Mine

Ее течка подходила к концу. Сириус мог сказать, что его минуты с ней сочтены. На шестой день она была безумной, несколько раз умоляя его укусить ее, прежде чем, наконец, расплакалась из-за его отказа. Ему потребовались все силы, чтобы отказать ей, и еще больше, чтобы сказать ей правду о том, как сильно он хочет, чтобы она стала его навсегда. Потому что он хотел. Он действительно хотел этого. Но он знал, что она не хочет. Не совсем. Как только ее течка пройдёт, он не сомневался, что она выгонит его из своей комнаты. Она вернется к своей обычной жизни, работая в Министерстве и спасая мир, а он вернется к тихой тоске по ней. Несмотря на то, что она сказала во время течки, он знал, что она не хочет его так, как он хочет ее. Она не раз отказывала ему, когда он приглашал ее на свидание, и именно она оттолкнула его на прошлое Рождество. Это было не то, чего она хотела, когда была в здравом уме. Это было предельно ясно для него. Когда она проснулась на восьмой день течки, ее глаза были яснее, чем он видел их за неделю. Выражение ее лица было более настороженным, и она была гораздо более сдержанной. Тем не менее, ее тело горело, и она потянулась к нему, чтобы он позаботился о ней. Он знал, что она запомнит это время, поэтому, когда он скользнул в нее, он попытался насладиться каждым моментом. В конце концов, это может быть его последним разом с ней. На этот раз она была намного спокойнее. Она не билась, не плакала и не кричала. Но она все еще выгибалась навстречу ему, покачивая бедрами в такт его движениям, и сжимала его плечи. Ее звуки были мягче, но не менее прекрасны для его ушей. Вместо криков на этот раз она хныкала, издавала высокие вздохи и стоны. Когда она кончила вокруг него, ее глаза были ясными, когда они смотрели ему в глаза, ее рот был открыт. Ее влагалище задрожало вокруг его узла, когда он тоже кончил. Он задавался вопросом, может ли он по-прежнему целовать ее, когда она таким образом выходит из своей течки. Но пока он пытался решить, уместно ли это, она наклонилась, притянув его к себе за затылок, чтобы глубоко поцеловать. Он старался не думать о том, что будет, когда ее течка закончится.  Или каково будет наблюдать за тем, как за ней ухаживает другой Альфа, как другой Альфа будет спариваться с ней. Он лишь хотел наслаждаться этим — держать ее в своих объятиях, целовать ее, быть погребенным внутри нее, пока она вздыхает напротив него. Через несколько часов глаза Гермионы открылись, и они были ясными. Она улыбнулась ему, но на ее щеках выступил слабый румянец, и она натянула простыни, чтобы скромно прикрыться. — Я думаю… — сказала она, прочищая горло. — Я думаю, что течка закончилась. Он кивнул, не доверяя своему голосу. Перевернувшись на спину, она уставилась в потолок с выражением, которое он не мог определить. Она провела руками по лицу, прежде чем снова повернуться к нему.  — Я не знаю, как отблагодарить тебя, Сириус. Я не знаю, как я смогу когда-нибудь отплатить тебе за помощь, которую ты мне оказал. Сириус чуть не рассмеялся. Она благодарила его. Благодарила его за то, что он сделал то самое, что не давало ему спать по ночам и о чем он мечтал годами.  — Не нужно меня благодарить, дорогая. Она покачала головой: — Нет, я вспоминаю прошлый раз… как я проходила через это в одиночестве. Какой же я была развалиной после этого. Это было… эмоционально, но не так ужасно. Так что спасибо тебе. — В любое время, — машинально сказал он, прежде чем съёжиться от выбора своих слов.  Как развратно и отчаянно он должен звучать, предлагая трахнуть ее, когда она того пожелает. Ремус однажды сказал, что Сириус был похож на влюбленного щенка рядом с Гермионой, и впервые Сириусу пришлось согласиться. Жалкий. — Признаюсь, я не помню многих мелких деталей того, что произошло, — сказала она, слегка нахмурив брови. — Так что извини, если я сказала что-то или сделала что-то такое… я не знаю. Что доставило тебе неудобство или… Он покачал головой, протягивая руку, чтобы нежно коснуться ее щеки: — Никогда не извиняйся за свои биологические импульсы, любовь моя. Все было совершенно естественно. Прости, если что-то из того, что я сделал, расстроило тебя. Ее брови еще больше нахмурились, как будто она пыталась вспомнить о любом подобном происшествии.  — Нет, ты был прекрасен. На ее щеках выступил густой румянец, и Сириус не мог сдержать прилив гордости в груди. Она издала нервный смешок и приблизилась к нему. Какое-то мгновение она колебалась, ее глаза бегали по его лицу. Затем она наклонилась и коснулась его губ своими. Он привлек ее к себе за затылок и ответил на поцелуй за мгновение до того, как она отстранилась. Гермиона улыбнулась ему, скатилась с кровати, натянув одеяло на свое обнаженное тело, прежде чем пройти через комнату в туалет. Сириус подождал, пока не услышит, как начнет работать душ, прежде чем самому выскользнуть из постели. Он немного прибрался в ее комнате, собрав разбросанную одежду и попросив Кикимера принести ей чистую постель. Затем, не желая уходить, но зная, что срок его пребывания здесь истек, он вышел из ее комнаты и направился обратно в свою. Было холодно и темно. Кровать была слишком большой. Простыни не пахли ею. На какой-то безумный момент он подумывал попросить Кикимера принести грязные простыни из комнаты Гермионы в его комнату. Но как он объяснит ей это, если она почувствует свой запах? Развратный старик спит на их грязных простынях только потому, что они пахнут его молодой соседкой. Отвратительный. Она определенно сочла бы его развратным из-за такого поведения. Он бросил свою одежду в корзину и прошел в собственный туалет. Он включил воду и повысил температуру, пока она не стала почти обжигающей. После недели, когда ее горячее тело прижималось к нему, он находил утешение в горячей воде, чтобы согреть свое одинокое тело. Последнее, что он хотел сделать, это смыть ее с себя, но он знал, что ее запах будет оставаться на нем ещё несколько дней, если не недель. Тем не менее, оттирая свое тело, он избегал шеи, вспоминая, как она так отчаянно лизала его шею после их совокупления. Его член дернулся при воспоминании, но он проигнорировал это. Конечно, любая попытка мастурбировать заставит его ощущать себя ещё более горьким в одиночестве, чем он уже чувствовал.  Итак, он просто стоял под брызгами и позволял обжигающей воде плескаться на его коже, пытаясь избавить свой разум от ведьмы, которая поселилась в его душе.