством зрительного контакта никогда не было сильной стороной их отношений. Изменчивый Безликий и Вечный Покерфейс — славная команда для забега на бесконечную дистанцию взаимных иллюзий. Наконец, Ута отворачивается и продолжает расстёгивать джинсы. — Тогда тебе, наверное, придётся пойти со мной, — негромко произносит он.         Полностью раздевшись и не оглядываясь, он идёт в душ, и Ренджи в пронзительном молчании следует за ним. Снимает одежду, вступает в маленькую кабинку; двоим здесь слишком тесно. Они соприкасаются. Ута включает воду, смывает с тела присохшую кровь, и вместе с ней — то, что случилось в порту. Не столько схватку и последующее двойное убийство, сколько собственные приставания к Йомо. Он думал, будет весело, но почему-то стало хуже. Это называется «загнать самого себя в угол». Сейчас Ренджи смотрит на него так невозможно прямо, что морочить ему голову кажется подлостью, на которую не способен даже Ута. Он предпочёл бы драку — так привычнее, всё понятно. А теперь ему расхлёбывать кашу, которую сам же и заварил. Проёб века. — Повернись? — тихо просит Ренджи, и Ута повинуется. Йомо проводит по нему намыленной мочалкой. Спина тоже вся в крови. Ренджи никогда не разглядывал его татуировки так близко. Красиво. Он водит мочалкой, и струи воды сразу же смывают кровавую пену, снова обнажая чернильные рисунки. Ренджи стягивает резинку с мокрого хвоста Уты, прикидывая, не слишком ли это. Но Ута не протестует, значит, наверное, можно, так что Йомо промывает слипшиеся от крови волосы водой. Он дотрагивается пальцами до спины, водит по плечам, спускается от лопаток до поясницы, но не получает никакой обратной связи. На секунду Ренджи одолевают сомнения: может, хватит? Но оба они стоят голые в душе — пожалуй, предаваться раздумьям уже поздновато. Отпуская недоверие, повинуясь импульсам тела, Йомо обнимает Уту, кладёт ладонь ему на грудь, другую — на живот. Господи, как давно он этого хотел. Кажется, сегодняшняя ночь длится вечность, пусть так и будет дальше. Помедлив, он целует плечи, проводит носом по основанию шеи, там, где выпирает позвонок, который почти никогда не видно из-за хвоста. Ута не отвечает и не сопротивляется, просто стоит, глядя в стену, но Йомо чувствует, как разгоняется чужое сердце под его ладонью, и ему этого достаточно. Он прикладывает губы к Уте, словно даже не целует, а измеряет, пробует, знакомится — к скуле, к виску, к затылку. Без намёка на торопливость, можно подумать, у него в запасе — всё время мира, будто не существует ничего, кроме этого момента. Каждое касание губ Ренджи — это признание, и он отдаёт их Уте буква за буквой, оставляя невысказанные слова на мокрой коже — их десятки, Ута, может, сотни. Чувствуешь? Под ухом он дотрагивается языком, собирает воду ртом; снова ведёт губами, носом, щекой по татуированной шее, вжимаясь всё сильнее. Ута вздыхает.   Это не то, чего он ожидал. Катастрофически не то. Ута думал, они просто трахнутся и разойдутся по своим углам, и можно будет потом троллить Ренджи до конца дней. Но всё не так. Он не в состоянии вытерпеть пытку этой невыносимой нежностью; он совершенно перед ней бессилен. Он распадается на куски, не веря, что хоть раз в жизни заслужил нечто подобное. Особенно от Йомо. На том месте, где у других душа, у Уты расползается огромное чёрное пятно. Расплата за грехи? Эта боль в животе — наказание за все его ошибки? Йомо не знает про мучения Уты, и потому продолжает целовать его между лопаток. Как бесчеловечно. Но ведь Ренджи и не человек.   Что ты делаешь, Рен… Я ведь уйду, я не останусь, я даже не собирался оставаться. Зачем ты. Ты ошибся, не тому адресовал своё восхищение. Всё испортил, дурак. Ну зачем нужно быть… таким? Ты жалок. Жалок. Как ты не видишь? Я опоздал на раздачу, когда выдавали сердце. Понимаешь? Блять, давай поскорее покончим с этим?   Но по какой-то причине Ута не может покончить. Он связан по рукам и ногам безмолвной преданностью Ренджи, абсолютно обезоружен этим трепетным отношением к себе. Никогда он не подозревал, что Йомо способен на такое. Совершенно непредсказуемая хрень. А Ута не любит в жизни ничего более непредсказуемого, чем он сам. Это он должен создавать беспорядок и смуту, сохраняя кристально ясный ум. Это он должен наблюдать за разрушением мира, а никак не наоборот. Но его тянет туда, в воронку щемящего неизведанного, и мягкие объятия со спины даруют ему чувство, что разрушение может и подождать. Особенно когда Ренджи прижимается членом к его ягодицам — честно, ничего не скрывая: «Я здесь, и я готов». И Ута разворачивается к нему лицом, демонстрируя, что он, вообще-то, готов тоже. Йомо выключает воду. Наверное, пора?   Оказавшись в кровати, Ута впервые за последние годы испытывает растерянность. Не привык он сомневаться в том, что делает, не привык вообще слишком серьёзно подходить к жизни, а тем более, к такой ерунде, как секс. Но сейчас всё по-другому: чёртов Ренджи, он, что, правда влюблён? Нависает над ним, опершись на локоть, смотрит, как на долбаную Деву Марию, целует, блять, кто так целует, он в церковь ходил на курсы поцелуев? Лучше бы не встречаться с ним глазами вовсе. Справа на шее у Йомо — россыпь бледных веснушек. Щетина на подбородке. — Ты в первый раз? — спрашивает Ута, имея ввиду однополую связь. Ну естественно, это же и так яснее ясного, всё на поверхности.  — С тобой — да, — отвечает Ренджи, и эта шутка приносит некоторое облегчение. Улыбаться привычно. Говорить с ним — лучше, чем молчать, в молчании Ута остаётся один-на-один со своим взбесившимся внутренним голосом, который истерично орёт, что они на пути в пропасть. Но вот Йомо снова стремительно всё портит, целуя его в губы, подхватывая под затылок, выделывая языком что-то совсем не безгреховное. Боже, он вкусный. У Уты скребёт в грудной клетке. Может, он всё же погорячился, принимая Ренджи за воплощение непорочности? Да, определённо, иначе как объяснить это настойчивое трение о его бедро? И это палящее дыхание в шею. Ута обнимает его, неосознанно — руки сами — за плечи, спину, и опять внутри у него что-то сминается в комок. Приятно обнимать. Приятно, что это именно он — его спина, его плечи. Выходит, у Уты — тоже в первый раз? Он впервые в постели с кем-то настолько близким, настолько знакомым, настолько… своим? И это — пиздец. Ренджи опускает руку ему на живот, потом на член. Его сдержанные, короткие прикосновения будоражат сильнее бурных ласк, потому что их как будто всё время недостаточно, всё время досадно мало. Ута начинает мучительно тянуться за ними, хотеть ещё — чуть дольше, чуть сильнее, чтобы Йомо не убирал руку, не отстранялся, не разрывал контакт. Чтобы засовывал язык глубже, задерживался дольше, кусал до боли, прижимался тесней. Ута никогда раньше не слышал возбуждённо-срывающегося дыхания Ренджи, и оно ему нравится. Ему, как назло, нравится всё.   — Слушай, — говорит Йомо между поцелуями, — мне бы не помешали инструкции… — Инструкции? — Ну да. Как ты хочешь, что ты любишь… Всё такое. Ута подкатывает глаза: опять он за своё, опять строит из себя Мать Терезу. — Меня сейчас стошнит от твоей святости, Ренджи. — Ты не помогаешь. — Хочешь, чтобы я помог? — Хочу, да, — честно отвечает Йомо.   Ладно. Хорошо. Первый раз ведь должен быть приятным, верно? Должен запомниться. Ты такой милый, Ренджи. Хватит думать всё время о других. Знаешь, как мы поступим? Вот так.   Ута уверенным движением укладывает Ренджи на спину и залезает сверху. Без размышлений спускается вниз, устраивается между ног, заправляет за ухо чёлку. — Стой… — начинает было Йомо, приподнимаясь, но Ута резко обрывает его нерешительный протест. — Помолчи.   Помолчать? В смысле. Это не совсем то, что представлял Ренджи. То есть. Он представлял такое, да. Но не сейчас. Или сейчас? Он хотел. Но не так. Или так? Может, наоборот? Ренджи предполагал быть сверху. Или не предполагал? А кто считается сверху, когда тебе отсасывают? Боже… Все вопросы разом выбивает из головы, когда Ута берёт его член в рот. Он не тянет время — дразнить Ренджи и так уже нет смысла. Ута сразу набирает нужный темп рукой и губами, и Йомо не в состоянии думать, где он этому учился. Может, подумает позже. Или нет. Здесь не о чем думать Кроме как о том что Его член у Уты во рту Только не останавливайся Ренджи не может сфокусировать взгляд ни на одном предмете в комнате. Вся его жизнь сосредоточена сейчас там, внизу, и полным ходом стремится к окончанию при квалифицированном содействии Уты. Чёрт, неужели так быстро. Ренджи хватает его за плечо. Смотрит, как он скользит туда-сюда. Как трётся о член кольцо в его губе. Это вообще реально? Мышцы напрягаются. Во всём теле. Только бы Ута не вздумал сейчас проделывать какую-нибудь из своих выходок. Не вздумал бы встать и уйти. Это пугает. И возбуждает ещё больше. Но, кажется, в кои-то веки он последователен. Возвратно-поступателен. Ренджи хочет освободиться от этого напряжения. Оно невыносимо Слишком мучительно сладко Просто сейчас Не останавливайся   — Осторожно, — шепчет он, предупреждая Уту, потому что, да, будет неловко, если тот подавится. Ута делает несколько глубоких, замедленных движений, и Ренджи кончает с коротким шумным выдохом. Пару раз он ещё рефлекторно вздрагивает и, наконец, выравнивает дыхание, чувствуя, как его начинает отпускать. Ута сплёвывает на пол и вытирает рот тыльной стороной ладони. Потом смотрит на Ренджи и как-то печально улыбается. Или показалось?   Ощущение, будто они выходили из дома целую жизнь назад. Йомо садится и подтягивает Уту к себе. Он хочет сказать что-то в благодарность, но знает, что тот не оценит очередных церемоний, и поэтому молчит. Ещё он хочет предложить ему встречаться. Жить вместе. Уехать на край света. Отсосать ему в ответ. Хочет предложить ему всё, что имеет сам. То есть практически ничего. Что он может дать Уте? Что прибавить к совершенному, законченному Космосу? Настолько более сложному и прекрасному, чем ты сам. Ренджи смотрит на серёжки в его ухе. На татуировку на его шее. Целовать бы её. Каждый день.   Ута прикрывает глаза и прислоняется лбом к горячему лбу Йомо. Проводит большим пальцем по его небритому подбородку, но быстро убирает руку, словно засомневавшись в уместности прикосновения. Как будто это совсем другой уровень интимности, к которому Ута ещё не готов. — Пойду покурю, — тихо говорит он. Ренджи не желает отпускать так быстро; он сжимает его ладонь — опять слишком старомодный жест, да? Наверное, Ута уже устал от внутренних фейспалмов, но что поделать. Йомо не очень-то искушён в подобных вещах, действует как умеет. Ута неуловимо улыбается ему и, поднявшись, начинает натягивать одежду. Достаёт из карманов своих грязных джинсов сигареты, зажигалку и телефон, перекладывает в чистые штаны. Ренджи не может избавиться от чувства незавершённости. — Я думал, ты тоже хочешь, — нарушает тишину он. — Продолжим, — кивает Ута, не глядя на него. — Когда вернусь… Он произносит последнее таким мягким, умиротворяющим тоном, что внутри у Ренджи разверзается пропасть: не вернётся. Нельзя отпускать. Он уйдёт. Но Йомо ничего не говорит и ничего не предпринимает. Словно тело лучше него самого осознаёт тщетность любых поползновений. Выходя, Ута на секунду оборачивается и как будто пытается приободрить Ренджи своей поломанной улыбкой. Безуспешно.   Он не возвращается. Ни этой ночью, ни какой-либо из последующих.