Не ради удобств

Пацан все приходит, как прикормленный кот. Сам понятия не имеет, как выглядит со стороны. Задранный, словно всеми забытый и брошенный — скалится и рычит, взъерошивается, когти выпячивает, будто это скроет одиночество во взоре. Кого обманываешь, малыш? Торфинна ни капли не интересует, что Аскеладд устал, что Аскеладд не в настроении, что Аскеладду не нужно. Логично, конечно, ну и что же теперь? Аскеладд смотрит скучающе на жалкое зрелище, и все-таки что-то побуждает попробовать сойти с колеи, хоть и тщетно: — Торфинн, — спокойно и тихо, ровно противоположно юношеской неприязни. — Не стоит. Торфинн на миг замирает, а потом стягивает рубаху до конца и оборачивается: — Чего не стоит? — Не раздевайся. Необязательно. Судя по выражению лица Торфинна, он действительно говорит это впервые. Но округленные глаза враз уступают злому прищуру. Торфинн скидывает рубаху на пол и тянется к шнуровке на штанах: — Молчи, старик. Аскеладд молчит. Гнев — дрянь мерзкая, хоть и весьма полезная. Торфинн знает это прекрасно; также он знает, по себе же, что в своем телишке удержать его весь невозможно. Гнев сыпется из пор, ей-богу, как мука через сито, утягивает за собой все живое, оставляет меньше, чем ничего. Эту изможденность аж по лицу видно. Но вместо того, чтобы принять ее за знак, что хватит, достаточно — нет, больше, хлеще, еще раз, по новой. Бей меня, плешивый, да посильнее, жалко что ли? Это же несложно. Бывают дни, когда жалко, да. Будто он вообще имеет право жалеть. Аскеладд не отказывается, не останавливает, не прогоняет. Делает все, по идее, как требуется — обезвреживает, держит крепко. Не убежишь. Начинает как обычно — грубо, больно, противно. И когда Торфинн теряется в каком-то своем детском забвении, Аскеладд поднимает его и прижимает к себе, так, что надо держаться, чтобы не свалиться. И держится, ведь, собака, намертво; пыхтит и жмется к нему, как птенец, будто не из-за него все тело колотит дрожь. Аскеладд садится к стене и Торфинн, не в силах больше сжиматься в неудобный комок, растекается у него на коленях. Недолго Аскеладд просто на него смотрит. В порыве странной нежности убирает потные пряди со лба, зачесывает их к затылку, и Торфинн, видимо, забывает, что характерно должен пытаться перекусить ему запястье, и тянется навстречу ласке. Печальное, печальное зрелище. — Ну и что мне с тобой делать, малыш? Будто вариантов не масса. Самому аж смешно. Торфинн мычит что-то, смаргивает пелену с глаз и, опомнившись, пытается вырваться. Аскеладд наоборот притягивает его ближе, шикает на ухо — тише, тише, все хорошо. Щека. Челюсть. Шея. Кожа мягкая, горячая, будто лихорадит, и пульс бешеный — глупый, бедный ты мальчик, тебе бы коров доить да за матерью ухаживать, как же тебя угораздило… Целует его вниз по шее, затем поверх ключиц. Не спеша, аккуратно, как когда-то, когда еще умел; ладони стекают по плечам, через ребра к бедрам. Вдумчиво, почтительно, как когда-то, с кем действительно хотелось. Торфинн вздрагивает, замирает. Дышит тяжело, но уже тише. Ждет. Убегать, однако, не собирается. Смекалка-то работает, несмотря на все признаки обратного. Аскеладд продолжает его растирать, мягко поглаживать; Торфинн явно в замешательстве, хоть и не спешит возражать и обругивать. Сглатывает. Нервно, едва заметно льнет к Аскеладду. Ну? Разве так не легче? Аскеладд позволяет. Даже помогает, как, черт подери, настоящий любовник; дает обвить руки вокруг своей шеи и спрятать лицо, пока жесткие ладони спускаются по спине, задевая ссадины и задубелые рубцы. Мягкое, горячее промеж ягодиц; Торфинн вновь дрожит, будь то от боли или от воспоминаний о ней. Легко принимает пальцы, несмотря на напряженность, и один и другой. Растянутый, ведь, чуть ли не разодранный — довольно излишней грубости, думает Аскеладд не впервые, хоть и нечасто дается возможность обернуть мысль в дело. Медленно. Плавно. Глубже, и еще: впредь до точки, на которую раньше плевал или специально обходил стороной. Она попадается довольно легко, если судить по тому, как дергается Торфинн, как резко крякает — и как не сдерживает изумленный стон при большем нажиме. — Аске… Да, малыш, и такое бывает. — Шш, — Аскеладд дышит ему в висок, где под губами пульс колотится так, будто вот-вот прорвется наружу. Торфинна метает то к нему, то от него, никак не определится — в итоге он ежится где-то посередине, не зная, куда себя деть, куда бежать. Свободной рукой Аскеладд притягивает его ближе, туда, где Торфинн не найдет выбора, где только и сможет, что вминаться в чужое тело и брать, что дают. Позвоночник пытается сдерживать напряжение, но, видимо, иссякают силы — легонько подрагивают бедра, мышцы расслабляются против воли, и, наконец, Торфинн поддается плавным покачиваниям, хоть и вонзает пальцы больно в спину Аскеладда, и сжимает зубы на коже над ключицей. — Спокойно, — говорит тихо Аскеладд, не сбавляя напор, выстраивая неторопливый ритм. Словно по команде, Торфинн тянется навстречу, дает войти глубже, отдает себя больше, и хнычет. — Спокойно, мой мальчик. Мало-помалу хватка ослабевает, а скулеж оборачивается в тихие всхлипы. А когда он не гонит, Торфинн сам скользит из постели и сбегает к утру.