Губы вкуса баббл-чая

       Прошло несколько часов с того времени, как старший Камисато и Тома разминулись, после чего последний вернулся обратно в поместье. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо во все оттенки розового и оранжевого цветов, образуя красивую и приятную глазам персиковую гамму. За окном переливаясь множеством голосов пели пёстрые птички, а аромат цветов так и манил выйти наружу.        Да вот только настроение пройтись по вечернему лесу и вдохнуть его прохладу у Томы отсутствовало напрочь. Даже Аяка, слова которой всегда могли развеять его думы и вселить прежнюю радость и беспечность, оказалась бессильной перед его текущим состоянием и не смогла вытащить парня на улицу. Тома поспешил заверить свою госпожу в том, что просто устал после сегодняшнего дня, после и вовсе подняв ей настроение тем, что под конец дня её брат вовсе не вспоминал о своем любимом напитке. — Это же хорошо! А то сегодня в городе мне передали, что будет сложно удерживать поставку тапиоки на месте дольше, чем ещё несколько дней. — на лице Аяки появилась радостная улыбка, — Может, старший брат и сам потом научится контролировать себя… — Конечно… не может же вся жизнь вертеться вокруг баббл-чая… тем-более жизнь господина…        Распрощавшись с подругой. Тома вновь погрузился в события прошедшего дня. Как и ожидалось, никакого брошенного по дороге аэростата с провизией и в помине не было, однако, вопреки всему, это ни капельки не расстроило Аято. Лишь равнодушно пожав плечами, вместе с Томой они направились обратной дорогой, по пути всё-же наткнувшись на свирепых ронинов. И это вовсе не озадачило главу комиссии Ясиро, а наоборот — поселило в его глазах азарт вместо привычного равнодушия к опасности.        Да и в целом Аято заметно приободрился, после того, как распробовал вкус тапиоки на губах Томы… Поймав себя на такой мысли, Тома закрыл вмиг покрасневшее лицо руками, откинувшись на мягкие подушки своей кровати. Наверняка у госпожи Киминами были свои запасы тапиоки, из которых она и приготовила сироп для данго. Что бы было, если бы Тома не купил сегодня эту трёхцветную сладость?.. Позволил бы тогда себе Аято поцеловать своего слугу?..        Непонятно почему, но от предположения, что поцелуй был спровоцирован лишь ароматом тапиоки от губ Томы, сердце невольно сжалось в груди у парня, неприятно постукивая, а иногда и вовсе забирая на месте. Странно, ведь раньше в голове никаких мыслей о большей связи, чем у друзей, с господином Камисато у Томы не возникало. Он искренне уважал Аято и все то, что он делал для граждан Инадзумы и членов комиссии Ясиро, и был готов пойти за своим господином в бой, каким бы опасным он ни был. Да и сам Аято бы не оставил своего верного друга и слугу в трудном положении… но было бы что-то большее между ними? Ведь поцелуй, как никак, — выражение нежности и доверенности двоих людей друг другу.        Прикрыв глаза, Тома вспомнил то, как прикоснулись суховатые губы его господина с его. Вспомнил, как неторопливо и нежно Аято смял его уста своими, после медленно проводя по его верхней губе языком, словно это в действительности была налившаяся соком жемчужина тапиоки — с таким удовольствием старший Камисато повторил это движение, прежде чем проникнуть языком внутрь рта Томы и сплести свой язык с его. Как нежно, но и в меру настойчиво прижал своего слугу к себе, заключая в объятия и слегка поглаживая по спинке, отчего у последнего мурашки побежали по спине, а кровь прилила к щекам.        Глаза Томы широко распахнулись, стоило ему только воспроизвести в своей голове до мельчайших элементов процесс их поцелуя. Он почувствовал, что лицо покраснело также сильно, как и в тот момент, плечи слегка подрагивали и… было теперь что-то ещё… что-то, что неожиданность и чувство стыда заглушили в нём тогда, но теперь, когда Тома был совсем один в своей комнате, это проявилось без всякого стеснения: он возбудился. Таким сладким и мутящим сознание оказался их поцелуй, что Тома просто опьянел тогда, отчего весь последующий день не мог сосредоточиться на чём-либо другом, кроме как о мыслях, что это произошло. Пьянел и сейчас, невольно прикасаясь к своим губам пальцами и чуть надавливая на них, имитируя поцелуй и пытаясь вернуть то сладостное ощущение, что и во время него.        В области ниже живота стало тесно, отчего по виску Томы потекла капелька пота. Нет, он не может… он уже готов провалиться от стыда только от того, что вновь и вновь представляет затуманенный взгляд Аято пред собой, эту игривую и в то же время соблазнительную улыбку, томный голос. Рука парня невольно сама ложится на пах, начиная гладить его достоинство через штаны и тем самым заставляя Тому приглушённо вздохнуть, а после и вовсе задержать дыхание, ибо сознание застелили приятные поглаживания поглаживания и сосредоточенность на том, чтобы почувствовать это приятное касание снова и с большей силой.        Только Тома хотел проникнуть рукой под ткань собственных штанов и прикоснуться к требующему внимания вставшему агрегату, как вдруг в его дверь участливо постучали. — Тома-кун? Аяка сказала, что ты здесь — можно мне войти?        Парень тотчас подорвался с места — это же голос Аято! Что делать? Его господин не должен застать его в таком виде! Что он подумает о нём, если узнает? — Одну минуту, господин Камисато! — крикнул в ответ Тома, заметавшись по комнате. Надо что-то придумать и как-можно скорее! Вряд ли, если он просто закроется подушкой, это не вызовет у Аято сомнений. Да нет, точно вызовет! О чём ещё можно подумать, когда прижимаешь подушку к месту своего достоинства?        Подбежав к шкафу, Тома резким движением распахнул его, метающимися глазами осматривая его содержимое, в то время, как руки судорожно перебирали с одной стороны в другую одежду. Спустя пару одеяний, взгляд парня пал на своё кимоно для особых случаев — то, что надо! Его широкие полы просто идеально скроют его возбуждение от проницательного взгляда Аято. — Тома-кун, минута уже прошла! Я сейчас сам войду к тебе. — послышалось за дверью, побудив Тому поторопиться с переодеванием. — Сейчас-сейчас, мой господин! Уже бегу!        Рывком скинув с себя верх, Тома безжалостно закинул его в шкаф — как-никак, сейчас не до опрятностей, после чего начал поспешно надевать на себя кимоно. Быстро нацепив на себя чёрную Хакаму, Тома удостоверился в том, что её широкие шаровары прекрасно закрывают его паховую область. В принципе, можно было остановиться только на ней, однако со стороны Хакама, надетая отдельно от остальной части кимоно смотрелась нелепо, а потому нужно было идти до конца. — Всё, Тома-кун, я вхожу!        Дверь в комнату парня открылась, явив на её пороге фигуру главы комиссии Ясиро со скрещенными на груди руками: как никак, ещё никогда его слуга не заставлял Аято так долго ждать, что даже его терпению пришёл конец, и Аято пришлось отбросить все формальности и чувства такта. Однако, увидев Тому, поспешно надевающего на себя поверх уже надетого нараспашку чёрного Нагадзюбана красное Хаори, взгляд старшего Камисато смягчился, а на его появилась тёплая улыбка. — Вот уж не думал, что мой визит побудит тебя к таким формальностям, Тома-кун. — прикрыв с рот широким рукавом, произнёс Аято. — Хаха, нет, мой господин. — постарался как-можно беспечнее произнести Тома, хотя краска стыда всё же выступила на его лице, — Я, конечно, вас очень уважаю, но, всё-таки, причина здесь… другая… — М? И какая же?        Аято оказался совсем рядом с парнем, смотря прямо в его глаза — пронзительно и жгуче, отчего румянец ярче заалел на щеках Томы. Под свободными шароварами парень почувствовал, как возбуждение внизу только наросло, вместо того, чтобы просто исчезнуть, лишившись ласок. — М-мы просто с Саю решили сыграть в сябу-сябу на кухне и… и на середине игры она начала вновь заснула, в дремоте нечаянно столкнув содержимое тарелки на стол… ну и… бульон, который у нас с ней получился, разлился по всей поверхности, таким образом закапав мне одежду… — после нескольких секунд молчания, выдал Тома, зажмурившись. — Вот оно что… Странно, что из всей той одежды, что у тебя есть, ты выбрал именно традиционный наряд. — сделал задумчивое лицо Аято, однако Тома был готов поклясться, что услышал в его голосе нотки наигранности. Если так подумать, его реплика действительно была похожа на глупую детскую отмазку — он сам бы не поверил в такое, если бы услышал её от кого-нибудь другого, что уж тут говорить про наблюдательность и проворность ума его господина, — Но я пришёл к тебе не за этим.        Аято присел на стул, стоявший напротив кровати Томы и его рабочего стола, после взглядом указывая своему слуге, чтобы он тоже присел. — Я здесь, чтобы поговорить насчёт того, что произошло сегодня… — тихо произнёс Аято. Сердце в груди Томы замерло, представляя, о чём пойдёт этот разговор дальше. Что же скажет его господин? Было ли это просто наваждение от манящего запаха тапиоки на его губах, или же… нечто другое? Как же Томе хотелось услышать, что причина их поцелуя не просто баббл-чай, — А именно о вашей с Аякой затее…        Румянец парня тотчас отступил от его лица, придав ему белоснежный, как полотно, оттенок, однако сердце даже сильнее застучало в его груди, в то время, как взгляд его господина стал более холодным и суровым, отчего сомнений насчёт истинной причины его прихода больше не оставалось: Аято узнал всё. Можно было с самого начала догадаться, что их была провальной с самого начала, как бы они не старались — от такого человека, как Камисато Аято, было очень сложно что-либо скрыть. Он бы в любом случае добился правды. Наверняка, пока Тома покупал себе данго, глава комиссии Ясиро успел допросить не только одну госпожу Аои. Нужно было проявить большее внимание к торговцам и не отходить за трёхцветной сладостью, тогда, возможно, Тома смог бы жестами показать «жертве» Аято, где лучше смолчать, а где — схитрить… Да и если бы он не съел это злополучное данго с сиропом тапиоки, ему бы сейчас не было так стыдно… — Достойно, однако, уважения, что вы с моей дорогой сестрой решили провернуть столь сложную авантюру. — усмехнулся Аято, — Я даже вначале действительно поверил в то, что с поставками случилось что-то страшное. — Миледи была крайне взволновано вашим… пристрастием к баббл-чаю… — сжав в ладонях ткань своей Хакамы и устремив взгляд на свои колени, тихо ответил Тома. Теперь уже бессмысленно что-либо скрывать от господина, когда правда и так в чистом виде всплыла наружу, — И мы подумали, что если получится сделать так, что вы хотя бы денёк сможете обойтись без него, то и позже спокойнее будете на него смотреть…        В комнате воцарилась тишина. Только было слышно, как где-то там снуют по коридорам слуги, заботясь о еде, порядке в поместье Камисато, дабы потом от их господина им не прилетел выговор, сопровождающийся длинной и нудной нотацией. И видимо, таковая участь теперь ожидала Тому, отчего он не смел больше заговорить, своим молчанием покорно принимая её. Единственное, на что он надеялся, так это на то, чтобы ненароком не задремать во время этой лекции, ибо увеличить её вдвойне, но уже с добавленными наставлениями о внимательности, явно не хотелось.        Однако, вопреки всем его ожиданиями, в ответ он получил лишь тихий смех своего господина, постепенно становившийся с каждой минутой всё звонче и заливистее, словно мондштадский бард ласково дёрнул струну сладкозвучной арфы, извлекая из неё такой чистый и ласкающий слух звук. — Право, не ожидал, что мои предпочтения так обеспокоят тебя и мою милую сестру. — просмеявшись, с улыбкой ответил Аято, — Неужели со стороны это и вправду выглядело, как зависимость? — Ну… госпожа замечала за вами, что даже находясь на собраниях кланов вы… — Мой дорогой Тома, я, конечно, понимаю, что для вас с Аякой это может выглядеть странно со стороны, что я могу позволить себе сделать глоток-другой во время собрания, ибо вы не часто бываете на них вместе со мной. Но уверяю: члены других кланов осведомлены о моих предпочтениях и совершенно не против их — лишь бы это не мешало нашим переговорам. И справедливости ради, нужно сказать, что порой собрания проводятся как-раз за столом с напитками и закусками, если встреча предстоит особенно длинная и требует поддержания сил. Так что мой баббл-чай не так уж и не уместен.        После слов Аято в комнате вновь повисла тишина, в то время, как на лице у самого Томы выступила улыбка, а после он и вовсе безуспешно постарался удержать себя от того, чтобы не засмеяться: действительно, стоило только переживать из-за этого? Какой же, однако, абсурд… Его госпожа правда немного преувеличила предпочтения своего брата, но не стоит за это её винить — как никак, Аято — самый дорогой для неё на свете человек, а разве волнение за любимых нам людей может быть осуждаемым? — Но также я думаю, — дав Томе просмеяться, продолжил Аято, — что ваши с Аякой планы всё-таки дали свои плоды. Ведь теперь у меня появился предмет гораздо большей «зависимости», нежели баббл-чай.        Тома густо покраснел, увидев, как переменилось выражение лица его господина: в хитро сузившихся ясных голубых глазах промелькнул огонёк азарта, уста изогнулись в коварной улыбке, являя из-под слегка приоткрытых губ белоснежные, как жемчуг с острова Сангономия, зубы. Сам же Аято чуть придвинулся к парню, ладонь Томы, лежащую на кровати, накрывая своей, а другой беря его за подбородок и очерчивая линию алых губ большим пальцем. Тома сглотнул, чувствуя, как вновь начинает твердеть его достоинство, как загипнотизированный продолжая смотреть в прекрасные глаза напротив. — М-мой господин… вы же не имеете ввиду, что… — парень не успел договорить, ибо Аято уже накрыл его уста своими.        Всё вокруг окутал запах цветущей сакуры — только сейчас смог почувствовать, как сладко и дурманяще манил к себе запах кожи и волос его господина, от которого нельзя было отстраниться. Сердце в груди забилось в быстром и волнующем сознание темпе, в то время, как Аято уже по собственнически пробрался в ротик Томы языком, хозяйничая там: проводя самым кончиком по верхним зубкам, а после сплетая его с языком слуги в бурном танце, вырывая у последнего сладкие постанывания в их поцелуй. Разомлевший от поцелуя Тома просто не мог в этот раз оставаться в стороне, отчего он закинул руки на плечи старшего Камисато, крепче прижимаясь к нему и стараясь в темпе его господина отвечать на поцелуи.        Всё вокруг стало неважным, просто перестало существовать для него, да и зачем ему волноваться о чём-то ещё? Сейчас ему просто неописуемо хорошо, так тепло и так уютно в объятиях его господина. И единственное, что сейчас только может волновать его, так это то, чтобы этот чудесный миг длился как можно дольше, если не вечно… — Ах… разве… тогда в лесу было не просто наваждение?.. — когда Аято медленно отстранился от его губ, тяжело дыша, спросил Тома. Стоило только теплу его господина исчезнуть вместе с его губами, как в голове ненавязчиво всплыл вопрос, мучающий его весь остаток сегодняшнего дня. — А сейчас… это тоже наваждение, Тома-кун? — вопросом на вопрос ответил Аято, резко повалив слугу на спину и нависая над ним сверху, тем самым заставив того издать сдавленный стон, — Твои губы явно слаще какого-то там чая… — Почему же… мгхм… вы решились только сегодня.? — постанывая от нежных поцелуев к своей шее, шептал Тома. Соображать становилось сложнее с каждой минутой, однако парень не мог спокойно отдать себя в руки страсти и желаниям, пока ему не дадут точного ответа. — Вы с Аякой дали мне прекрасный повод, чтобы разыграть зависимого… — усмехнулся Аято, как бы в отместку слегка прикусывая кожу на шее слуги и тем самым срывая с губ Томы протяжный стон, после с хитрой улыбкой на губах медленно проводя по своему укусу языком и затем заглядывая в уже застелённые дымкой возбуждения зелёные глаза напротив, — И потом, ты ведь оказался не против. Я прав?..        И вновь поцелуй: более напористый и такой страстный. Тома просто не успевал отвечать на всю эту бурю поцелуев, которую обрушил на него разом его великолепный господин. Ах, как Аято их сминал, как покусывал то верхнюю, то нижнюю губу, после зализывая проступившие капельки крови, словно извиняясь перед извивающимся в его объятиях Томой, который уже готов был сойти с ума от таких, казалось бы, простых ласок.        Тело парня становилось горячее с каждым новым прикосновением губ его господина к губам и груди Томы. Дышать становилось просто невозможно — воздух вокруг него самым настоящим образом пылал, причём гораздо жарче, чем в самых ожесточённых битвах, в которых и проявлялась огненная натура Томы. Руки же Аято, всегда холодные, как воды леса Тиндзю, вместо того, чтобы дарить прохладу, разжигали их страсть всё больше и больше.        Член Томы стоял солдатиком с того самого момента, как его повалили на кровать. И парень держался изо всех всё время, что его целовали и ласкали, дабы не излиться прямо в самом начале, так ещё и в одежде. Конечно, всё и вело к этому — Аято его специально мучал, неторопливо опускаясь поцелуями от шеи к груди Томы, находя всё новые и новые чувствительные точки на теле своего подчинённого и не упуская возможности поцеловать её и оставить на ней свою метку, словно планировал вернуться к ней потом.        Пределом оказались его соски: стоило только острому язычку Камисато прикоснуться к одному из, как изнемогающий от жара их страсти Тома выгнулся в спине, издав громкий стон. В следующее мгновение Аято заметил, как паховая область Томы значительно намокла, в то время, как сам парень тяжело дышал. — Кто-то уже успел кончить?.. — коварно усмехнулся Аято, нежно стирая большим пальцем проступившие на губах Томы слюнки, — Какая прелесть… но мы ещё только начали, милый. — П-прошу, господин… не мучайте меня больше… — охватив руку парня обеими своими, прошептал Тома. Голос его дрожал, в то время, как лицо парня всё было красное, однако ему самому на это уже было всё-равно, — Сделайте это… пожалуйста… — Хм, даже не знаю — мой мальчик столько хитрил сегодня, столько увиливал… — наигранно-капризно протянул Аято, словно невзначай кладя два пальца поверх губ Томы. Его лицо приняло довольное выражение, когда парень тотчас начал старательно вылизывать тонкие пальцы своего господина. Да, род Камисато никогда не сомневался в твоей преданности, Тома… — Но раз ты так сильно хочешь…        Ускорившиеся движения языком Томы вокруг его среднего и указательного пальцев послужили для Аято более, чем ясным ответом. Тем временем старший Камисато решил всё-таки избавить от уже давно ставшей ненужной им двоим одежды. Поскольку одной рукой раздевать себя и своего партнёра было неудобно, Аято пришлось призвать своего гидро-клона, так что в скором времени одежда обоих оказалась на полу. Безусловно, Тома будет потом крайне недоволен, что его господин так бесстыдно отнёсся к своему белоснежному костюму… Однако Аято уж постарается, чтобы предстоящие «муки» его сладкого мальчика показались ему менее ужасными… — Кто бы мог подумать, что столь крепкое и прекрасное тело окажется таким чувствительным… — шептал Аято, с нескрываемым восхищением любуясь обнажённым телом любовника: стройное телосложение, накаченные мышцы груди и рук — всё, как надо, а готово содрогаться от простых поцелуев, — Уже не терпится, Тома-кун? — Да… пожалуйста… — Тома напоследок лизнул пальцы Аято, словно не хотя с ними расставаться. Его грудь медленно вздымалась, в то время, глаза так и горели алым огнём желания. — Как хорошо ты постарался, милый — просто горячие. — довольно осмотрев свои пальцы, промурлыкал его господин, после с помощью опять же своего двойника нанося на них своеобразной гидро-смазки, — Потерпи немного…        Тома перенёс растяжку вполне стойко и смирно, лишь иногда вздрагивая вначале, когда Аято добавлял очередной палец, однако тут же привыкая. Но стоило только молодому господину специально провести пальцами по простате Томы, как громкие стоны тотчас заполонили покои парня, в то время, как он сам вновь изогнулся в спине, в этот раз уже не сдерживаясь и изливаясь себе на животик. — Надо же, милый мой… — Аято явно был доволен такой реакцией парня на свои движения, — Что же с тобой будет, когда мы приступим.?        Тома же уже не мог говорить, самостоятельно продолжая насаживаться на пальцы Аято всё больше и больше, дабы вновь почувствовать столь восхитительное прикосновение. На его губах снова появились слюнки, а зелёные глаза были обращены в потолок — сейчас парнем овладело лишь желание полностью и целиком отдаться своему прекрасному господину.        Тома недовольно заскулил, когда Аято осторожно достал свои пальцы, уже успев привыкнуть к этому сносящему крышу теплу. Однако в тот же момент очередной сладкий стон сорвался с его губ: Тома и не ожидал, что его господин, наконец, оставит свои муки и наконец даст ему то, чего так желало всё это время тело его слуги. Не дожидаясь, когда Аято начнёт, Тома стал двигаться ему навстречу первым, насколько сейчас позволяло ему его положение. И было всё-равно, что грозит ему потом за это своеволие — он ждал слишком долго.        Аято же, вопреки ожиданиям Томы, лишь тихо ухмыльнулся, постепенно забирая принадлежащую ему по праву главенствующую роль себе и в скором времени двигаясь внутри любовника в среднем темпе, заставляя того не переставая ласкать его слух своими чудесными стонами, с которыми ни одна мелодия ни одного фестиваля Инадзумы и рядом стоять не могла. Только его голос мог так будоражить Камисато, так заводить, побеждая вновь и вновь делать толчки внутри парня.        Голова кружилась от всей эйфории этого момента, в которой существовали сейчас только они двое. В восхищении смотря на своего милого мальчика, Аято прижал его к себе, страстно целуя и лаская его губы игривыми укусами, при этом оглаживая его спину руками. Уже давно потерявший связь с реальностью Тома развязно отвечал ему, после вновь кончая со сладким и сдавленным в этот раз стоном, после обмякая в руках своего господина. Спустя ещё несколько толчков предела достиг и Аято, успев выскользнуть и излиться на животик парня. — Ну… теперь будешь ещё ревновать меня к баббл-чаю? — с хитрой улыбкой спросил парня Аято, когда они оба более-менее смогли прийти в себя. — Я и… не ревновал вас никогда, господин… — нахмурил брови Тома, — Ни к кому и ни к чему… — Вот и отлично! А то я как-раз успел возобновить поставки тапиоки в поместье…        Аято звонко засмеялся, увидев, как расширились глаза Томы, впервые не зная, конкретно от чего: от изумления, или от страха вновь почувствовать себя менее любимым. — Ну что ж ты, Тома-кун, пошутить уже нельзя… — улыбка старшего тотчас стала ласковой и трепетной, после чего Аято наградил своего Тому нежным поцелуем, после которого у последнего больше не осталось никаких боязней и сомнений.