Любить Безликого

***

[Десять месяцев спустя]         Ренджи всё ещё любит Токио, даже без Уты. Он дорожит этим городом, его зданиями, запахами, звуками. Знает маршруты, он видел их с самых высоких крыш, может двигаться по ним с закрытыми глазами наощупь — настолько всё здесь ему знакомо. Это дом, где Ренджи мог потеряться, слиться с толпой, пеплом раствориться в ветру и — чувствовать себя на своём месте. Хорошо бы просто иметь возможность идти по улицам без оглядки. Знать, что на тебя больше не ведут охоту, за тобой не следят, ты больше не вне закона, ты — такой же, как и другие, просто живёшь, просто дышишь, просто есть. Что это за чувство такое? Как ощущают себя люди, зная, что сегодня-завтра-всегда — им можно жить? «Нам нельзя», — вот что объединяло их, когда Ренджи смотрел Уте в глаза, а тот смотрел в ответ. «Мы не для этого мира, он нас никогда не примет», — говорил этот взгляд, — «но мы можем попробовать принять друг друга». Они бились бы в схватке вечно, но на самом деле всегда были заодно. А сейчас Ренджи заодно только с самим собой.   — Как ты? — Итори гладит его по плечу. — В норме, — отвечает Ренджи. Ему себя не жаль. Просто приятно, что кто-то гладит его плечо. В отличие от других, она всегда понимала его, эта женщина. Какая досада, что он не влюбился в неё — ведь было бы здорово влюбиться в кого-то, кто хорошо тебя понимает. И только с ней он решается озвучить тихий, но раздражающий, как дребезжащая лампочка, вопрос. — Ты не думала, что его, возможно, уже нет в живых? — Нет, — отрезает Итори. На её лице читается возмущение: как вообще Ренджи посмел произносить вслух подобный вздор. — В Управлении у нас свои люди, мы бы знали, если бы он попался. — Ну а другие гули? — Ты полагаешь, Ута дал бы кому-то себя убить? — голос её смягчается, и она качает головой. — Нет. Конечно, нет,  — соглашается Йомо. Именно это он и хотел услышать, когда спрашивал. — Скучаешь? Итори водит пальцем по запотевшему стакану, где тают в крови колючие ледышки. — Ещё как.         Не исключено, что Ута по-прежнему где-то рядом. Охотится в тех же переулках, мокнет под тем же дождём, слышит крики тех же чаек. Но Ренджи не чувствует его запаха, не видит его следов, нет с ним больше связи. Ута остался в воспоминаниях, в смутных нитях давних эмоций, что, подобно старой паутине, серебрятся во снах. Он всё ещё ищет его, но только ради Итори. Да, только ради неё — и потому, что Йомо должен знать, что творится в городе. Если он не может найти Уту, то на что он вообще способен? Тогда ему дорожка на пенсию. Уехать куда-нибудь в глушь, поселиться в трухлявом доме среди рисовых полей и коптить небо молчаливым одиночкой, о котором местная ребятня начнёт слагать страшилки. Вообще идея хороша. Но чувство долга перед племянниками держит его здесь. И что-то ещё. Но что? Ах, ну да.   — Я знаю, что ты их любишь, Рен, но ты не обязан опекать их постоянно, — опять убеждает его Итори. — Обязан, — не соглашается Ренджи. — Они ещё дети. — Но они сильны! Аято в состоянии позаботиться о себе и о сестре. Тоука знает, как устроить свою жизнь. Всё у них будет хорошо. — Я не могу. Каждый день — каждый — CCG ищет их, чтобы уничтожить. Я должен быть рядом. Но я больше не лезу в кофейню, — напоминает Ренджи в своё оправдание, — Тоука справляется сама. — Это прогресс, — улыбается Итори. — Для тебя, я имею в виду.   Она права. Прогресс. Дела налаживаются. В новой квартире Йомо ещё меньше места и никаких диванов — хватит с него диванов. На новой работе — совсем нет возможности спать по ночам. Что ж, так даже лучше. Когда приходишь домой под утро, нет времени валяться в постели и размышлять о бесполезном. Вспоминать. Скучать. Сожалеть. Боже, Ута. Какого хрена… Ренджи сердито вздыхает. Он не думает о нём днями напролёт. Конечно, нет. Всё-таки времени прошло порядочно. Только иногда, кратко, не давая себе возможности потонуть в эмоциях, он размышляет об Уте. Чем занят сейчас? С кем, где? Что чувствует? Вспоминает ли о них вообще?       Йомо не знает: в этот самый момент, когда, на исходе ночи, он бросает ключи на полку в прихожей и снимает плащ, Ута в чужой грязной ванной стоит перед зеркалом, сотворив на себе лицо Ренджи. Он воспроизводит его как помнит, в мельчайших деталях, со всеми шероховатостями и едва заметными изъянами, которые и делают его единственным в своём роде. Ута испытующе изучает результат  — ни в чём ли не ошибся? Потом проводит пальцами по своему — его — лицу, глядя в серые глаза, трогает губы, трёт ладонью небритую щёку. Всё почти реально… Не хватает только запаха. Он прислоняется лбом к холодной гладкой поверхности зеркала, совсем не потому, что сделал так в их первый (и последний) раз. Совсем не поэтому. Тоска по Ренджи ни при чём. Просто Ута должен напомнить себе, что это всего лишь иллюзия, и на самом деле он здесь один. Нужно помнить, что он один. Всегда. С полной ответственностью за свой выбор. Никто не может претендовать на Уту. И уж точно не Ренджи. В мире слишком много всего интересного, помимо его угрюмой рожи. Но, пока она наличествует где-то в пространстве, у Уты как будто есть точка притяжения, не дающая ему оторваться и отлететь окончательно. Словно, совершая круг, он рано или поздно обязан поравняться с Йомо, чтобы убедиться, что основы мироздания нерушимы. Словно без него он потерялся бы в бескрайней бесконечности, расщепился на атомы и слился с Космосом. Ута не страшится одиночества. Не боится смерти, боли, предательства. Только одна вещь сводит его с ума — чувство, что его, возможно, не существует вообще. Что если, сменяя маски чужих лиц, он не сможет вспомнить своё? Что если Ута — это ложь, обман, миф. Мираж, тень на стене, которую принимают за гуля, а того — за человека. Сон внутри сна. Оболочка вокруг сухой оболочки, а под ними — пустота. Может, его настоящего и вовсе никогда не было? Но если Ренджи смотрит на него — он есть. Совершенно точно Ута есть, когда отражается в строгом взгляде холодных глаз. Словно Йомо — единственный, кто может засвидетельствовать его присутствие, словно только с ним одним Безликий обретает форму. И поэтому Ута гоняется за Ренджи все эти годы, и поэтому не довёл ни одну драку до конца. Йомо должен быть жив, только так всё имеет смысл. Признать это невозможно. Согласиться с этим невыносимо.   Ты мне не нужен Ты мне не нужен Ты мне не нужен Ты мне не нужен Но блядь без тебя я не вывезу Ренджи   — Итори, — говорит Йомо, глядя в стакан, — может, выйдешь за меня? — Зачем? — удивлённо улыбается она. — Буду о тебе заботиться. — Ты и так обо мне заботишься, — она целует его в макушку. — Прости, Рен-чан, я ещё не настолько стара, чтобы жить без секса. — Ну, я умею, если что, — пожимает плечом Ренджи, и Итори заливается смехом. — Не сомневаюсь в тебе, — она взъерошивает ему волосы. — Только ведь. Девушки не любят быть запасным вариантом, когда твоё сердечко занято кем-то другим. — Оно не занято. — О, Ренджи… — в её тоне звучит явное «кого ты дуришь». Итори приобнимает его, кладёт голову ему на плечо и в своей бесцеремонной манере спрашивает, — ну, скажи мне, вы переспали? Поэтому он смылся? Йомо, привыкший к её лихой откровенности, не смущается. Смысла юлить перед Итори нет — она не навредит, даже глумиться не станет. — Да как тебе сказать, — едва улыбается он самому себе. — Что-то вроде. — Так и знала! — Итори победно вскидывает большой палец, и Ренджи с внутренним проблеском внезапной надежды отмечает, что голос её звенит оптимизмом, как радостный колокольчик. В душе у него разливается давно забытая теплота. Ведь если эта девушка считает, что всё в порядке, то, наверное, так оно и есть.  

***

      Ещё через пять недель Ренджи выходит на балкон, опирается на ограждение и звонит ей. — Я нашёл Уту, — сообщает он, скорее устало, чем торжествующе. Стена дождя поглощает все интонации голоса Йомо, если они и были. В трубке повисает взволнованное молчание.  — Как? Где? — наконец, спрашивает Итори. — Птичка нашептала, что он в Кацусика-ку, работает в тату-салоне. — Ты уверен, что это он? — Уверен. Она снова молчит; Ренджи знает, что ей сложно справиться с нахлынувшими эмоциями — ибо наверняка они ничуть не слабее сегодняшнего ливня. — Господи, какое облегчение, — всё-таки раздаётся вздох. — Но я за ним не пойду, — сразу предупреждает Йомо. — Ренджи. Да брось. — Итори, если бы он хотел быть с нами, он был бы здесь. Но он — там. Я не намерен больше лезть в его жизнь. Что правда, то правда — всей этой кутерьмой Йомо сыт по горло. С него достаточно Уты, своим отсутствием он вымотал его ещё сильнее, чем когда был рядом. Слишком уж всё это чувствозатратно, не заточен Ренджи под такие драмы, не из того он теста, чтобы видеть скрытые значения и разбираться в мотивах с тройным дном. Ренджи хоть и не наизнанку, но прямолинеен и прост: да — да, нет — нет, остальное от лукавого. И если кто-то скрывается на протяжении нескольких месяцев, то Йомо справедливо полагает, что для этого есть причины. Но у Итори на этот счёт другие соображения. — Рен-чан… — по её мягкому голосу слышно, что она улыбается. — Ну какой же ты бываешь непонятливый. Он ждёт, что ты за ним придёшь. — Прости, но это глупо. Нет никаких оснований так думать. — Зачем, по-твоему, дети играют в прятки? Чтобы их нашли. Никто не хочет, позабытый, стоять за занавеской вечно. Ты — его единственный друг, на кого ещё ему рассчитывать? И Ренджи вынужден признать, что часть его хочет, чтобы Итори оказалась права. Возможно, ей любопытно снова столкнуть их лбами и посмотреть, что из этого выйдет. Возможно, она просто слишком соскучилась по Уте. Но, так или иначе, она знает, как подобрать нужные слова — и они действуют.

*** 

      Ренджи медлит перед тем, как отправиться к нему. Он прикидывает, как оправдать своё появление — не Уте — самому себе. Что говорить в случаях, когда незваным гостем вваливаешься в чужую жизнь? Приветик, я соскучился? Боже, это нелепо. Нет ни одной внятной причины идти туда, ни одного разумного довода, чтобы снова подкидывать дров в свой внутренний костёр. Йомо чересчур рационален для таких вещей, и он прекрасно понимает, что незачем бегать за теми, кто бегает от тебя. Пустой перевод времени и душевных сил — растрата, которую он не должен и не может себе позволять. Стар он уже для этого дерьма. Но. Ладно. Итори просила. Он просто взглянет на него. И на этом всё. Зачем — Ренджи не знает сам. Понятия не имеет.         К моменту, когда он подходит к тату-студии, уже темно, и лучшим разрешением ситуации было бы, если бы Уты просто не оказалось на месте. Тогда у Ренджи появился бы ещё один шанс крепко подумать — и больше сюда не соваться. Возможно, время — это единственное, что ему нужно, чтобы всё расставить по местам. Но слишком поздно — у дверей Йомо чует его запах, и времени не остаётся. Он принюхивается, втягивая воздух — раз, затем второй, проходит мимо, оставляя салон позади, потому что этот скребущий, знакомый до боли аромат уводит его в другую сторону. Ута шёл по этой улице совсем недавно — Ренджи чувствует это каждой клеткой своего тела. Запах Уты пробирается через ноздри в горло, в рот, на язык, он такой осязаемый, что Йомо ощущает его как вкус, как звук, как объёмное тело — всеми органами чувств, кончиками пальцев, давлением в диафрагму — Ута здесь, внутри него. Налетевший порыв ветра дезориентирует на минуту, но, продолжая движение, Йомо снова ловит желанный след в толпе, как верёвку в бурном потоке горной реки. Он высматривает его впереди, хотя понимает, что ещё рано: дух пока слишком тонок, неплотен и непостоянен — Ренджи точно будет знать, когда Ута появится в поле зрения, он мог бы даже закрыть глаза. Он минует один перекрёсток, затем второй, ведомый древним инстинктом охотника, ускоряется, преследуя ускользающее ощущение. У входа в супермаркет нить обрывается, но стоит Ренджи войти внутрь, как крючок цепляет его в районе сердца с новой силой  — и тянет, тянет вперёд, мимо продуктовых стеллажей, в дальний отдел бытовых товаров.   Он сразу видит его — с ног до головы в чёрном, стоящего у полок с зубной пастой. Уту невозможно спутать ни с кем. На миг Ренджи замирает, успокаивая дыхание, давая себе время слегка протрезветь, затем бесшумно подходит сзади. Ута не оборачивается, но прекращает перебирать тюбики. Он знает, кто у него за спиной, он ждал его приближения — у него ведь тоже всё в порядке с нюхом. — Здравствуй, Ренджи, — ласково произносит он, и от звука собственного имени из его уст у Йомо что-то слабеет внутри. — Здравствуй, Ута. Они молчат. Йомо смотрит в спину Уты, тот — на зубную пасту. Мимо проходят покупатели, по громкой связи крутят рекламу. — Ты долго, — снова заговаривает Ута. — Прости, — отвечает Ренджи, сам не понимая, в шутку или всерьёз. — С чем пожаловал? — Итори попросила глянуть, как ты тут живёшь. Йомо чувствует возрастающее сопротивление внутри, сопротивление всему: этому магазину, этим людям, снующим вокруг, необходимости произносить какие-то слова и складывать их в смыслы; тому, что Ута стоит спиной и не поворачивается. Ренджи чувствует сопротивление собственному желанию обнять его. Вообще тому факту, что он оказался здесь. Всё неправильно. Он снова в той точке, где был много месяцев назад — растерянный, одинокий и уязвимый, без единой надежды на то, что Ута хочет сделать хоть полшага навстречу. Нужно прощаться и уходить, ставить точки, обрубать концы, сжигать мосты: цель достигнута, он убедился, что Ута в порядке. Но тот выбивает последнюю ступеньку у Ренджи из-под ног — просто оборачиваясь. Его печальный взгляд невыносимо контрастирует с беззаботной улыбкой. Сколько выражений он сменил, прежде чем остановиться на этом, потому что знает — именно оно бьёт в цель сильнее всего? — Ну, тогда пойдём, покажу тебе, — Ута берёт с полки тюбик с мятной пастой и свободной рукой подхватывает Ренджи под локоть. — А я думал, ты совсем меня забыл, — вздыхает он. Ренджи интуитивно следует единственно верной стратегии держаться на плаву в этом водовороте эмоций — быть искренним. — Я тебя не забыл, — отвечает он.  

***

      По пути — о чудо — они разговаривают. Ута расспрашивает про дела в Нэрима-ку, про знакомых, про новости, и Ренджи отвечает. Он уверен, что Уте не так уж интересно, а скорее всего, он вообще в курсе, благодаря своим связям, но ведь не могут они идти в молчании. Не будь опоры на непринуждённую беседу, пришлось бы вернуться мыслями к обстоятельствам их расставания, а это не то, о чём сейчас хочет думать Ренджи. Всё кажется до безобразия как-ни-в-чём-не-бывало-нормальным. Ута, блестяще исполнив свою партию в постели, исчезает почти на год, а теперь они топают по тротуарам и непосредственно болтают — разве что-то не так?   Наконец, из-за плотно прижатых друг к другу зданий выползает дом, будто целиком состоящий из лестниц и пристроек. Как кубический лабиринт, нависает он над железной дорогой, предоставляя жильцам романтическую возможность спать под мерное покачивание фундамента и оглушительный стук колёс. Ренджи ставит мысленный крестик в отчёте для Итори: живёт в дерьмовом месте. Они заходят в тёмную прихожую, и Йомо пытается различить, чем пахнет — старый дом имеет свой специфический дух, не неприятный, но и не располагающий. Он как будто предупреждает, что здесь — закрытая сформировавшаяся система, и чужакам тут не рады. В стены въелся запах поездов, сигарет, влажности, прежних постояльцев и… кота? Не успевает он подумать, как пушистое тёмное нечто стремглав проносится у Йомо под ногами. — Не бойся, Ренджи, он тебя не съест, — с улыбкой говорит Ута. — Я и не боюсь, — пожимает плечами Йомо, снимая плащ. — Это я не тебе. — В смысле? — удивляется Ренджи. — Ты назвал кота моим именем? — Ну да, — Ута не берёт на себя труд давать дальнейшие пояснения. На сей раз в воображаемом отчёте Йомо появляется галочка: кот.         Они проходят вглубь квартиры, где с лёгкостью распознаётся присутствие Уты. В расставленных всюду оплывших свечах, в сигаретных окурках, натыканных куда придётся, в кухонном столе, заваленном альбомной бумагой, угольными карандашами и прочими материалами. Пока Ута насыпает корм в миску кота, Ренджи краем глаза рассматривает эскизы татуировок и просто наброски всякой всячины. Среди рисунков он вдруг как будто видит свой портрет, но подошедший Ута сгребает листы в кучу, освобождая часть стола. — Садись, — кивает он, — кофе хочешь? Йомо остаётся стоять. — Нет. — Тогда, может, поедим? Угощаю, — улыбается Ута. Если ситуация и была нелепой ещё в супермаркете, то сейчас она достигла апогея бессмыслицы. Здесь нечего делать, нечего ждать и не на что надеяться. Свою миссию Ренджи совершенно точно выполнил ещё полчаса назад. — Лучше я пойду, — отвечает Йомо. — Рад, что ты в порядке. Брови Уты расстроенно складываются в домик. — Я надеялся, мы зависнем на ночь, как в старые добрые времена, — разочарованно тянет он. — Не думаю, что это хорошая идея. — Но тебя так долго не было, Ренджи. Я соскучился. Это запрещённый приём, особенно когда таким голосом — тихим и неуверенным. Соскучился он. Манипулятор хренов. Теперь отдирать себя от Уты становится ещё сложнее. Постояв, Ренджи всё-таки садится на стул и принимается за то, что умеет лучше всего — молчать и наблюдать.   Ута моет руки и достаёт из холодильника контейнер, в содержимом которого Йомо безошибочно угадывает человеческую печень. Он немного голоден, это правда. Ута открывает крышку, и у Ренджи начинает посасывать под ложечкой. Он не хочет думать о том, каким, скорее всего, варварским способом была добыта эта еда — ведь его хищный друг никогда не церемонится во время охоты. В отличие от него, Ренджи знает, как убить милосердно. Так, чтобы жертва даже не успела ничего понять, не почувствовала ни страха, ни боли — тихо и с уважением. Он знает, как хирургически точно вскрыть и закрыть тело, отнимая только самое необходимое: печень, лёгкие, сердце. Если времени достаточно, то и аккуратные куски плоти с бёдер — раз уж убийство всё равно состоялось. Мысленно Ренджи всегда благодарит добычу. Если бы Ута всё это видел, его бы, наверное, стошнило от праведности происходящего.   Пока Ута нарезает еду кусочками, Йомо следит за его руками. Чёрт, до чего же они красивые и живые, хотя это совершенно не относится к делу. А какое, собственно, у него дело? Тут-то и приходится признать: дела ведь нет. Оно сфабриковано, оно — пустой, фиктивный повод, и публика давно раскусила неумелого иллюзиониста. Фокуса не будет, кролика в шляпе нет. Всё кажется бесполезным и бессмысленным. Ренджи чувствует, будто любое действие — это ложь, любое слово — тем более. Но то единственное, что ощущается как правда, он позволить себе не может. Ренджи хочется зарычать, завыть, смять Уту в объятиях, войти в него, захлебнуться его запахом. Остаться до утра, удостовериться хоть в чём-то, и уже не мучиться нестерпимыми сомнениями. Хочется делать то, чего просит тело, больше не анализировать, не просчитывать, не выверять, просто отпустить — и будь что будет. Но вместо этого он молчит и не двигается, становясь всё более деревянным — снаружи и внутри. Потому что Ута — это самый сложный тест на доверие, худший экзамен на любовь. Он не бережен и не знает сочувствия; он не даёт гарантий и заставляет отказаться от любых ожиданий. Ута со снайперской точностью бьёт в больные места, выждав, когда ты откроешься, словно спрашивая: «Ну, по-прежнему будешь ныть или, наконец, повзрослеешь?». Он испытывает Ренджи на прочность раз за разом, год за годом, не думая останавливаться, будто ему всё не хватает доказательств того, что Йомо в достаточной мере несокрушим. Что способен выдержать его целиком и до конца.   И Ренджи вдруг понимает: он действительно прочен. После всех этих лет, он, мать его, уже неуязвим. И он впервые осознаёт, что Ута сделал для него больше, чем кто-либо ещё на этой планете. Ни один враг, ни одна смерть, ни одна другая боль не вынуждали Йомо воспитывать внутреннюю силу так, как это делал его бедовый друг. Выходит, здесь нечего больше бояться. Ренджи чувствует перемену в собственном теле — оно всё наполняется покоем. Даже опасливый кот начинает смотреть на него с интересом. — Ута, — окликает Ренджи и немного выжидает, перекатывая эти слова на языке, прежде чем произнести, — давай встречаться. Ута прыскает со смеху — объяснимая и вполне ожидаемая защитная реакция. — Ренджи, ты ебанулся? — напряжённо смеётся он, отложив нож и поворачиваясь. Его изумлённое лицо дорогого стоит, хотя это и не было целью. — Нет, — искренне отвечает Йомо. Ута берёт себя в руки и снисходительно вздыхает — сейчас сенсей разъяснит дошкольнику очевидные вещи. — Тебе нужно побольше общаться и трахаться, — говорит он. — Тогда не придётся предлагать отношения каждому, кто тебе отсосал. Будешь легче относиться. Правда. Не злись. Я тебе всегда говорил, ты зря ко всем подряд привязываешься. Не сказать, чтобы Ренджи удивлён этой деланно-небрежной отповедью — в конце концов, не первый раз на его памяти Ута ведёт себя как заносчивый мудила. Поэтому самое верное, что можно предпринять — это пропустить сказанное мимо ушей. Так Йомо и поступает. — Я всё понял, — говорит он, — бесстрашный Ута боится. Тот закатывает глаза, цокает языком и качает головой — всё это призвано показать, насколько бредовой он считает версию Йомо. — Может, отношения с тобой вообще не входят в круг моих интересов? До Ренджи внезапно доходит простая истина: Ута не сознается в том, что между ними что-то есть, даже если они будут стоять у алтаря в присутствии сотни свидетелей. Даже если они проживут в домике у озера тридцать лет в компании пяти котов, Ута фыркнет и заявит, что это и не отношения вовсе, а просто так получилось. И просыпаясь изо дня в день с Йомо в одной постели, Ута по-прежнему станет всё отрицать. Он во что бы то ни стало должен остаться свободным в собственных глазах, даже если будет кормиться с рук и мурлыкать на коленях. Вот он, какой есть — нечего в нём менять, можно любить прямо так, пусть он и не оправдает ни одну из возложенных на него надежд. И наступает момент прозрения: Ренджи устраивают такие условия игры. Да, ему это подходит. — Может, и так, — тихо произносит Йомо. — Но вот мы здесь. — Здесь… — нехотя соглашается Ута и вздыхает, желая что-то добавить, но ему приходится замолчать, пережидая шум от проезжающего поезда.   Пока комната заполняется гулом и стуком колёс, Ренджи встаёт и подходит. Он даже не знает, что намерен делать, просто хочет быть ближе, но Ута, обороняясь от потенциального поцелуя, хватает из миски кусок печени и суёт Йомо в рот прямо вместе с пальцами, пачкая губы и подбородок. Это и неожиданно, и смешно, и до одури приятно. Полуобморок обволакивает Ренджи, смешивая всё: и вкус свежей печени, и кровь на ней, и пальцы Уты у него во рту. Это что-то невыносимо сладостное, и он на пару секунд закрывает глаза, втягивая воздух носом и медленно выдыхая. В кухню постепенно возвращается тишина. Ренджи берёт Уту за запястье и вытаскивает его пальцы изо рта. Потом жуёт и глотает любезно предоставленное угощение, но руку не отпускает — обхватывает губами указательный палец, затем средний, и так, один за другим, облизывает их все. Этот аттракцион Ута выдерживает довольно стойко, он не из тех, у кого плывёт перед глазами при первом же намёке на эротизм происходящего. Но Ренджи принимается за пальцы другой руки, и делает он это так чутко и тепло, что по внутренним стенам Уты ползут предательские трещины. Совсем как тогда, в квартире над клубом, когда Йомо впервые показал ему, какими можно быть друг с другом. Бред, конечно. Уте не нужна его нежность и забота. К чёрту его опеку. К чёрту ебучую серьёзность и отношения. Всё это не имеет никакого смысла. Но Наверное, можно Попробовать чуть больше близости Совсем немного привязанности Каплю влюблённости Пожалуй, в этом что-то может быть Возможно Не точно Только протестировать А там как пойдёт Ничего такого, нет Ренджи подступает близко, совсем вплотную. Совсем. Сжимает Уту крепко — не робко и опасливо, а вполне убедительно, как будто наконец-то понял, как надо. И, невзирая на собственные предубеждения, Уте хочется его целовать, как-то совершенно по-особенному, не так, как он делал раньше с другими. Прикасаться — иначе. Рассматривать. Интересно, Ренджи знает, какое у него красивое лицо? Или суровым мужикам вроде него не до таких глупостей? Но Ута художник, он обязан замечать красоту. Губы Ренджи охренительны на вкус. Он скучал. Ута проталкивает язык глубже. На самом деле он хочет всего, что может последовать за этим. Хочет давно, просто не в его стиле облегчать Ренджи задачу. Пока они целуются, Йомо кладёт ладони Уте на шею — это так по-юношески трогательно и простодушно, что, следуя многолетней привычке, Ута пытается обесценить, высмеять, накинуть на происходящее здоровую долю цинизма. Однако с каждой секундой он всё больше теряется. Слишком бесхитростно действует Ренджи. Обезоруживает своей доверчивостью, сминает сопротивление, пробирается к самому сердцу, чтобы остаться там, разливаясь теплом. Но, как выясняется, путь Ренджи лежит не только к сердцу. Он чуть отстраняется, приподнимает футболку, нащупывает пряжку ремня Уты. — Ты не против? — скорее, не вопрос, а предложение. Сложно быть против, когда ты сам всё затеял и уже пятнадцать минут не знаешь, куда деть стояк. Нет, Ута не против, поэтому он просто молча смотрит на Ренджи: догадайся.  

***

Не отводя взгляда от лица Уты, Йомо расстёгивает его ремень, затем пуговицу на чёрных джинсах, потом молнию. Ута не издаёт ни звука, но по тому, как он дышит и смотрит, ясно, что сопротивляться не планирует. Ренджи чуть приспускает его джинсы, высвобождает член из трусов и обхватывает ладонью. Едва заметно Ута на секунду прикрывает глаза, но быстро возвращает себе ровное выражение лица. Ренджи начинает двигать рукой, сначала просто изучая, как реагирует тело Уты на его прикосновения. Тот коротко облизывает губы, и больше мимика его ничем не выдаёт возбуждения. Вот упрямец. Йомо продолжает, не сводя с него глаз; он хочет застать тот момент, когда Ута перестанет упираться, сбросит защиту и позволит возбуждению накрыть его полностью. Ему необходимо увидеть это — проблеск подлинного, неподдельного Уты, миг в промежутке между переменой масок, истинное лицо Безликого, когда тот никого не изображает. Так что, как бы ни хотелось Ренджи посмотреть вниз, на член Уты, он не опускает взгляда. Чёрно-красные глаза затягивают его вглубь, в бесконечный тёмный космос в ограниченном пространстве, так что уже не понятно, кто кого гипнотизирует — вот Ренджи и попался снова, но ему не жаль. Пусть. Ута стоит, опустив руки, пока Йомо постепенно ускоряет темп. Он выглядит расслабленным и бесстрастным, но вдруг сглатывает, едва заметно качнувшись вперёд, и это то, чего Ренджи так ждал — неуловимых признаков того, что Уте приятно. Снова едет за окном поезд, но шум его слышится как сквозь подушку. Когда Ренджи выходил из дома сегодня, он и не предполагал, чем всё обернётся. Ещё одна галочка для Итори: дрочил Уте. Боже, как же хочется его поцеловать. Толкнуть к столешнице или к стене, а лучше — в постель, вжаться, впиться, соединиться, втягивать, втягивать, втягивать его нереальный запах, которым невозможно насытиться. Но это позже, потом. С чего он взял, что будет ещё возможность? Может, и нет, не важно. Но она будет, наверняка, Йомо горячо в это верит. Слишком много им ещё надо узнать друг о друге. Член в ладони Ренджи становится всё напряжённее, Ута на мгновение приоткрывает рот, чуть заметно хмурит брови, лицо его делается сосредоточенным, словно внутри себя он фокусируется на чём-то. Ренджи с трудом сдерживает собственное возбуждение, он не хочет провалиться в морок, не хочет отвлекаться сейчас, когда Ута в его руках — в прямом и переносном смысле. Он изучает его лицо — ну, давай же, мать твою, согласись, признай, смирись с тем, что тебе хорошо со мной — но Ута лишь плотнее сжимает губы и дышит носом. Кот хладнокровно наблюдает за ними со стула. Часы на стене непреклонно толкают стрелки вперёд. Во рту у Йомо скопились слова: Ты не «все подряд» Ты не «каждый, кто мне отсосал» Так много между нами Крови Боли Смерти Твоих ненадёжных улыбок Молчания на двоих Может, всё это глупо для такого, как ты. Плевать, это важно для меня. Но Ренджи не может высказать ничего из перечисленного; мысль изречённая есть ложь. Поэтому в подтверждение своих благих намерений он только мелко и быстро двигает рукой, стараясь не сбивать ритм. Он видит, что тело Уты вдруг натягивается, становится твёрже, что грудь его поднимается и опускается с усилием, а держать глаза открытыми — всё сложней. Ута снова подаётся корпусом вперёд, татуированные пальцы вцепляются Ренджи в бёдра, сжимают их, ища опору, и Йомо накрывает горячая волна удовольствия, когда он понимает — Ута уже не здесь, уже на грани, уже всем своим существом подошёл к обрыву. Ренджи не подозревал, что наблюдать это — такое наслаждение, он сам готов застонать. Ута измученно улыбается, взгляд чёрных глаз делается умоляющим и через мгновение теряется, рассыпается, растворяется в небытии — та самая секунда, в которую нет никого и ничего, кроме неопределимого, настоящего. Вселенная схлопывается и рождается вновь в момент, когда Ута кончает, забрызгав Ренджи рубашку и тяжело дыша. Он терпит ещё несколько скольжений, пока оргазм не переходит в боль, и сжимает руку Ренджи на своём члене, заставляя остановиться. Глубокий вдох. Один — один. Ута всё ещё смотрит ему в глаза, и Ренджи уже знает, что, не откладывая в долгий ящик, даже толком не придя в себя, тот попытается укрепить свои пошатнувшиеся позиции. Так и есть. — Если что, — чуть севшим голосом предупреждает Ута, натягивая трусы и застёгивая ширинку, — это не значит, что я согласен на твоё идиотское предложение. Ренджи усмехается. Ренджи готов смеяться в голос. — Да, я понял. Ладно, — отвечает он с улыбкой. — Что смешного? Йомо качает головой и, приперев Уту к столешнице, сливается с ним в одно целое. «Больше никуда не денешься», — говорит его хватка. Больше одного не оставлю. Я думал, ты знаешь, что делаешь, но, выходит, нет. Нихрена ты не знаешь, Ута, так что хватит выёбываться. Ренджи нюхает его шею. Чёрт возьми, лучшая шея в мире.  

***

      Наверное, Итори предвидела, что этим закончится. Наверное, сейчас она могла бы чокнуться бокалом со своим отражением в зеркале и довольно подмигнуть ему, если бы не время — четыре часа утра. Так что о своей победе она узнает позже, когда, проснувшись, накидает Йомо сообщений в духе «Ну, как прошло???».         Ренджи лежит на кровати и сквозь подступающий сон наблюдает за тем, как в полутьме обнажённый Ута курит в открытое окно. Фантастическое зрелище, и вместе с тем как будто совершенно закономерное. Словно они шли к этому с их первой встречи. Одновременно с сигаретным дымом рассеивается и всё, что случилось. Доказательств нет — укусы Уты затянулись и обесцветились, засосы, которые он так яростно оставлял на коже Йомо, побледнели и исчезли уже через минуту. Кот устроился в изножье и смотрит на Ренджи тем пренебрежительным взглядом, в котором, при желании, можно прочесть всё что угодно. Например: «Придумал, блять, с кем вляпаться в отношения». Или: «Даю вам месяц». Или даже: «Видал я у него любовников и получше тебя». Чёртовы коты, ничего у них святого. Ута стряхивает пепел в банку из-под кофе. — Я собираюсь вернуться в банду, — произносит он не оборачиваясь. Ну, разумеется. У этого умника в запасе вагон подтверждений тому, что на роль бойфренда он не годится. Известием Йомо не озадачен, даже не удивлён. Впрочем, Ута и не рассчитывает на удивление. Он добивается полного крушения всех иллюзий на его счёт, потому что только так у них может что-то получиться. Ренджи молчит, не сводя глаз с его голой задницы. Иллюзий и не осталось. Во всяком случае, сейчас, под утро, когда обессилевшее тело уходит в сон, а разум как будто обнуляется. Так что, повертев мысль в голове, он с присущей ему краткостью высказывается: — Понятно.  Ута усмехается и пристраивает окурок в и без того под завязку забитую банку. — И это всё? — А тебе нужно моё разрешение? — Нет, — он закрывает окно. — Думал, опять начнёшь воспитывать. — А чем я занимался всю ночь? Ута смеётся и, подойдя, ложится в кровать. — Смотрите-ка, Ренджи-кун умеет шутить. — Всё твоё влияние, — Йомо подтягивает Уту к себе и закрывает глаза. Тот не спорит и не выкручивается. Устал за сегодня. Нет никаких гарантий, что этот момент повторится — каждый раз ему придётся приручать его заново, но Ренджи готов. Тут есть ради чего постараться. Уже почти отключившись, Йомо слышит: — Мне, возможно, придётся исчезнуть. Можно подумать, это новость. Как будто раньше Ута этим не занимался — пропадал без следа и появлялся вновь, как чёрт из табакерки. Итори права: прятки — его любимая игра. — Хорошо, — сонно отвечает Йомо и совершенно искренне добавляет, — я всё равно тебя найду. Я знаю твой запах.   Почему-то эти слова действуют на Уту странным образом: он нащупывает руку Ренджи и переплетает его пальцы со своими.