В рюкзаке лаймовые диски и CD-жвачка

Овощи на ужин сегодня особенно гадкие. Слишком мало соли и много мягких разварившихся кусочков, которые мерзко превращаются в пюре, как только касаются языка. Ран ест в своей комнате — редкое явление за последнее время. Его матери нет дома, оттого есть возможность чуть нарушить строгие, недавно появившиеся правила. Ужинать в комнате всё также одиноко, как и в общей столовой. Там Ран видит людей, которые стараются не замечать его. Родители, в чьих глазах нет ни капли сострадания или участия. К чужому ребёнку с улицы они испытывали бы куда больше положительных или нейтральных эмоций. Ран — бесконечное отрицательное. Ран представляет себя под плотным куполом, где рядом сидящие люди не смогут до него дотронуться ни физически, ни морально. В комнате атмосфера совсем другая. Здесь пусто, тихо и мрачно. Здесь чувствуется, что недостаёт главного элемента. Эта комната — словно фильм, от которого отсекли половину. Ран старается смотреть только прямо, в окно, чтобы случайно не поймать взглядом какую-то вещь, которая навеет на него воспоминания. Глупое ограничение, которое не помогает. Он может находится в пустом черном пространстве, но в мыслях всё равно будут одни и те же сцены. Есть хорошие воспоминания. Их много и думать о них приятно. Но перебирание их в голове неизбежно приводит к концу, дальше которого воспоминаний нет. Лишь бесконечное саморазрушение и злость на себя и весь мир. Но даже конец имеет своё начало, которое было прекрасным. Сложно сказать, когда именно началось то, что сейчас Ран называет худшим периодом своей жизни. Пожалуй, если ограничивать его рамками, то началом окажется утро семнадцать дней назад. Оно началось, как и все остальные. Наверное, глупо обвинять себя в том, в чём ты не виноват. Вернее, да, ты послужил тому, чтобы это произошло, но ведь предугадать последствия было невозможно. Ран вновь и вновь прокручивал тот день в своей голове. Вновь и вновь, пока не доводил себя до состояния абсолютной апатии. Наиприятнейшее в любом школьном дне — перемены, когда на открытом дворике можно было встретить Риндо. Уставшего после очередного урока математики, которую он так не любит. Жующего какой-то перекус, купленный в столовой и ожидающий Рана. Он всегда сидел один, на одном и том же месте — ступеньки в тени растущих рядом кустов. К нему никогда никто не подсаживался, потому что приятельских отношений у него в общем-то ни с кем не было. Впрочем, никакой печали это не доставляло, ведь они с преогромным удовольствием обедали вдвоём. Риндо рассказывает обо всем, что есть в его голове. О глупых задачах, о несмешных и смешных шутках одноклассников, о вкусе еды в столовой, о погоде, о своем настроении, о своих планах на вечер, в которых Ран — обязательное условие. Ран часто кивает и комментирует все фразы брата. Часто смотрит в его чистые глаза, часто касается его плеча и бёдер, часто поправляет его растрепавшиеся от ветра мягкие волосы. Часто сдерживает себя, чтобы не наклониться и не коснуться губами его раскрасневшихся от прохладного ветра щёк. Часто непроизвольно придвигается ближе. Часто подаёт понадобившиеся ему мелочи, чтобы коснуться руки. Часто думает о вечере, когда они наконец-то смогут спокойно проводить время вдвоем, не волнуясь об окружении. — Я сегодня заканчиваю на урок позже тебя, — говорит Риндо, без всякого удовольствия оглядываясь на учебник истории. — Подождёшь? Не хочу ехать один домой. — Ещё спрашивает, — усмехается Ран и в очередной раз тревожит укладку брата. — Подождал бы и без просьбы. Риндо довольно улыбается — в ответе старшего он не сомневался, но слышать подобные фразы всегда приятно. Сколько бы Ран не строил из себя крутого парня, с ним он размякал за секунды. Уроки идут медленно и скучно. Учителя говорят размеренно и неинтересно. В голове крутятся сотни мыслей на любые темы, кроме самого урока. Ран думает о том, что вечером нужно будет устроить пробежку. О том, что со вчерашнего дня осталась пачка кислого мармелада Риндо, которую можно будет по-тихому приватизировать. О том, что сегодня придется прибираться в комнате. О Риндо, который заказал новый диск с кантри и сегодня обязательно расскажет о нём все. О том, что он сможет пересилить себя и послушает вместе с братом все эти кошмарные песни. О том, как Риндо будет скрывать свою счастливую улыбку из-за этого. О том, как он будет шутить над ним, а потом поцелует. О том, как на губах снова будет вкус сахарного лайма. Ран встряхивает голову и пытается вернуться мыслями к японскому. Оставшиеся два урока наконец-то заканчиваются, оставляя позади весь учебный день. Единственное, что сегодня ещё будет напоминать об учёбе — домашка, которую Ран как всегда сделает лишь наполовину. С остальным разберётся на месте. Дальше нужно лишь подождать Риндо на тех самых ступеньках. Ран выходит на задний дворик, когда уже прозвенел звонок и вокруг нет ни души. Тишина, обычно не свойственная школе, но очень приятная для мозговой активности. Размеренные шаги Рана прерываются неожиданным смехом и прыжком на спину. Звонкий смех, который он узнает из тысячи, приятно разливается по ушам, чего не скажешь о теле, которое протестует против взвалившегося на него веса. Но тяжесть забывается, когда тёплое дыхание касается шеи, а через мгновение кожа чувствует мягкое прикосновение носа и губ. Не позволяя расслабиться, Риндо чуть прикусывает светлую кожу и спрыгивает на землю. Развеселившийся взгляд проходится вокруг. — Ты ведь должен быть на истории, — протягивает Ран, прищуривая глаза. — Должен, — кивает Риндо, беззаботно покачиваясь на носках школьной обуви. — Но я подумал, что хочу уйти пораньше. Сможем даже пешком пройтись до дома, погулять. — Потом опять напишут замечание из-за того что ты прогуливаешь, — Ран и сам был не против того, чтобы у них появился лишний час, который они могут потратить друг на друга. Но репутация брата в школе и так заметно хромала, так что новые прогулы могли убить её окончательно. — Одним замечанием больше, одним меньше. Я ведь всего лишь один урок пропущу, так что не страшно, — в глазах сияют озорные огоньки. Меньше всего хочется, чтобы они потухли, оттого Рана пробивает улыбка. — Ран, это исто-ория. Скука смертная. Заставлять меня возвращаться это издевательство. — Я не заставляю, просто предупреждаю, — произносит Ран и видит, как взгляд напротив становится все счастливее. — Но на следующей неделе придётся походить на все уроки, иначе точно всё это до добра не доведёт, и так две недели назад родителям звонили. — Я помню, помню, — Риндо страдальчески закатывает глаза, вспоминая скандал, которые устроили родители из-за его проблем в школе. Мало того, что с оценками беда, так ещё и прогулов больше, чем посещённых уроков. — Извини, я постараюсь потом сходить на все. — Если не пропустишь ни одного, учителя будут в шоке, — Ран смеётся и смотрит на брата, эмоции которого изменяются в зависимости от его слов. Видя, что Ран в хорошем расположении духа, Риндо полностью успокаивается. — Так ты хотел прогуляться? — Подожди, — Риндо несколько секунд мнётся на месте, сверля глазами асфальт под ногами. — Я хотел кое-что попросить. — Что такое? — Слушай, — Риндо всё-таки поднимает голову, и теперь Ран может разглядеть в его глазах разбушевавшиеся бывшие огоньки, которые теперь превратились в яркий игривый костёр. — Можешь поцеловать меня? — Мы же в школе, Рин. — Я знаю, просто... — по лицу видно, что он планировал это как минимум последние несколько уроков, а потому после первого противоречия сдаваться он не стал. — Окна на этот дворик не выходят, а все люди сейчас на уроках. Мы тут совсем-совсем одни, поэтому было бы очень классно, если бы... — Я тебя понял, — на лице Рана вновь появляется улыбка. Риндо никогда не видел никаких пределов и преград, и не видит их сейчас. Рану нравится это — его осторожная бесшабашность, живущая где-то внутри него. — Один поцелуй и мы идём домой, договорились? Риндо весело кивает. Он уже представляет, как по пути затащит Рана в кафе-мороженое, в котором брат не сможет ему отказать и на свои карманные деньги купит ему самый вкусный шоколадный рожок с цветной посыпкой. Как они остановятся в парке, где можно взять в аренду скейты. Как они зайдут в магазин, конечно по его инициативе, и купят новый DVD-диск с паршивым ужастиком. Как дома они обязательно посмотрят этот фильм, но лишь после того, как Риндо расскажет брату о новой покупке в лице собрания песен Пэтси Клайн. В голове уже играет Walkin' After Midnight, которая записана на новом диске первой, а к губам вдруг прикасаются другие, влажные и улыбающиеся. В мыслях всё ещё разливается уверенный женский голос, поющий о любви, но сознание постепенно отключается, утопая в тактильных ощущениях. На пояснице сильные руки, сжимающие тело точно под строчку Well, that's just my way of sayin' I love you, но Риндо подаётся вперёд лишь на словах Searchin' for you, чтобы чуток поддразнить брата, который уже и сам успел пропасть в поцелуе. Ран знает, что к таким вещам слабы они оба, оттого даже не пытается сдерживать свои чувства, которые заставляют прижиматься к губам сахарного лайма и забывать рядом с ними обо всём. Заставляют каждый раз думать о том, как сильно он хочет быть рядом с ним. Заставляют переворачиваться всё внутри и улыбаться в поцелуй. Ран знает, что брат чувствует тоже самое. Риндо отстраняется, по его головному проигрывателю на строчке Somewhere a-walkin' after midnight searchin' for me. Вжимается лбом в шею Рана, кожа которой стала горячей и оттого ещё более приятной. Чувствует аромат его тела и его парфюма с цветочными нотами. Хочется потеряться в нём. Хочется остановить момент. И момент останавливается. Время застывает в одной фразе. Вернее, именно на этом моменте воспоминание становится тяжёлым настолько, что каждой секунде приходится прикладывать огромные силы, чтобы сменить друг друга. Риндо, кажется, перестаёт дышать. Лишь иногда появляются рваные холодные выдохи, которые касаются шеи брата. Не хватает сил, чтобы отойти. Не хватает сил, чтобы поднять голову. — Хайтани Риндо. Такие голоса никогда не говорят что-то хорошее. Такими голосами выносят приговоры, такими голосами делают выговоры, такими голосами увольняют. Мужской, строгий. Даже сквозь строгость обусловленную сводом правил из него сочится личное отвращение. Сильнейшее. Такое, что становится противно от самого себя. — Повернитесь ко мне. Мышцы яро протестуют, но здравый смысл заставляет выпрямиться. Посмотреть на брата. Риндо знает этот взгляд. Зрачки сужены, а глаза словно заняты рассматриванием возможных выходов из ситуации. Риндо их не видит. Единственное, что ему хочется сейчас, чтобы все вокруг исчезло, растворилось и потерялось. Остался только Ран, который может его защитить, потому что делал это всегда. Оправдывал перед родителями, объяснялся вместе с ним с учителями, остерегал от иных бед. Но в этот раз что-то идёт совсем не так, и Риндо это чувствует. Учитель истории стоит неподвижно, руки на груди скрещены. Смотрит только на Риндо, словно он здесь самая главная и самая большая проблема. Младший Хайтани, который мешает репутации школы и успеваемости брата. Младший Хайтани, который мешает дышать невзлюбившим его учителям. — Прежде, чем я что-то скажу, у Вас есть право объясниться, хоть я и думаю, что это невозможно, — голос врезается в барабанные перепонки. Напускная вежливость, которая бы пропала, не будь этот человек связан правилами поведения. — Я думаю, что у нас есть возможность объяснить эту ситуацию... — вдруг начинает Ран, хоть и сам не знает, что он собирается объяснять. Но его попытки быстро прекращают. — Я спрашивал не Вас, Ран, — отрезает учитель, переводя взгляд на Риндо, в лице которого открыто читается абсолютное смятение. — Я не знаю, что сказать, — шепчет младший почти беззвучно. В голове возникает мысль схватить Рана за руку и рвануть отсюда что есть мочи. Только ноги не двигаются, да и смысла в этом побеге не будет. Станет только хуже. — Мне было очень интересно, насколько много в Вас наглости, чтобы в очередной раз уйти с моего урока, учитывая ,что вы не были на пяти предыдущих. Но теперь меня волнует куда более важная тема. И её мы обсудим в кабинете директора, куда я вас двоих приглашаю. Начнём разговор, когда дождёмся ваших родителей. Закончив фразу, учитель разворачивается и собирается направиться обратно в школьное здание. Там он наверняка отменит урок, а затем зайдёт к директору, которому в подробностях расскажет о новой, превышающей другие, поистине отвратительной провинности сбежавшего с урока младшего Хайтани. О его старшем брате, который также является прямым участником этого извращенного уродства. — Сэнсэй, постойте, пожалуйста, — Ран делает несколько шагов вперёд, заставляя учителя обернуться. — Возникло недопонимание, потому не стоит тревожить родителей. Мы сходим к директору, но остальное вовсе не обязательно. Он вновь закрывает за своей спиной младшего. Делает это уже неосознанно. Привычка, которая вырабатывалась долгие годы. Самому страшно до трясущихся кончиков пальцев, но нужно до последнего стараться сохранить брата в безопасности. — Недопонимание? Ран, не нужно усугублять и так безвыходную ситуацию ещё и своим притворством. Или вы мне хотите сказать, что не... — учитель прокашливается, пересиливая себя. Ему мерзко даже произносить подобное. — не целовали своего родного брата? —Я не отрицаю этого, — остатки уверенности в голосе безнадежно пропадают. Эти попытки оправдания и правда выглядят жалко, но Ран пытается выдавить из них максимум. — Я лишь прошу не сообщать об этом родителям. Можете дать любое наказание... — Не Вы здесь устанавливаете правила, Хайтани-кун, — учитель обрывает на полуслове. Ему не будет перечить развратный мальчишка, защищающий своего кошмарного братца и эту содомию. — Через пять минут вы должны быть у директора. Кабинет директора неприветливый. Здесь есть большой рабочий стол, который как бы говорит о том, что с человеком, сидящим за ним, спорить нельзя. Здесь есть высокие книжные стеллажи, выверено заставленные книгами. Здесь есть неудобные стулья, на которых сидят провинившиеся ученики. Сейчас эти стулья заняты. Риндо смотрит на паркет под ногами, почти не моргая. Учитель истории отлучился по своим делам, теперь они наедине с директором. Тот монотонно перебирает документы на своем столе и временами шуршит по бумаге перьевой ручкой. Младший сосредоточен на этих звуках, потому что отвлекаясь от них, он попадает в пучину паники в своей голове. Документ-подпись-папка-ящик, документ-подпись-папка-ящик, документ-подпись-папка-ящик. Последовательность прекращается, когда всё это перебивает звук откатывающихся колёсиков кресла, а затем тяжелая тишина. — Скажу прямо, эта новость одна из самых неприятных за последнее время, — начинает директор. Слова впитываются в стены его кабинета, но упорно не попадают по Риндо. Он всё ещё старается отгородиться. — Ран, в Вас я особенно разочарован. Вы показывали себя прилежным учеником, хорошим человеком. И что я вижу теперь? — Я всё ещё тот, кем был и все года до этого, — сухо отвечает Ран, не смотря на своего собеседника. Ему сложно справиться с осознанием, что они попали в такую ситуацию. Уже несколько лет он прикладывал огромные усилия, чтобы они жили в комфортной среде и не испытывали давления с чужой стороны. Столько усилий, чтобы Риндо и близко не ощутил возможные последствия. И что он видит теперь? — То, какой я человек и какой я ученик, никак не связано с моей личной жизнью. — Наша школа занята не только передачей нашим ученикам знаний, — тон становится строже. Специальный голос для строгих выговоров и зачитывания уставов. — Мы воспитываем в учениках дисциплину, нравственность, честность. Те качества, которые сделают из несмышленого подростка прекрасного члена общества. А нарушение норм морали — это прямое оскорбление не только политики нашего учебного заведения, но и меня лично. Я крайне недоволен, что мне вообще пришлось столкнуться с подобного рода проблемой. Я сталкивался со многим: алкоголь, курение, хулиганство. Через это проходит множество учеников старшей школы. Но ваш случай — это аморальное отвратительное обстоятельство. — Это всё неправильно, — шепчет Риндо, так, что его слышит лишь сидящий рядом Ран. — Это всё неправильно. Рану хочется взять младшего за руку, показать, что он всё ещё рядом, всё ещё с ним. Что не стоит так переживать, потому что вместе они смогут пережить всё что угодно. Он всё ещё здесь и он готов быть с ним до конца. Но это действие лишь усугубит ситуацию, которая и так не блещет хорошими выходами из неё. Ран сидит с сложенными в замке руками и жалеет об этом каждой клеточкой своего тела. Родители появляются раньше, чем через полчаса. Их вид вряд ли может быть описан словами. Первая мысль — Риндо что-то натворил, у Риндо вновь проблемы с учёбой. Ран? Наверняка пытался его выгородить, а в результате оказался здесь же. Они слушают директора с каменными лицами, в которых постепенно начинается проявляться какое-то кошмарно едкое чувство. Разочарование в своих детях. Глубинное понимание, что все их труды были напрасны, потому что ничего хорошего из этих сыновей не получилось. В них нет грусти. Сочувствия. В глазах отца — злоба. В глазах матери — отвращение. — Мне было сложно вынести верные ограничения против ваших детей, поэтому ситуация...прежде такого не случалось, — директор бросает на братьев короткий взгляд, по которому ясно — он не думал ни секунды над своим решением. — Ран показывал хорошие успехи в учёбе, кроме того, я учитываю тот факт, что он в выпускном классе. Я не хочу создавать ему большие проблемы с окончанием класса, хоть я бы и мог это сделать. Следующий месяц он будет ходить на дополнительные занятия, а также заниматься добровольной помощью школе. Совсем иная ситуация с вашим младшим сыном... Риндо устало закрывает глаза. Каждый день школы был бесконечным мучением. Один на уроках, ни друзей, ни просто хороших знакомых. Учителя, вечно сравнивающие его результаты с лучшими результатами брата. С каждым новым сравнением результаты Риндо падают, как бы сильно он не старался. Но сейчас он просто не может держаться. Он устал. Он хочет домой. Он хочет, чтоб Ран обнял его, тепло и крепко-крепко. — Огромное, я бы даже сказал, нестерпимо огромное количество пропусков, ужасные отметки, жалобы на поведение от учителей... Я бы хотел найти иной вариант, но я его не вижу. Риндо будет исключен из школы на основании всех вышесказанных факторов. Родители даже не пытаются хоть как-то спасти ситуацию. Молча кивают и тут же поднимаются с мест. Им незачем спорить с директором, ведь на его месте они поступили бы точно так же. Поездка в машине проходит в полной тишине. Мать закуривает в салоне, хотя обычно не позволяет себе подобного. Отец крепко сжимает руль, явно сдерживая себя, чтобы не начать разговор прямо здесь. На заднем сидении братья сидят по разные стороны. Расстояние в полметра кажется непреодолимой пропастью. Хочется пожертвовать собой, чтобы преодолеть её, но у них ещё будет возможность переговорить вне родительского надзора. За порогом дома тишина вдруг пропадает. Родители просят братьев выйти к ним в гостиную, где будет разговор. Что-то внутри Рана говорит ему, что говорить не о чем. Когда-то они и сами проходили долгий и тяжёлый период принятия всего того, что происходит у них в головах. Сами ругали себя и пытались убедить, что не стоит признаваться в своих чувствах, потому что это неправильно. Риндо даже через несколько месяцев после начала «отношений» не отпускал мысль, что это временное чувство, которое обязательно бы прошло. Но вот прошло несколько лет, а сердце всё также располагало лишь к одному человеку. Мать садится в кресло с видом, будто вокруг вовсе не её семья, а чужие люди, на встрече с которыми она обязана присутствовать. Именно обязана, потому что добровольным желанием близко не пахнет. Закинув ногу на ногу, она вставляет очередную сигарету в длинный мундштук, вновь без каких-либо замечаний со стороны своего мужа, и откидывает голову назад. Её статус матери заставляет её сказать хоть что-то. — У меня нет никого желания с вами разговаривать, — без утайки выдаёт она, выпуская изо рта незаметный сигаретный дым. — Вы два взрослых человека. Почти закончили школу. Ран всматривается в отстраненные глаза матери, пытаясь понять, к чему она клонит. То же делает и отец, который ждёт, когда слово перейдёт ему. — Когда мне не нравится кто-то из моего окружения, я стараюсь с ним не контактировать. Делаю вид, что его не существует. Я ведь могу применить тот же подход к вам? Сейчас вы мне очень не нравитесь, — она стряхивает пепел на журнальный столик, не заботясь об отсутствии на нём пепельницы. — Жаль только то, что мы живём в одном доме. — Мне жаль, что я живу в доме с двумя мерзавцами, которые плевать хотели не только на рамки всякого разумного, но и на уважение к своим родителям, — наконец срывается отец, и спокойная речь матери прерывается мужским криком. Он куда более эмоционален. Стоит на ногах, жестикулирует, всячески пытается показать своё недовольство. — Вы выкидывали много глупостей, но эта превысила всякие границы. Всё последующее ругательство сливается воедино. Бесконечный поток слов и фраз, сыплющийся сверху подобно кислотному дождю. Разъедает эти семейные отношения окончательно. Мать в самой комфортной для неё позиции — молчание и соглашательство со всеми тезисами отца о патологиях, болезнях, извращенстве, мерзости, отвратности и непростительности. Она молча кивает, когда он называет их «неблагодарными отродьями». Молча кивает, когда он говорит том, что больше не хочет считать их своими сыновьями. Молча кивает, когда он называет Риндо «грязным пятном на родословной их семьи». Она лишь согласно наблюдает, когда после попытки Рана хоть что-то сказать в их защиту, отец оставляет на нём громкую сильную пощёчину, от которой остаётся яркий красный след, который наверняка превратится в синяк. Удар за хамство. Попытки Риндо вступиться за брата также не находят успеха — вторая пощёчина достаётся ему, куда более сильная и болезненная. Только вот реагирует на неё отстрее Ран, не переносящий таких действий в сторону человека, которого он готов защищать до последнего издыхания. Неясно, сколько длятся пререкания. Громкие защитные фразы Рана. Попытки Риндо вставить хоть слово, каждый раз проваливающиеся и теряющиеся в ссоре старшего брата с отца; мать лишь тихо улыбается, одними губами произнося «жалкое зрелище». Именно она заканчивает этот скандал прежде, чем кто-то из мужчин разобьёт другому голову. Встаёт, крутя мундштук в тонких пальцах, и уходит в сторону другой комнаты. — Некоторые люди недостойны того, чтобы тратить на них время. Она уходит. За ней и отец, оставляющий сыновей позади. Рана, раскрасневшегося после слишком громкой сцены, в глазах которого мерцают так и не скатившиеся слёзы бессилия. Риндо, названного «ошибкой семьи» и уже полностью потерявшегося в голосах людей вокруг. Не в силах больше держать себя в руках, Ран уходит в их комнату в сопровождении своего тяжёлого сбившегося дыхания. Риндо, водимый последними остатками разума, плетётся на кухню, берёт лёд из холодильника и возвращается к ушедшему брату. Ран сидит на полу, недалеко от кровати младшего. Не концентрируя ни на чём взгляд, пусто смотрит вперёд, положив руки на согнутые колени. Риндо не нарушает это густое безмолвие, а лишь осторожно опускается рядом, прикладывая добытый лёд к щеке брата. Старший устало закрывает глаза, сосредотачиваясь на холоде, пропитывающем кожу. Чувствует, как скатываются две те самые слезинки, так и не упавшие перед взглядом отца. Он не хочет выглядеть поверженным перед братом. Не хочет, но может себе это позволить. У Риндо болезненно сжимаются все внутренности. Самому кошмарно хочется разрыдаться, но все слёзы куда-то пропали. Они сидят так несколько минут, пока Ран наконец не открывает глаза. — Риндо, — ласковым шепотом произносит он. — Тебе ведь сегодня новый диск пришёл. Давай послушаем. В глазах младшего что-то, что можно было бы назвать влюблённой благодарностью. Он, не произнося ни слова, достаёт из потрёпанного школьного рюкзака новую блестящую коробочку с улыбающейся Пэтси Клайн на красной обложке альбома That's My Desire и вставляет диск в любимый проигрыватель, садясь на пол перед ним.

I love you so much, it hurts me And there's nothin' I can do I want to hold you my dear, forever and ever I love you so much, it hurts me so

Риндо чувствует, как на его плечо осторожно опускается голова Рана, а руки нежно обнимают талию. Старший сидит, прижавшись к спине брата весь оставшийся альбом, слушая уже знакомый голос Пэтси и вдыхая запах рубашки Рина. Всё, что было серьёзно охраняемо внутри него, самое важное и самое ценное, растоптали и полили помоями, назвав это уродством. Не получилось выйти из этого, не испачкавшись. Ему остаётся найти пристанище рядом с другим, ещё сильнее обезображенным и оскорбленным человеком, который даже в таком состоянии может подарить ему спокойствие. Нестабильное, шатающееся, но безмерно значимое. Ран думал, что и сам может подарить младшему хотя бы временный покой. Но, видимо, не смог. Слухи по школе разнеслись в течение следующего дня. После чего ученики, не решающиеся вступить в открытый конфликт со старшим Хайтани, довольствовались возможностью бросать в дорогу младшему новые, куда более задевающие, но всё ещё нисколько не смешные комментарии — братская подстилка, братодрочер и совсем незамысловатое педик. Ран старался отгородить брата от всего мира. Но получилось отгородить только от себя. Следующим утром Риндо просто не оказалось ни дома, ни в школе, ни где бы то ни было ещё. Прошло две недели, а его всё ещё нет. Ран всё ещё один. Ест разваренные овощи и уже не видит смысла идти встречать только вошедшего в дом отца. Также как и не видит смысла пытаться исправить резко скатившиеся оценки или пытаться восстановить былую репутацию перед учителями. Какая разница, если сейчас, когда он пойдёт на очередную прогулку, он не сможет найти человека, ради которого старался все эти годы.