Жить. Молиться. Любить.

Они ее ждали как кошка с собакой. Не в том смысле, что ссорились в ее отсутствие. А в том, что встречали ее как пес и кот. Вот закройте в квартире кота и собаку, уйдите на время и посмотрите, что будет дальше. Кот порвет всю мебель, пометит все углы, а когда вы придете будет орать с порога — жрать давай, хозяйка, твой хозяин отныне — я. Собака будет лежать под дверью, тихо скулить, скучать, а по вашему приходу, принесет в зубах тапочки и оближет вас до уже ваших зубов. Так было и в Новогорске. Сережа запрыгал, завилял хвостом, поехал ее сразу облизывать-встречать. И как порядочный верный пес потянулся в контакт с сородичами — сразу потребовал почесать за ушком Мишель. Даня — как тот кот, пошел гулять сам по себе по всей плоскости ледового поля. Не сильно обнажая эмоции, давая понять — приехала-хорошо, дай пожрать, что ли? Не такого приема она ожидала. От него. Она грезила, что ее будут встречать. Даже нет — ВСТРЕЧАТЬ. Схватит в охапку, расцелует, скажет, как скучал, что никому больше ее не отдаст. Насмотревшись в Америке на дочь с любимым, она наконец-то прозрела и увидела, какими должны быть отношения мужчины и женщины. И ей, что уж там кривить душой, так же как и Диана, захотелось быть чьей-то, при ком-то, за кем-то. Последние недели превратились в пытку. Она скучала. Она дико грезила ним. Тело бунтовало — хотело в объятия, хотело быть любимым. Желание наплывало до боли сводящей низ живота и хотелось броситься просто на первого встречного-поперечного, чтоб стало легче. Будь ей лет на 30 меньше, может быть так бы и поступила. Но жизненный опыт подсказывал, что сразу когда рассеется пелена оргазма, она будет вначале не понимать, что за посторонний мужчина рядом, а потом себя ненавидеть, что повелась на инстинкты и допустила случайного к телу. В целом — тошнить от ситуации и от себя будет еще долго. Плавали, знаем. Потому, что любила она и хотела только его. — Даня, Даня, Даня, Даня, да, да, да, да… Выстанывала она изгибаясь на кровати в американской ночи. Шептала в закушенное предплечье свободной руки. В соседней комнате спали дети, нельзя было даже намеком им дать понять, какие ненормальные вещи происходят с мамой. Второй, несвободной рукой, средним пальчиком тонущем во влаге, искала в горячих складках клитор и доводила себя до взлета, до момента, когда шасси отрывается от земли и по всему телу расходится неясная мгла. Каждая ступень отрыва была сильнее. И приносила все больше влаги и все больше звезд перед глазами. И только тогда во внутрь опускался вначале один палец потом второй. И рваными движениями она входила в себя до предела. Так же резко, глубоко, доставая до самой точки G. Так же как это бы делал Даня. Ощущения были похожими. Он любил ее так же страстно и так же жестко. И если закрыть глаза, то казалось все так как и должно быть — это он на ней. Рука глушившая звуки до синяков от собственных укусов, прерывалась только чтобы поласкать себя ниже — грудь, которая тоже требовала его. Его рук и губ. Она сжимала в ладони полушария, проводила между пальцами соски, сжимая до резкой боли. Так всегда делал он перед тем, как излиться в нее до дна. Его с ней не было — но если закрыть глаза, он с ней был. И с ней, и в ней. Так ощущалось. Когда удовольствие чувствовать доходило до последнего предела и фонтанировало между фрикциями входящей руки брызгами, доставая до внутренней части бедер, она не выходя из себя, сжимала ноги скрещивая их в дикой судороге и набросив на лицо подушку рычала туда последнее «Даааааня». Рабочая рука продвигалась вверх задевая горошину клитора, даруя телу последнюю судорогу и давая путь финальному фонтану извергавшемуся из ее внутреннего мира во вне. Она лежала, а мир кружился над ней. Обычно в такой момент она всегда прижималась к нему, зарывалась в него вся и искала руку, чтоб сплести пальцы. Чтоб набат серца пронзал их сообща, как ток — входя через нее, а выходя через него. Дыхание синхронизировалось, стук сердца тоже. Она облизывала соленую руку — вкусная. Дане с ней повезло. Она знает точно, не все женщины на вкус столь деликатесны, как она. Когда предметы возвращали свои очертания, она делала последний вдох-выдох и на дрожащих ногах вставала. Снимала мокрую простынь. Из нее во время оргазмов изливались такие количества жидкости, что спать потом в такой постели было невозможно. Стыдливо прятала ее в шкафу, чтоб дети не нашли — она ее утром бросит незаметно в стирку. Дома у нее стиралка с постельным работала ежедневно, не переставая. Застилала американское временное ложе чистым и наслаждаясь прохладой из ночного открытого окна, уплывала в мир Морфея, где был он, Даня.