Жить. Молиться. Любить.

Эта ночь будет такой же, как и все предыдущие. Она будет для наго такой же особеной. Луна в этой комнате уже привыкла отражаться от ее совершенного загорелого изгиба. Время любить. Она лежала на кровати, расслабившись под волнами ласк его рук. Его губы продвигались все ниже, удовольствие пульсировало все глубже. И вдруг… веревочка. Нет, он конечно не пионер Петя, он понимал, что в определенные дни месяца у женщин может оттуда торчать эта самая веревочка. Но она бы сказала. Все-таки Этери была гигиенически правильной девочкой. Спорт возводит усиленную гигиену в ранг мастхев. Она бы его не позвала за собой в такие дни. Секс во время месячных — это грязно, в прямом смысле слова, неприятно да и для здоровья опасно. Тыкать членом в открытую рану — это не совсем заниматься любовью. Это заниматься вредительством. Он уже было хотел у нее спросить напрямую. Но заметил, что веревочка не совсем такая, как на тампоне. Мало того, что прорезиненная, да еще и с кольцом на конце. — Терь, что это? Она засмеялась низким грудным смехом. Наконец-то добрался. — А ты дерни за веревочку… — Так для меня дверь и так, вроде как не закрыта. Перебил он ее. А она по-прежнему смотрела на него с хитринкой. Обе хитро подмигивали — и верхняя Этери и нижняя. — Так что там? Не унимался он. Все романтическое настроение испарилось, осталось простое пацанячье любопытство. Как у мальчишки, которого позвали исследовать неизвестные катакомбы. Катакомбы были как раз известные. Веревочка была неизвестной. — Батарейка Энерджайзер. — Продолжала издеваться она, — ты ж ее искал? — Пауер банк, в смысле? Так вот откуда ты черпаешь энергию. Он потеребил веревочку. Этери в ответ ожила снизу, втянулась вся, задышала. — А мозг у тебя тоже съемный? Теперь уже он ее подкалывал. — Ну конечно. Я тебя как встретила, так ним и пользоваться перестала. Хорошо, что напомнил. Спасибо. — Терьчик, я серьезно. Что там? — Тяни, давай, не бойся. Он продел палец в кольцо и легко потянул на себя. Сначала вышел один небольшой шар, потом второй, потом еще один. — Ого! — Ага! Если вас шарики не радуют, это значит вы пользуетесь неправильными шариками. Тут он все понял. И что это за шарики. И причину ее заводного настрения на льду. Еще бы, если на протяжени дня от каждого поворота тела находиться под постоянным возбуждением, чувствуя в себе внутри перекатывающийся источник удовольствия, глаза еще не так будут сиять. Еще не столько желания появится кричать, активничать и просто смотреть таким длинным взглядом, который он у нее замечал, кстати, не только сегодня. — И давно ты так? — Без них на тренировки и соревнования даже не хожу. Он уже вынул всю цепочку на крепкой связке. Они пахли нею, ее роскошным внутренним миром и были влажные от ее сока. Он облизал каждый шарик, каждую промежуточную связку, причмокивая как от деликатеса. Этери взяла его руку с гроздью шаров и повела как в танце. Все пошло в обратном порядке: сначала входил один шарик, потом второй, потом третий. Он дергал за кольцо и шевелил эту конструкцию внутри нее. Направляя его руку она выгибалась, переворачивалась на бок, смежив ноги для создания большей тесноты внутри себя. — Ты такая узенькая, — в восхищении наблюдал он за процессом. Потом, когда ее отпустит чувственный туман, она ему расскажет, что женские шарики — это не только удовольствие, но и тренажер для упражнений Кегеля, которые укрепляют тонус внутренних мышц и позволяют сохранять узкое место именно узким. А то что она узенькая — это да. Тут и природа помогла, да и она старалась, чтоб Данечка не ощущал, что под ним взрослая женщина. Поэтому и упражнения и интимная пластика, и осветление, и …множество-множество всего. А Даня даже не удивлялся — он привык к молодым телам: упругим, красивым. Поэтому она и была для него тоже молодой: упругой и красивой. То, что в ее возрасте это бесконечная работа, знала только она. В какой-то момент она перестала ласкаться, извиваться, шипеть, а села на него сверху, обняв своими длинными ногами. Он больше всего любил ее любить именно так — когда она была одновременно и сверху и равной: лицо к лицу. Он обожал ее лицо — гладить целовать, ласкать, смотреть как меняется его выражение, когда она подходит к своему пику. Оно, такое серьезное в процессе похода на вершину, настолько серьезное, что она как будто не любит, а работу работает. И в какой-то момент на нем исчезает весь зажим, вертикальная складка полководца на лбу расслабляется и от самых кончиков волос проходит волна блаженства, которая отзывается первым расслаблением улыбки. Но это только первая вершина. Голова откидывается в безумном рычании, он чувствует как его руки, которые крепко держат ее спину, начинают щекотать кончики ее кудряшек — и в этот момент он знает, надо открывать глаза и смотреть — вот оно самое интересное, чего не покажет ни одна трансляция: вот она — его настоящая женщина. Зажим переходит сверху вниз: сверху она расслабляется, а внизу внутри толчками идут сжатия до того сильные, что кажется, прояви она желание, сможет переломать кость. В такие моменты, как бы ему самому не было хорошо, он все равно открывал глаза и рассматривал рождение оргазма в деталях. Но сегодня все пошло по-другому сценарию. Она взобралась на него, не для того, чтоб как серфер ловить свою волну. Она ему прошептала прямо в губы. — Ты знаешь, что я люблю? — Да, — выдохнул он. — Ты знаешь, кого я люблю? — Да, Этери, знаю. Ты хочешь сейчас поговорить об этом? — Да, — уже целовала короткими поцелуями в губы. — я хочу сегодня разговаривать о самом любимом человеке. О том, кто мне доставляет самое большое наслаждение в постели. О том, с кем никто не сравнится. Знаешь, кто это? — Даниил Маркович Глейхенгауз, — нагло, с вызовом смотря ей в глаза ответил он. Она рассмеялась низким грудным смехом. — Это слишком самонадеянно. С его стороны. И до боли прикусила его губу. — А! — со стоном он освободился от степлеров ее зубок. — Я умею делать больно. — Умеешь. Согласился он. Они смотрели долго друг на друга, не отводя взгляд, пока не соприкоснулись лбами и в точке наибольшего доверия. — Тебе. И только тебе я скажу. Правду. Больше всех я люблю… себя. Хочешь покажу тебе как? Он от неожиданности кивнул. Он мало что понимал в происходящем и в ее странных признаниях. Она поднялась с него и вышла из комнаты. Вернулась с большой бархатной коробкой цвета марсала. Положила ему сидящему ее на колени, и присев на пол у его ног, открыла ее. — Знакомьтесь, мальчики, — весело хихикнула Этери. — Теперь вы будете жить вместе. Он, увидев содержимое, с немым вопросом поднял на нее глаза. — Ты же сам хотел видеть, как я себя люблю. Вот я тебе и покажу. Как это происходит у меня на самом деле. Я утром специально ездила домой за этом кладом. Он по-прежнему молчал, разглядывая содержимое ящика. Крутил-вертел его в руках. — Осуждаешь? Тихо, поникшим голосом спросила она. — Да ты что! — Он резко отставил коробку, и подхватил ее с полу, уложил на кровать и накрыл собою сверху. — Да что ты такое говоришь! Я тобой восхищаюсь! Я не устаю тебя открывать каждый день. Всю твою глубину, всю тебя. Этери — ты просто обалденная. Сколько лет я с тобой рядом… Не знаю, чем я заслужил такое счастье в своей судьбе, но я больше не подведу… Ты просто…у меня слов нет. Я говорю не так хорошо, как делаю. Отложи это. Он отодвинул коробку подальше. — Я сейчас хочу тебя всю. О Боже… моя ты моя… Он уже легко срывал поцелуи с раскрытых лепестков ее губ. Он уже завелся по настоящему, готов был ее брать всю без предисловий. Но она остановила его. — Э нет. Сегодня все пойдет по другому сценарию. Прошу в зрительный зал, на трибуны. И указала ему место в кресле.