Жить. Молиться. Любить.

И все-таки он пришел. Вечером, почти ночью. Когда спортсмены угомонились, перестали топать в коридорах и перекрикиваться на улице, он постучал в ее дверь. Она открыла. Вот так все просто. Он ей ничего не сказал — днем же здоровались. Поставил на тумбу кулек с ледяной черешней. Отведя непослушную выбивающуюся прядь с лица, поцеловал. Как хозяин — глубоко, властно, уверенно. Ведь он пришел взять свое. И ее уста с этим соглашались. Бери. Пока губы вкушали губы, руки бродили по гибкому телу и добравшись до ягодиц в коротких шортиках пижамы прижали их к себе. Чтоб было понятно, что поцелуй не случайный, что будет продолжение. Она не сопротивлялась. К черту все разговоры! К черту все выяснения отношений! Будь что будет! Она будет счастлива в этой точке времени. И точка! Позволит себе быть счастливой. Поэтому не спрашивала, а просто утекала вся в него. — Ты ел без меня черешню. Его губы были сладкими, как черешневый сок. — Да, и понял, что это плохая идея есть черешню без тебя. С тобой лучше. — Полезней. — Интереснее. — Даже так? Ты уверен, что будет интересное продолжение? Ночь располагала к словесному пинг-понгу. — Да. Четко, уверенно, не задумываясь. Скрепив еще одним поцелуем. Первобытное ощущение самца, по отношению к этой женщине, не предполагало других ответов и сомнительного тона. Он пришел к ней. Она его. Она его ждала. Не ждала бы — прогнала. Не прогнала — значит его. Это ощущение у него возникло, как ни странно, не рядом с ней. А вдали от нее. В эти ужасные месяцы разлуки. Они долго были вместе. В течении этого периода не раз расставались и на более длинные временные промежутки. Но всегда он знал, что она вернется. Это даже и не обсуждалось, это всегда было очевидно. Но не в этот раз. Но в этот раз все было по-другому. Только дурак не понял бы, что на том шоу, весной, она прощалась. С ними. Со всеми. Со льдом. Со своей историей. С собой. А у нас в стране две проблемы — дураки и дороги. Поэтому не поняли. «Когда меня не станет…я буду петь голосами» Когда-то она смотрела фильм, где героиня, уходя от смертельной болезни, завещала, чтоб на ее похоронах устроили вечеринку. Чтоб никто не плакал, чтоб все танцевали, смеялись, веселились. Она пошла тем же путем. Максимум света. Максимум воодушевления. Максимум позитива. Все будет хорошо. У всех. Когда ее не станет. И все радовались. Смеялись. Веселились. Было светло, чисто и радостно на похоронах тренера. На похоронах личности. Ее больше нет. Но будут другие. По ее методикам, по ее учениям, по ее свету. Уходить надо в кульминации. На вершине. Не дать себя рассмотреть валяющуюся внизу. Пусть тебя запомнят стеллой в свете софитов. Когда артисты в гримерках отпраздновали, малышню увезли в гостиницу снимать тик-токи, или что там они сейчас снимают, взрослые разбились по парам-тройкам и ушли догуливать в ночной Ташкент, она вышла на арену. Самый громкий и самый пронзительный монолог. Публичное одиночество. Зрители разошлись, кабели стянуты, конструкции разведены, горит дежурный свет. И лед все такой же. Холодный, молчаливый и беспристрастный. Самый лучший собеседник. Он не поддержит. Не посочувствует. Но никогда не скажет «мне не интересно», а всегда выслушает до конца. Она встала пред ним на колени, перед своим божеством, его величеством льдом, положила руку на поверхность холодного поля и слушала. Он до сих пор гудел эмоцией счастливых артистов и восторженных зрителей. Эту вибрацию нельзя не почувствовать, если ты ему поклоняешься — его величеству льду. Это энергия, которая заряжает, которая тебе возвращается ответом на все то, что ты вкладываешь в него и в тех, кто по нем поет лезвием. Все в мире, как вода. Вода твердая — под рукой. Вода жидкая капала на руку сверху. Слезы. Не радости, как у ее спортсменов, предстоящего отдыха. Она когда-то тоже была такая. Радостная. Ведь точно знала, что будет отдых, а потом вода жидкая, море, а потом она вернется к воде твердой, льду. Сейчас она не знает. В этой самой точке, на холодном льду в жарком Ташкенте она ничего не знает. Вернется ли? Будет ли? И если будет, кто это будет она или только ее оболочка? Ее высосали изнутри. Разбили. И она сейчас как этот самый лед, который издали кажется сплошной идеальной гладью, а если посмотреть на него вблизи — там сеточка мелких трещинок. Да. То что монументально кажется большой и неделимой глыбой, если присмотреться, хрупкая, непонятно на чем и как держащаяся конструкция. Ткни пальцем — и все разлетится на мелкие осколки. Она тем и занимается все это время, как осел в шорах бегая по кругу, клеит, клеит, клеит из этих осколков снова свой монумент. Чтоб никто не заметил, что он уже не тот. Что не то. Не то пальто, пальто не то. Намеренно не снимая с глаз эти шоры, так и бегая в остервенении, и крутя свое колесо. Ведь если остановиться и снять заглушки с глаз, окажется, что все напрасно. И бегай-не бегай конец предрешен. Но она летит вперед. Ведь остановка подобна смерти. Нельзя останавливать бетономешалку, второй раз не запустишь. Внутри все застынет. И она знала, что надо в себе поддерживать, хоть маленькой лучинкой, но огонь. Ведь, если она внутри застынет — назад пути не будет. И она будет бороться. Сражаться. Бодаться. Отчаянно. Как в последний раз. А пока…последний раз может быть сейчас. На этом горячем льду. Последний раз она на льду. Последний раз она как тренер. Последний раз она со своей командой. Последние улыбки. Последние восторги. Последние зрительские овации. Последние счастливые глаза спортсменов. Все может быть в последний раз. А пока, она на всякий случай прощалась. Ведь уходить тоже надо красиво. С цветами. Когда она ушла с ледовой арены не оборачиваясь, на льду остался букет.