Процессы гниения

      Муто — ледяные карие глаза, уродливые сине-красные полоски шрамов на теле. Выглядит он жутко постоянно — бледный, всклокоченный, под обоими глазами тёмно-багровые круги синяков.       А Санзу смотрит, смотрит, тлеет, жалеет и всего ему мало — мира, сентября, Муто.       Муто — конец очередного концлагерного сентября, такой же, как и всегда. Муто — эскалатор в одном из больших торговых центров Токио. Движущаяся лестница длиной в двадцать футов. Вы стоите на месте, а она несёт вас вперёд. Можете не стоять — можете бежать, и всё равно не почувствуете, что двигаетесь быстрее движущегося полотна. В конце обычно мигает красным табличка: «Замедлите шаг!», так как невозможно удержать равновесие, ступая на неподвижный пол.       Муто — красные от натёкшей крови глаза, которыми Харучиë часто смотрит на своё отражение в зеркальной дверце шкафа примерно с секунду, прежде чем открывает дверцу и достаëт дешёвый антисептик «Индерал» и предусмотрительно припрятанные за бутылками шампуня таблетки. Молли — наркотик для не в меру ебливых и восторженных студентиков, думает он, и вертит синюшным опухшим языком розовую таблетку, обещающую два часа синтетического счастья. Когда-нибудь это его погубит. Слетит с движущегося полотна вниз головой и больше не поднимется. Рано или поздно все падают ничком, а он пока держится, пусть и жрет колёса, как двинутый рэйвер.       Ведь у него Мучо есть, Мучо говорил когда-то, что его любит; правда, звучало это все с каждым разом более и более лживо. Санзу лишний раз подойти к нему не может, он же вечно окружен этими придурками в одинаковой форме. Муто как-то заторможенно вспоминает, что вообще-то обещал Майки следить за Санзу. И он только небрежно одëргивает одного из одинаковых парней из своего окружения, когда тот выворачивает руку Харучиë, и все смотрит этим своим блядски спокойным взглядом, провоцируя, подчеркивая. Упрямое «что, блять, с тобой не так?»       Санзу шипит на него в коридоре, зло кричит в размягченный воздух тройным эхом. Муто не боится, а Санзу хочет придушить эту тварь, этого предателя. Не годного ни на что.       А остальных Санзу уже убил; вдвоем они друг у друга остались.       — Харучиë.       Имя по-хозяйски лежит на языке Ясухиро. Многие и «нет» порой выдавить не могут, пока организм их погибает под тяжёлыми ударами. Под пальцами Санзу, по большому счёту, гибнет всё живое. Он как чума, как библейский всадник апокалипсиса, возродившаяся проказа.       «Ты мне ничего не сделаешь». Мучо идиот полный, дурак этот ебаный, в нем уверен намного больше, чем он в себе сам.       И они оба знают, что Поднебесье отстойный такой предлог. Поднебесье, ржавая свалка из прошлого, хохотала замогильными птичьими голосами и разбрасывала в неокрепших умах детских, заполненных выбирающимися наружу чудовищами, что разбегались, прятались, полосовали осколками стекла по коже и не позволяли, никогда не позволяли себя отыскать.       Санзу по локти и выше в крови чужой выпачкан. Мокрыми скалящимися зубами или зажатыми в пальцах бритвенно-острыми лезвиями ножей, пускает не существующую, но всё равно багровую кровь, амарантовую страсть.       Ясухиро слишком просто говорит, что любит его.       Муто — самый страшный бэд-трип. Мозг изнутри сжимает похлеще, чем тисками. Муто — срывающийся плач и бесполезные мольбы, которые раздражают не только слух, но и нервную систему. Мучо опять говорит, что любит его, а Санзу верит, верит и смеëтся в небо, вмазывается от самого себя, почти плачет.       Он называет предателем Мучо и предаëт сам.       Проще было, когда они целовались, покрытые кровью и своей, и чужой, целовались до боли в губах и голове. Поцелуй до кислотных бассейнов в желудке. Игра эта похожа на пролог одного из хорроров Кинга — на шее расцветает не живой аметист — мертвые сухие лепестки ирисов, за которые не ухватишься, не прикоснëшься.       Муто — безжизненная окровавленная тряпка, кусок мяса; слишком тяжëлый по сравнению с другими, с крошечными зрачками в мертвых глазах.       Санзу кричит, будто дикий зверь мечется. Рыдает в голос, мажется не от колес, а от себя. Галлюцинации отпускают некстати — бога нет, он ушел от него. Санзу думает, появлялся ли он вообще.       Голову ему кирпичом размозжить хочется; только он все равно мëртв.       Хочется сделать больно, хочется оживить эту тварь, чтобы снова убить. Он сам убил что-то всепоглощающее, Муто медленно превращается в центр белоснежного, амарантового, оранжевого, как неестественная кровь, мира. Происходящее вокруг кажется нереальным. В реальной жизни уши не заполняет вечный высокотональный писк.       Жаль только, что нельзя раскроить ему череп за то, что сдох и оставил его одного.