В рюкзаке лаймовые диски и CD-жвачка

На его кровати сейчас лежат десятки вещей, ему принадлежавших. Одежда, среди которой любимая футболка. От неё пахнет его телом, его парфюмом, который смешался с дезодорантом. Его запах, так пьянящий голову. Сознание и правда плывет, когда Ран вжимается в эту хлопковую ткань, закрывая глаза и представляя его рядом. Через пару секунд физически ощущается тошнота, словно говорящая об этом обмане — никого рядом нет. Это всего лишь футболка. Тут же разбросаны CD-диски, на которых записана старая кантри-музыка. Раньше они были сложены в алфавитном порядке, но теперь этого порядка нет, хотя буквы в алфавите все на том же месте. Ран заслушал их до царапин на поверхности. Бесконечное кантри, которое он терпеть не может. Снова и снова, одни и те же песни, его самые любимые, которые слушались только в наушниках, чтобы не раздражать Рана. На одном из дисков даже нарисовано сердечко с восклицательными знаками — собрание песен Хэнка Уильямса, которые он нарезал самостоятельно и даже похвастался этим перед Раном, зная, что тот вряд ли оценит. Распечатанных фотографий тут не так уж и много, штук десять, не больше. Каждая с Раном. На них нет ни одного загиба, их хранили с особой бережностью. Вот они в парке аттракционов, вот они запускают небесный фонарик, вот на его день рождения Ран испачкал нос в торте. Несколько из них сделано в один день — на новый год, когда они ночью убежали смотреть салюты. На одной из фотографий Ран красуется в футболке с Берсерком, которую он подарил ему просто так. Потому что увидел в магазине и вспомнил о нём. Игральные карты, сильно потрепанные после долгих-долгих игр по вечерам на полу около этой самой кровати. Играли на всё — на деньги, на желание, на раздевание, на сладости. Дело было даже не в выигрыше. Занимал сам процесс — глупые шутки, споры о правилах, громкий смех и четкое объяснение возможного жульничества. Ран ненавидел проигрывать, но ради его довольного от выигрыша лица он мог и потерпеть. Одна начатая и несколько закрытых упаковок жевательной резинки со вкусом сахарного лайма. Тот самый вкус, который постоянно чувствовался на его губах. Временами казалось, что этот вкус въелся в эту нежную тонкую кожу губ, остался там навсегда. Ран опустил одну подушечку жвачки на язык. Это не вкус сахарного лайма, это вкус его поцелуев. Мышцы отказываются продолжать работать, и Ран обессилено опускается на пол. То, что он плачет, замечает лишь через пару минут, когда из-за всхлипов начинает не хватать воздуха. Слёзы почему-то всегда ощущаются тёплыми. Он не хочет чувствовать это тепло, пусть эти капли, стекающие по лицу, будут ледяными, застывают в падении. Пусть он замёрзнет до основания, пусть пальцы перестанут чувствовать, а ноги двигаться. Пусть он покроется ледяной корочкой и больше никогда не подойдёт к этой кровати. Не почувствует всё то, что вынужден чувствовать сейчас. Обидно до глубины души. Обидно настолько, что хочется вырвать волосы в припадке этой обиды. Но вместо этого он продолжает вытирать мокрое лицо длинными рукавами, на который после останутся белые разводы от солёных слёз. Остановить очередную истерику сложно, особенно когда не можешь позволить выплакаться вдоволь, чтобы опустошить себя от бьющих через край эмоций. Нужно быть тихим, нельзя подавать вида, что твои страдания настолько тебя душат. Встать получилось с трудом. Конечности трясутся, а в глазах пелена. Голова пульсирует болью, которая после разливается до кончиков ушей. Нужно сложить все вещи обратно в комод. Это последовательная уборка должна помочь успокоиться. Сначала одежда. Сбоку диски. Карты и фотографии к задней стенке, где их не видно. Нужно выйти из комнаты. Собрать остатки последних сил, сделать лицо каменным и безразличным. Внизу готов ужин, и Ран обязан на нём присутствовать, как и подобает примерному сыну. Прежде зайти в ванную комнату. Окатить лицо настолько холодной водой, насколько холодной только она может быть. Она должна убрать следы слёз и опухших от них глаз. Кончики пальцев уже готовы посинеть, а лицо только-только приняло свой обычный вид. Но в глазах всё ещё бесконечное отчаяние, которое смыть не получается. Мать только села за стол, а значит он успел прийти до того момента, как ему выскажут замечание об опоздании. Ему не обязательно есть тихо. Ему не запрещали говорить. Но Ран старается сохранить максимальную тишину, чтобы не привлечь внимание к себе — в его намерениях обратиться к совсем другой, куда более важной теме. — Ты не обращалась в полицию? Взгляд матери сложно охарактеризовать просто тяжёлым. Нет, это было бы слишком простое определение. В её глазах было куда больше. Разочарование. Раздражение. Отвращение? Не исключено. — Зачем мне туда обращаться? — голос едкий и резкий. Разрушающий последние ниточки семейных отношений, как бы иронично это не звучало сейчас. Ран усмехнуться себе не позволил. — Его нет уже две недели, — нужно стараться держаться. Голос так и норовит сорваться. Выдать себя с потрохами. — Он ушёл сам. Если захочет, сам и вернётся. — С ним могло что-то случиться. Он мог потеряться, или его могли похитить, — Ран оборвал свою фразу. Дальше говорить слишком тревожно, а ему ещё нужно досидеть до конца ужина. — Захочет — вернётся, — ни единой эмоции сочувствия. А отвращение всё-таки есть. — Его никто не выгонял. «Но никто и не попытался остановить», — пронеслось в голове Рана, вслед за многократными обвинениями матери и отца во всей ситуации. После ужина наконец-то получается выйти из дома. Заветные два часа, которые Ран мог потратить на прогулку. Даже сейчас ему уделилось больше внимания. Запрет на прогулки больше двух часов. Слежка за его времяпровождением, пока на его пропажу всем плевать. Пусть подавятся своим вниманием. Прогулки длинные, изматывающие и уничтожающие. Хождения по новым дорогам и проверка старых мест. За эти две недели ему так и не удалось найти хоть какие-то следы его присутствия в их укромных частях города. Вместе с ним будто пропал и весь остальной город. А может пропал и сам Ран. Но вот он, посреди очередной оживленной улицы, думает, куда ему пойти на этот раз. Искать там, где ещё не был? А есть ли смысл? Кроме очередного разочарования ничего не обнаружит. Без последующих размышлений было принято решение сесть в проезжающий автобус. Ран прекрасно знает, куда он едет. Конечная остановка, полкилометра пешком, два поворота направо. Место, где он пообещал защищать его до последнего. Обещание, которое он старался выполнить изо всех сил, но так и не смог. Когда вечером первого дня пропажи Ран понял, что абонент так и не станет доступным, начался один из самых сложных для него периодов. Время, когда он убивал себя мыслью, что обязан был уйти вместе с ним. Был обязан проснуться, когда тот ушёл. Был обязан знать, почему он не позвал его с собой. То самое место. Ничего особенного, просто скамеечка в парке. Обычно не задумываешься о том, как много ты бы мог отдать ради того, чтобы сейчас увидеть на этой чёртовой скамейке нужного человека. Не просто нужного. Необходимого. В руках телефон. Смысла сейчас в нём особого нет — общаться с кем-либо не хочется. А тот, чьего общения жаждешь невыносимо — недоступен. Но напечатать сообщение можно. Можно и отправить. Трясущимися пальцами, боясь и больше всего надеясь увидеть отметку «онлайн». Можно было бы и написать что-то новое, но зачем, если можно написать всё то, что он писал из раза в раз? «если увидишь это сообщение, прошу, ответь. ты же знаешь, что я готов быть рядом. я блять хочу быть рядом, мне плевать где ты. просто напиши. возьми свой ебучий телефон в руки и напиши. я переживаю за тебя. рин, прошу тебя» Сообщение никогда не доходит. Как бы сильно Ран не надеялся на это.