Проклятье

      Сколько прошло времени Иван не знал. Солнце уже клонилось к закату, когда в себя пришёл. Бок болел пропоротый, пика сломалась и неровным краем торчала вверх. Попробовал сам обломок вытянуть, да от боли не смог, кровь запеклась вокруг раны. Огляделся, понял, что яма глубокая, как из неё выбраться ума не прикладывал. Края ямы рыхлые, не ухватиться, ни выкопать ступени. Злые слезы к горлу подступили. Что теперь делать? Как здесь не сгинуть? От голода живот свело. С утра росинки маковой не ел ещё, да и всё это время питались они с Васькой чем придётся. Из ямы край вечернего неба виден и ветви с золотыми листами высоко над землёй. Хотел крикнуть, но сил не осталось, только хрип какой-то вышел. От этой попытки бок потревожил только. Двигаться больно. Когда падал ещё и руку правую ударил, кожу на пальцах ободрал. Полежал он на дне ямы, да все-таки решил подняться. Ежели не трогать рану, можно хоть что-то сделать. Тут сверху шорох послышался, Иван подобрался весь и повторил попытку на помощь позвать. Уже крикнуть собрался, да опередил его кто-то. Из тонких веток ивовых сплетённых меж собой нечто подобно верёвке скинул. Тут увидел Иван лицо Васи над ним. Тот у самого края лёг и его позвал.       — Ваня, жив ты там?!       — Да, живой. Вот, потрепала меня жизнь, — голос хриплый, как чужой, без воды губы и рот высохли совсем.       — Ухватиться сможешь-то? Я крепкую верёвку связал, дедушка меня учил, — Васька с гордостью это сказал. — Не пропадем.       — Попробую. Рана серьёзная.       — Ты уцепись только, она к дереву привязана. Я помогу. Долго искал тебя.       — Что просил, не сделал?!       — Сделал! Дружине у ворот отдал, меня дальше не пустили даже. Чуть в холодную не кинули, думали разбойник. Так-то! Я к дому своему пробрался, да там всё разграблено, и терем сожгли, ироды эти. Только лошадь в поле нашу, Сивушку, нашёл. Вот ушел тебя искать. Нечего там мне делать, с тобой хочу. Держись крепко, мы с Сивушкой сейчас вытянем тебя, — сверху ржание и фыркание послышалось.       Ивану опять плохо стало, разум мутнеет с каждой минутой, рана о себе знать даёт. Слова Васи как в тумане слышатся. Собрав всю волю, что осталась, обернул он верёвку из лозы вокруг себя и потянул. С верху уверенное «Но!», услышал и сознание потерял. Когда в другой раз очнулся, понял что лежит на зипуне на траву постельном. Пику из него вынули аккуратно и чистой тряпицей перевязали. Васи не видно рядом, зато костёр горит и тепло от него исходит, на углях чугунок стоит рядом, в нем что-то булькает. Коняка к дереву привязанная стоит и пофыркивает, ушами прядет. Красивая лошадь, вороная. Небо звёздное сквозь ветви дерева просматривается. Подниматься не пытался, стал ждать. Тут Васька откуда-то из-за куста вышел. В руках грибы да ягоды, насобирал по лесу.       — Сейчас, Ваня, накормлю тебя. Я хоть и стряпаю плохо, да кое-что могу, маменька учила, чтоб не пропал один.       — Откуда это всё? — Иван недоуменно на утварь да на костёр смотрит.       — А, это я всё что уцелело в подполе терема сгоревшего с собой прихватил. Моё оно. Там и сундучок на чёрный день маменька моя рóдная отложила, — сказал и заплакал, руковом глаза утераючи. — Всё сожгли, и хоронить некого. Нелюди! — последнее слово зло высказал и руки сами собой в кулаки сложились.       — Вась, мёртвые они, не думай о них. Не стоит! Лучше попить дай… Так пить охота!       — Я сейчас, сейчас. Прости, что плачу, дурак совсем.       Васька слезы утëр, воды из фляги ему подал. Слаже этого сейчас Ване ничего не было. Напившись понял он, что идти с такой раной не сможет ведь. За подмогой посылать надо.       — А как нашёл-то меня?       — Так ты ж мне сам сказал в какую сторону твой путь. Если и искать, то в этой стороне.       — Не забоялся-то сам идти?       — Забоялся, но мне одному страшнее. Отца моего никто не любил особо. Он строгий был слишком. Я дружить хотел с ребятами нашинскими, после занятий у церковников, а он меня выпорол и к делу приобщил. Больно? — Вася заметил как Иван в лице переменился, когда на бок повернулся.       — Терпимо, когда в яме был, совсем худо было. Ты завтра на лошади поедь к монахам на ту сторону. Найди там святого отца Тимофея, да скажи что случилось. Он помочь должен.       — Да как же эт я тебя брошу, а вдруг медведь или волк какой?       — За меня не боись, лучше делай как велю.       Слабость накатила на Ивана, лежит да на костёр смотрит. Тут в чугунке что-то особо булькнуло. Как оказалось, похлёбка грибная. Васька засуетился, в плошку деревянную положил немного да к нему подошёл. Помог приподняться и наваристую похлёбку ложку за ложкой скормил. Сейчас Ване казалось, что вкуснее не едал ничего. После сон его сморил. Васька веток побольше кинул в костёр и рядом с Иваном лёг. Боялся за него. Одиноко ему и страшно без своего друга старшого остаться.

***

      Колокольный звон пригласил на заутреннюю службу. Монахи и послушники все явились как один. В храме светло от свечей, сладко пахнет ладаном. Душа каждого здесь чиста перед Богом и перед людьми. Не было того, кто остался бы с тяжестью на сердце. Средь них и молодой послушник стоит в чёрном одеянии. Кроткий по-детски взгляд обращён к отцу Тимофею. Как же хорошо ему тут, словно дома. Помыслы его чисты и нет ничего наносного, лишнего. Станом он так тонок и изящен, что на деву схож, волосы чёрные до плеч и ясный взор. Черные одежды подчёркивают его красоту, хоть икону с него малюй. Только бледен да печален лик его. От того печален, что забыл что-то важное. А забыл от того, что обряд над ним провели, без которого не жить ему в мире этом спокойно. Знает послушник только, что год назад очнулся он в храме на горе, крест на его шее остался да имя ему дали, Константин. Что с ним до этого дня было забыл как и не было. Да сердце помнило и от того всё равно грусть и тоска в нём жили. Кроток и добр был этот новый человек, любил рисовать иконы с отцом Тимофеем, хлеб пëк с матушкой Прасковьей для жителей монастырских, да свечи восковые с Енакентием, немым монахом для службы заготавливал. Всяко дело у него спорилось, рука лёгкая. С трудом в нём можно было опознать измученного проклятьем Кощея, разве что в глаза глянуть. Только во снах являлся ему кто-то родной и забытый, но снов этих поутру он не помнил. Отчего же боязно ему, тревожно, давеча с отцом Тимофеем говорил долго, всё правду о себе вспомнить хотел. Год минул с того дня, а в голове ясности о себе у него не было.       Батюшка Тимофей не мог сказать бывшему Кощею правды, ушёл бы тогда он к Ивану и всё испортил. Тогда Чёрный узрел бы его да начал бы изводить заново. Нет ему пути сюда, преграда ему, место святое. В то утро, как в стенах его избы умореный проклятьем человек появился, понял мудрый старик, отчего же обряд не помог. Не крещёный Кощей был, басурманского племени. В те годы что он родился, земли его родные языческими были, не было там веры. Вспомнил Тимофей, что от прадеда своего слышал. Когда человека русского крестят и именем новым нарекают, списывается прошлое его, как заново родился, оно выходит. В тот день Иван согласился Кощея оставить на святой земле, но не спросил как ему это помочь должно. Первые дни ходил его гость, как призрак, томился весь, уйти за Иваном хотел. Едва образумил его Тимофей. Потеряв надежду с проклятьем сладить, пошёл он к отцу Мандриану, самому старшему из всех монахов, сотню лет прожил тот на земле и многое повидал. Жил он в самой крайней келье и мало кого пускал к себе. С самого утра и до звона на ужин мог молиться этот святой человек. Когда и откуда он появился никто уж толком не помнил. Волосы и борода его снега белее были, да ясность мысли не утратил он, как и зрения. Никак Бог ему их дал. И вспомнил Мандриан случай один интересный. Молодой он тогда был, послушник ещё. Привели в новый храм бесноватую деву некрещеную, никто с ней сладить не смог. Тогда его настоятель провел обряд крещения особый с прочтением молитвы отречения от имени и памяти. Дева излечилась полностью от бесов, что жили в ней. Но к утру проснулась не помня ничего о себе. Жизнь она начала новую.       С этими знаниями отец Тимофей к Кощею возвратится. Поначалу, тот ни в какую на обряд такой не соглашался. Как Ивана забыть-то, как без него жить ему? Но потом подумал, да голосу разума внял. Как без сна две ночи провёл, на третью решился. Пошли они вдвоём с Тимофеем к Мандриану в келью. В тот день и свершилось таинство великое, один человек в миру умер, а иной на свет родился. Так и жил он в избе у Тимофея. Тот при храме службы служил как и ранее, злато на житие собирал с прихожан, куда же без этого. Кощей же жил, как ждал чего-то. Вот и дождался. Молитва кончилась, все в трапезную пошли, кашу на молоке да хлеб ржаной никто не отменял. Монахи и в поле работали и по хозяйству дел у них много. Только из трапезной в мастерскую направился, как у ворот показался гость, отрок юный на коне вороном. Одет по походному, в пыли платье его. Путник спешился да к воротам подошёл, глаза его волнение выдают. К Кощею что мимо него шёл с дрожью в голосе обратился:       — Утро доброе вам! Не знаю как обратиться и с чего начать… меня просили отца Тимофея найти, как можно быстрее.       — Утро доброе. Брат Константин моё имя, впрочем ближе к делу. Пойдём, я проведу тебя к нему. Лошадь тут оставь, братья напоят.       Рассмотрев юношу ближе, Кощей понял, что совсем мальчик тот. Глаза без хитрости смотрят, как у кошки горят. Дошли они до мастерской при храме, там иконы расписывают. Отец Тимофей уже к работе приступил. Он к нему подошёл и как к другу доброму обратился.       — Тут к нам гость нежданый пожаловал, имени своего не сказал мне. Вас просил. Говорит дело у него к вам.       Отец Тимофей кисти обтер тряпицей да в воду в кувшин опустил. Брови нахмурил и к Кощею обратился.       — Кость, ты б лак пока заготовил, покрывать Марию будем к вечеру. Что за дело у вас ко мне? Как звать-то, величать? — Васька оробел совсем, очень уж он церковников боялся, но нашёл силы ради Ивана заговорить.       — Вася я, сын купца Мирона.       — Слыхал его убили давеча. Поговаривали, что сынка его разбойники похитили. Так ты один теперь остался?       — Да. Да дело то не в этом, тут в лесу человек умереть может, он в медвежью яму упал и бок ранил. Идти не может, просил вас найти и помощь привести. Я как небо светлеть начало сюда направился.       — А его оставил в яме?       — Нет, нет, что вы! Я его вытянуть смог. Мне подвода нужна, чтоб ему помочь. Смог пику вынуть и перевязать рану. Сил у меня нет его на Сивушку, лошадь мою, затащить. Поможете? Он хороший, он мне жизнь спас, от разбойников защитил, — у Васьки голос сорвался и слезы подступили.       — Как зовут друга, кому помощь нужна?       — Иваном звать. Он к вам сюда шëл, да не дошёл. Поспешить надо, боюсь я за него, плох совсем он был на рассвете, жар от раны мучал.       — Хорошо, пойдём с тобой в лес. Сейчас лошадь запряжем и проводишь.       Взял отец Тимофей Кощея с собой, мешок с лекарскими снадобьями и травами тоже прихватил. При храме все могли друг другу помощь достойную оказать. Запрягли лошаденку пегую вместе с Сивушкой в подводу и в путь двинулись. Быстро повозка покатилась по просёлочной дороге к лесу. Вася совсем притих, боязно ему, давно Ивана одного оставил. Тому ночью плохо стало, рана беспокоить начала. Утра не стал юнец дожидаться, с тяжёлым сердцем оставил его да выехал. Сам понимал, что не справится, погубит Ивана ранение. Когда ехал к храму, дорогу примечал, на дереве ветку обламывал по-своему. Вот теперь они по этим приметам обратно в лес ехали к тому месту, где он друга оставил.       Отец Тимофей неспроста Кощея взял с собой, проверить решил, не вспомнит ли тот Ивана. Год к концу подходил, ещё немного и Чёрный навсегда канет в ад. Не знал он, что давно обряд Чёрному вред принёс. Не схватит он Кощея, нет его для демонов. Брат Константин никому вреда в этом мире не принёс ещё. Боялся святой отец только одного, что вспомнив Ивана, боль обретёт Кощей в сердце. Обидел ведь Ваня его тогда. Много они всего в его доме обсудили, да только отрицать любовь нет смысла.        Вот и солнце красное уже за деревья склонилось, Вася с подводы соскочил и в волнении на тропинку побежал. Там, за деревом Ивана оставил. Боязно ему, что не успел, не спасет его. Костёр давно погас, человек лежал у дерева, как и оставил. Отец Тимофей с Кощеем за ним пошли. Иван в горячке без сознания метался. Склонились они над ним, святой отец, снадобья из мешочка достал и делом занялся. При ремонтных работах падения и ранения дело обыденное. Иной раз до глупого доходило, то дрова колет кто, топором зацепится, то с лестницы упадёт.       — Кость, придержи ему голову, вишь как мечется, сейчас настой целебный влить надо, от него затихнет. Потом рану промыть и края прижечь придётся. Вася, ты костёр разведи и воду согрей. Не дотянет до храма он. Хвала Богу, бабка моя, врачеванием на хлеб зарабатывала. Полцарства к ней за подмогой ходило.       Кощей это не спрашивал никогда, да вот решил спросить:       — От чего ж не стали знахарем?       — Так вышло, что малевать я больше любил, с самого детства, сколько помнил себя. Как-то мать меня на службу взяла, я как лик Христа увидал, так и понял, хочу его рисовать. Так в храме и остался, сан получил, когда учитель мой помер. Но монахом не стал, не интересно от всего мирского отказываться. Грешен, грешен, но так свободы больше.       Вода вскипела в чугунке, и отец Тимофей принялся за дело. Иван ровно дышал, сон его тихим был. Жар снадобье убрало. Кощей смотрел на него и отчего-то сердце жалобно отзывалось. Он не помнил его, но память иная к этому мóлодцу тянула его. В голове всполохами какие-то обрывки воспоминаний появились. Весь год счастлив он был в неведении своём, да сейчас вдруг страх за незнакомого человека таков, что спасу нет. Лик Ивана ему дороже всего сейчас, а от чего понять толком не может. Какой-то дом в лесу вспоминается, боль нестерпимая там и потом тепло рук родных и голос, что возвратиться обещал. Ещё муку и тоску вспомнил, двор царский, женщину в платье белом, и снова боль в ночи. Туман в голове такой, что нет способу прогнать его. Пока думам тяжким предавался, Тимофей всё закончил и наказал им Ивана на подводу положить. Бледнее беленого сейчас он был, дышал едва, но жив и это сил Кощею придало. Ехали все трое в молчании. Кощей о яме медвежьей вспоминал, дивился тому, что Иван не погиб в ней. Молился тихо о нём да всё туман над памятью побороть старался. Что-то подсказывало, что кто-то важный сейчас с ним. Тот, кого ждал с того дня, как очнулся. Смотрит на руки свои, а вместо пальцев изящных серая кожа в язвах и струпьях ему привиделась. Память возвращалась к нему медленно и в беспорядке. Разные отрезки времени, да общей картины не видать. Решил он опосля всё у Тимофея спросить. Обернулся назад да узрел, как Васька рядом с Иваном заснул. Не спал всю ночь, умаялся. Неосознанно обозлился Кощей на мальца. От чувств этих неясных совсем туго ему. Ведь не сказывал ему Тимофей ничего о нём, как не спрашивал. Всё говорил «не время еще». Вот и стены монастыря показались, изба святого отца за холмом, скоро на месте будут. Лошади дружно повозку тянут.       Васька проснулся когда они возле избы остановились. Перенесли Ивана на кровать, повязку сменить надо, рану опять обработать. Иван так в себя и не пришёл, что вызывало беспокойство. Вечеря уже окончилась, Тимофей Кощея в трапезную отправил с чугунком за похлебкой да кувшин дал молока на кухне попросить для Васьки. Совсем отощал тот, одни кости под одеждой, что велика ему. Юноша у кровати остался. Отчего-то мысль уйти и оставить Ваню страшила его. И так надолго исчез, Сивушку гнал так, что думал уморит её. Константин в избу вошёл со снедью в обеих руках, корзину с чугунком каши, сыр козий, хлеб да молоко ему собрали, когда он о человеке, что спасли они, упомянул.       До сумерек досидели они за столом, а затем святой отец всех разместил, благо изба большая, две лавки широкие, печка да сундук огромный с добром, что за жизнь нажил. Сходили в купальню при храме, вымылись от пыли да усталости дорожной. Ваську на сундук определили, Кощей на лавку лёг, а сам Тимофей на печку забрался. Избенка во тьму погрузилась. Завтра работу выполнить большую надо, день потерян, хоть и благое дело сделано.        Ночью Кощею не спалось, встал он со своей лавки да к кровати Ивана подошёл. Луна взошла и осветила через оконце лик его, одеяло сползло и обнажило крепкую грудь да повязку белую. Поправил Кощей одеяло и присел на самый край. Прикоснулся рукой к волосам светлым от пота и грязи спутанным. В памяти опять образы возникли: вспомнился терем волшебный в лесу, да как жил там один, как зверьё лесное к нему ходило за подмогой, глазенки Кикиморы добрые чёрные вспомнились. Вот он после дня неспокойного сидит в горнице и новый состав для снадобья записывает. Бересты много у него исписанной на полках лежит. И вспомнил он как Ваня к нему пришёл, как терем его не пустил, да как поутру отказался от Кощея. Глаза ненавидящие в память врезались. Потекли воспоминания о крови, о боли и о тоске, от которой умереть хотел, да отец Тимофей не дал. Значит год прошёл, и за ним Ваня его вернулся. Сердце забилось радостно, а на душе боязно опять отказ получить. Кроме того страх был перед родными Ивана и будущим. Дали ему жизнь ещё одну. Как теперь прожить её? Без Ивана ему жизни нет и не будет. Главное чтоб выжил его любимый, а потом они что-нибудь придумают. Иван во сне застонал и на здоровый бок к окну отворотился. Вид унего измученный совсем. Не сдержался Кощей и к нему прилёг. Так ему нужен Ваня, что ничего на свете дороже него нет. А ещё вспомнил Кощей руки крепкие, что мяли его и брали грубо, без нежности, как девку какую на сеновале. Захотелось ему повторить всё, но нежно, с ласкою и то запретное удовольствие получить, что тогда не случилось с ним. Слеза по щеке против воли сама поползла. Он её утëр и головой тряхнул. Гладит Ивана по спине, и сам засыпает спокойно рядом. Вера в то, что теперь у них хорошо всё быть должно окрепла в душе.       Утро разбудило Ивана головной болью, верней сказать болело всё, а голова за компанию. Едва глаза разлепить смог. А разлепив до него доходить начало, что спит он не на земле в лесу, а на мягкой кровати, матрас котрой сеном набит. Осознал Иван, что кто-то у него под боком калачиком свернулся на краю и спит, точно сон оберегая. Глаза скосил и увидел того, о ком мечтал, того, кто во снах являлся. Рядом с ним лежал Кощей. Тот проснулся, словно взгляд на себе почувствовал. Ещё краше стал он с того дня, как в последний раз в нормальном обличии помнил его. Цвет лица здоровый, щеки розовые да немного загаром тронутые. Ни бороды ни усов нет, только волос чёрный до плеч да глаза как вода вешняя чистые на него смотрят. Боль в боку терпимой стала по сравнению с ночью, когда Вася его в лесу оставил. Как только его зверь какой не задрал, понять не мог. Огляделся он и Ваську на сундуке увидал, как котёнок свернулся тот, рогожкой прикрылся. Улыбнулся про себя, хороший парнишка, спас его таки. Отца Тимофея нигде не было, ушёл тот к себе в мастерскую. Мария с младенцем так и недописана осталась. Успеть надо, до молитвы утренней. Мудрый старик только порадовался за Ваню с Кощеем. Понял, что память к тому возвратилась.       — Чудо лесное, как же я рад тебе, — тихо сказал, ели различимым шепотом, но Кощей понял его, — а у меня сын родился, Радомиром назвали. А батюшка мой умер, трон мне завещал, да вот не хочу я его. Мне ты нужен. Измучился без тебя, что и еда вкус потеряла.       — Слышал, слышал. И про царя и про сынка твоего, вот только тебя не помнил, как и себя. Монахи обряд провели со мной какой-то свой, и забыл я всё. Самое страшное — тебя забыл, имя даже своё вспомнить не мог. К тебе ночью прикоснулся и вспомнил всё-всë. Ваня, как хорошо, что ты живой и рядом.       — Помнишь, ты меня в странствия далёкие звал, а я не как Иван-царевич, а как Иван-дурак с тобой поступил. Царство мне подавай это, да жену в придачу. Вместо тебя и любви, что нам судьба даровала, трон выбрал, гордыни во мне много было.       — Ваня, а… ты это, что ж сынка бросил?       — Да не бросил я его, он с Марьюшкой остался и братом моим. Тот один теперь. Пущай достойно жизнь проживут. Я им лишний уж точно. С тобой пойдём теперь куда пожелаешь.       — Вань, ты только не обижайся, но не пойду я с тобой, мне здесь нравится. Я иконы рисовал, книги читал новые, отец Тимофей меня врачевать учил. Старый он уже, присмотреть за ним хочу. Мой отец рано помер, я всё время только с дядькой — регентом да учителями жил. Из дворца и не выходил.       — Да мы ж не насовсем уйдем. Ну если хочешь построим дом новый и заживём. Хотел я в царство Берендея уйти, да знают меня там, на свадьбе многие были. Так что выход тут только исчезнуть, ну чтоб забыли меня.       — Если вернёмся, тогда согласен. Подлечить тебя надо. Как бок-то?       — Да терпимо, — Иван Кощея обнял рукой своей крепкой, теперь он его никуда не отпустит.

***

      Где-то в лесу стоит терем с красной крышей. Построили его жители лесные для двоих людей друг друга любящих. Пока Кощей с Иваном странствовали, леший со своими слугами деревянными, что ни сна, ни отдыха не знают, дом поставили на опушке леса. Чарами, что путника да зверя дикого отвадит, снабдил это место. Понравилось Ване быть свободным от мира, где правит злато и времени ни на что не хватает. Васька при монастыре жить остался, отец Тимофей ему очень по душе пришёлся. Потом его учиться в университет отправили, он летописцем стать решил. В огромную библиотеку Александрии вместе ездили. Ивана он как брата полюбил и всегда глядел с обожанием, что не укрылось от Кощея. Ревновал всей душой, но виду старался не подавать. Всеж — таки он самый старший и мудрый тут должен быть. Но сердцу не прикажешь, от присутствия Васьки его жар ревности одолевал. Только тогда успокоился, когда тот жену себе взял, умницу да красавицу. Часто они в терем их захаживали.       Крылечко вечером свечами освещено, самовар пыхтит сверкая боком медным начищенным. Бабочки ночные вокруг свечей кружат. Два табурета с высокими спинками стоят друг напротив друга. Чашки с недопитым чаем да плошка с земляничным вареньем оставлены. Из глубины терема сладостные стоны раздаются. Сегодня Кощей ведёт, пускай и в принимающей позе. На большой дубовой кровати, на смятых белых простынях волосы его смоляные разметались, ноги разведены и на плечи к Ивану по хозяйски заброшены. Член Ивана в него по самый корень вошёл. Движения размашистые, правильные, привычные. Столько любви он даёт Кощею, сколько и сам не думал, что есть в нём. Волосы его отросли ниже плеч, пшеничным полем струятся. Капельки пота лоснятся при свете лампады на столе, за которым Кощей днём новый трактат о лечебных травах писал. Умный у него муж. Летом они в лесном доме своём живут, а как холодные ветра да снега мести начинают, собираются и отбывают в дальние страны. Где вечное лето. Так, были они в Александрии, что в Египте, посетили Сиам. Неведомые царства открывают они для себя. А сейчас предаются страсти в родных стенах. В этом году планы у них поехать в страну, откуда Кощей родом. Страх тот испытывает, все-таки с дальних берегов он приплыл более трёх сотен лет назад и наверное уже никто о нём и не помнит там.       Очи Кощея горят любовью, щеки алеют от разврата. Иван любуется им, сладкой волной отдаётся все внизу живота. Он сгребает любимого в охапку и, придерживая за бёдра, насаживает на себя. Кощей обнял его за крепкие плечи и прижавшись к широкой груди чувствует, что близок, ох как близок он к вершине услады. Ваня в его волосы носом зарылся и от сладкого запаха трав с ума сходит. Кощей к губам Ивана тянется за сладким поцелуем. Их уста встретились и слились воедино. Тут Кощей задрожал всем телом, ахнул и горячим семенем их животы обрызгал. После на плечо Ивану упал и целовать его бессвязно продолжил. Несколько толчков понадобилось Ване, чтобы любовь свою догнать. Потом они оба лежали на влажных и сбитых простынях, целовались нежно и неторопливо. Иван готов был выцеловывать каждый кусочек кожи, гладить и прижимать к себе до утра своего любимого, своё чудо, что в лесной глуши отыскал.