Жить. Молиться. Любить.

— Поласкай себя. Попросил он однажды вечером, когда она лежала утомленная в кровати, переваривая прошедший день. День был ебанутый на всю маковку. Она не сдержалась дважды. И пострадала за это. Первый раз — нафакала этому сученышу Лизу. Да, да, никаких реверансов и фразеологизмов. Именно так — полное дерьмо полное дерьма. Вот что она имела в виду. Кто валидольный и обморочный может переводить политкорректное про несущего полную чушь. Не чушь он несет, а зло. Разрушение. Судеб молодых людей. Второй раз — когда психанула по поводу первого выхлопа и пробежала 10 километров. Натурально. Бегом. Хорошо, что хоть два по пять. В случае такого сильного закипания ей нужна была физическая разрядка — спорт или секс. Секс был среди вечернего льда невозможен по причине занятости действующих лиц. Вот на этих самых лиц, вернее одно, второе лицо было выходным, она и оставила спортсменов, а сама пошла бегать. — Этери, ну ты же не Трусова мчаться в легкую атлетику. Ты б еще четверные начала фигачить. Говорил он ей вечером массажируя горящие стопы, забитые голени и ноющее левое колено. — И триксель. Огрызнулась она ему. Огрызнулась, потому, что он был прав. Без подготовки и привычки такие подвиги ее организм оценивает на отрицательные GOE. Уже когда бежала понимала, что надо не легкой атлетикой заниматься, а боксом. Сразу видно — бег помогал: в голове светлело, на душе легчало. Она уже видела, как боксирует на льду этого противного Лиза — на перчатки у нее нашиты лезвия коньков, и каждый ее удар по его морде финалится россыпью зубов, крови и мяса. Когда лицо Лиза представляло собою кровавый фарш, она оставила его молить о пощаде, а сама остановилась. Итак, первые пять пробежала. Заход на вторые пять. Вторую пятюню она уже думала не о Лизе, а как бы не сдохнуть с непривычки. Значит все правильно делает. Если спорт не оставляет в голове других мыслей кроме как не сдохнуть в этом спорте, значит тренировка проходит правильно, на 110%. — Наверно, надо удалить всё и написать, что меня взломали. Она лежала неподвижно переваривая боль тела и трансформируя ее в слова. — Значит в кусты? Да, Этери? Не успела ступить на дорогу войны, как сразу выбросила белый флаг? Ты все правильно сделала, что ему ответила. Иначе и он и все остальные и дальше будут думать, что забрасывание тебя дерьмом — это и есть свобода слова. Это не свобода слова. Это клевета, оскорбление, за которое можно и нужно отвечать. — Тут пишут, что надо быть выше этого всего… — А кто пишет? Такие же как и Лиз, которые привыкли на тебя набрасывать, а ты вдруг ответила. И сломала всю малину безнаказанности. Этот гадкий народец труслив. И если ты, мы, показательно прижучим несколько крупных животных — там пиздоЛиза этого или Синюю Бабу Родину, остальные три раза подумают прежде, чем что-нибудь о тебе писать эдакое, что соберет 33 статьи на спортсе и вой жаб на болотах в комментах. А выше быть это как? Ах я вся такие воздушная, вы бросайте в меня, бросайте-набрасывайте, а я с удовольствием буду это хавать? Так? Так вот, Этерьчик, это абсолютная пристройка снизу, психология слабого человека не готового к борьбе. — А я и есть слабый человек. Я не готова к борьбе. Я слабый пол, — ныла Этери, ей сегодня можно, — у меня так в паспорте написано. — Этери Георгиевна, на заборе тоже слово МИР с тремя ошибками написано. Но забор от этого не стал хуем. Прости. — Прощаю. Так что мне делать? — Бороться. Бороться до конца. Давать в зубы. Подключать юристов. Чтоб каждая собака из стаи знала, что открыть против тебя пасть чревато попаданием на деньги. Ничто так не дисциплинирует гадкий народец, как собственно вырванная из кармана денежка. А сейчас ни в коем случае ничего не удалять. Если ты это сделаешь, да еще и начнешь оправдываться, что тебя взломали, все сразу поймут, что нихера тебя не взламывали, а ты дала заднюю. Ты дралась когда-нибудь? — Ты хочешь подраться? Давай подеремся, — хохотнула она, — только я чур буду драться лежа. Мне стоять больно. Он заржал глядя на эту прелесть. — Подеремся. Обязательно. Я тебя еще за волосы оттаскаю. У нее округлились глаза от таких откровений. — Да шучу я, шучу. А может и нет. Поживем-увидим. Так вот, сбежать посреди драки — это намного хуже, чем вообще в нее не ввязываться. — Тебе то про драки откуда известно, мальчик-ботаник на коньках? — Мальчиком-ботаником — это я был для мамы с папой, чтоб их не волновать. А так, прошел нормальное дворовое московское детство. Да и фк всегда спасало — на него всегда можно было списать синяки. — Ну ты даешь! — Ага. А так? Массажируя ей ножки с задней стороны он дошел до того места откуда они растут. И немножко начал искать истоки такой чудесной длинной стройности. — И так даешь! Даешь именно так! Огласила Этери лозунгом, перевернувшись на спину и направив его руку глубже в себя к еще большему удовольствию. — Э нет, Этери Георгиевна. Так сегодня не пойдет. Завершая наш с тобой воспитательный час, скажу тебе вот что — надо тебе перестать в себе сомневаться. В каждом своем шаге, действии. А то ты как тот храбрый заяц — идешь на подвиги и трясешься от страха. — А что ж мне делать, если я действительно трясусь от страха? — Полюбить себя. Научиться себя любить. Она перевернулась набок, игриво выставляя изгиб бедра, приглашая его полюбить ее. Массаж сделал свое волшебное дело. Или нравоучения? Никто не знает. — Поласкай себя, я хочу видеть, как ты себя любишь — прошептал он ей на ушко горячими губами. Он тоже возбудился уже массажируя это прекрасное тело. Она закрыла лицо руками. И было непонятно, что она думает об этом. Все таки, удовлетворять саму себя, когда никто не видит — это одно. А в его присутствии… Это слишком смело?