Шёлк к шёлку

Красиво трахаться не запретишь Л. Аккерман

 — Руки вверх, командор! Эрвин остановился и не сдержал улыбку, чувствуя, как в его спину между лопатками ткнулся маленький палец. Леви хмыкнул, подступил ближе и нагло прихватил пятернёй командорскую ягодицу прямо сквозь полу сюртука.  — Надеюсь, за тобой не увязалась никакая девица, — промурлыкал он Эрвину в лопатку, притёршись к нему и ткнувшись в бедро каменным стояком.  — Тебя даже титаны боятся, не то что девицы, — усмехнулся Эрвин. — Если какая-то и сунется следом — уверен, ты спровадишь её одним взглядом. Леви цыкнул и надавил ладонью ему на спину, подталкивая вперёд.  — Пошли, — сказал он. — Найдём комнату. Коридоры дворца, в котором проходил приём, были пусты и безлюдны. Гости продолжали пить и пировать в бальном зале, и оттуда доносились тонкий звон хрусталя, мерное цоканье по паркету каблуков танцующих пар и красивая, приятная музыка. Несколько часов Эрвин расшаркивался перед знатью, поддерживая беседу обо всём и ни о чём, высказывая осторожные мнения на любую тему так, чтобы ни к единому слову невозможно было придраться, делая комплименты дочерям и супругам вельмож, терпя вычурные ароматы их духов во время танца. И незаметно, краешком глаза, поглядывал время от времени в уголок у колонны, где Леви с бесстрастным видом наслаждался столичными пирожными. Дамы пытались льнуть к высокому, статному командору в танце; Эрвин понимал, что выигрышно смотрится против их обрюзгших, лысеющих супругов, но для него танец был лишь жестом вежливости — отказ означал бы ухудшение и без того хрупких дипломатических отношений. И если юная княжна, дуя губки, ныла «Оте-ец! Я хочу с ним потанцевать!», то у Эрвина не было шанса безболезненно отказаться. И он соглашался; танец был всего лишь танцем, не имел значения, как и ладонь на чужой спине, обтянутой парчой, как и чужие пальчики, сжимающие его руку. Значение имело лишь то, что вечер пройдёт и закончится без скандалов. Лишь то, что Леви стоит там, у колонны, с мрачным видом облизывая заварной крем с ложечки, и ждёт его. Когда немного крема осталось на губе Леви, в уголке рта, Эрвин едва удержался, чтобы не броситься к нему. Хотелось стереть этот крем поцелуем, приникнуть к тонким губам, сейчас настолько сладким, насколько вообще возможно. Леви слизнул крем кончиком языка, как слизывал сперму после вчерашнего минета в карете, и аккуратно утёр губы сложенной салфеточкой. У Эрвина потяжелело в паху, и он поспешил отвести взгляд, пока не утратил самоконтроль. Они с Леви отлично покувыркались перед приёмом, но хотелось ещё; взаимная договорённость продолжить вечером не давала покоя, вызывая в воображении яркие и чувственные картины. Эрвин пытался отвлечься разговором, сбить возбуждение, и нарочно выбирал собеседников поскучнее. Леви не провоцировал, не пытался соблазнить; Леви почти не смотрел на него, но само ощущение, что он стоит в другом конце зала, прошивало Эрвина насквозь, словно молнией, заставляло кровь вскипать, а взгляд и тело — стремиться туда, под колонну, к маленькой фигурке, неспешно поглощающей очередной кусок торта. Леви всегда любил сладкое. В Подземном городе было почти не найти сахара или подобных лакомств, разве что привезённые с поверхности яблоки, под осень сочные и медовые, давали жителям пещер представление о щедром разнообразии вкусов. Когда Леви вступил в Разведотряд и постепенно начал терпеть компанию Смита, тот как-то раз угостил его мягким ломтиком привезённой из столицы кусковой карамели. «Липкая дрянь», — прокомментировал тогда Леви, но глаза его загорелись невиданным прежде пламенем, а язык то и дело пробегался по губам, слизывая неведомую сладость. С тех пор он ни разу не упустил возможности угоститься чем-то вкусненьким, а Эрвин старался угощать как можно чаще, насколько позволяли зарплата и приличия. В определённом смысле можно было даже сказать, что он купил расположение Леви за сладкие крендельки в шоколадной глазури, печенье с ореховой посыпкой и ягодную нугу. Это не льстило Эрвину, но крайне трогало его. Леви умудрялся наслаждаться даже столичными приёмами, которые, по его словам, «терпеть не мог», и на которые ходил «только ради тебя, Эрвин». Эрвин знал, что это не так. Потому что на каждом приёме его протеже неприметной тенью слонялся вокруг столов с угощениями, стремясь урвать хотя бы по кусочку всех возможных сладостей. Он не ел редкие фрукты. Не ел мясную нарезку. Но безбожно таскал шоколадные кексики, профитроли и пирожные с пышно взбитыми кремовыми шапками. Эрвин умилялся тому, что сильнейший воин человечества — тайный сладкоежка, и ни разу не сделал ему замечания на этот счёт. В конце концов, никакого криминала в поедании тортиков не было, а на фигуре Леви они никак не сказывались — тренировки, уборка и секс сжигали всё съеденное быстрее, чем оно успевало отложиться на подтянутых, прошитых мышцами боках. Вот и сегодня Леви успел перетаскать всё, до чего только дотянулся. Стоял с мрачной физиономией, словно на похоронах, и уплетал одно за другим пирожные с шоколадным кремом или свежими ягодами. Хотелось просто ухватить его под мышку, утащить вместе с этими пирожными в самый укромный уголок дворца и там наслаждаться им так же, как он наслаждался сейчас сладостями, хоть и не подавал вида. А ещё Леви не подавал вида, что всё это время следит за Эрвином. Но Эрвин слишком хорошо научился различать его нечитаемые взгляды: Леви наблюдал за ним, Леви ревновал его, Леви хотел его. От этой мысли в штанах снова стало тесно, и Эрвин решил пойти на контакт. В конце концов, они сослуживцы. Мог ведь он обмолвиться с подчинённым хоть парой слов за весь вечер? Но пара слов, как часто бывало в случае с Леви, быстро перекочевала в решение сбежать и потрахаться. Гости на приёме были уже достаточно пьяны, чтобы не заметить их отсутствие и не сделать определённые выводы. Леви удалился первым, нарочито запачкав лацкан сюртука пирожным и намереваясь замыть его в уборной. Эрвин вышел из зала спустя десять минут, предварительно промелькнув на виду у всех, у кого только смог, чтобы создать видимость своего наличия в зале. У разных людей, тем более не вполне трезвых, восприятие времени происходит по-разному. Один спохватится, не видел ли кто командора, а второй ответит, что видел его только что, хотя прошло уже полчаса. Впрочем, Эрвин не думал, что их с Леви возня займёт больше получаса. Сейчас бы просто сбросить напряжение, а продолжить как следует, будь на то желание, можно будет в комфорте гостиничного номера. Что до быстрых перепихонов — в этом Леви был профи. Порой он просто хватал Эрвина за локоть в коридоре штаба, толкал в ближайшую подсобку и выходил из неё спустя пять минут, сытый и довольный. Он даже во время экспедиций умудрялся найти момент для торопливого, страстного минета. После которого, едва застегнув ремень или едва утерев губы, готов был мчаться на титана с обнажёнными клинками. В этом был весь Леви — та его сторона, которую не видел никто, кроме Эрвина. Эгоистичное желание утолять свои капризы вперемешку с полной готовностью подчиниться, исполняя приказ. Невообразимый, немыслимый, невероятный человек — и Эрвин удостоился чести быть рядом с ним, быть больше, чем командиром и другом. Порой ему казалось, что он недостоин этого, но Леви умел разубеждать. Разубеждать — или делать так, что все дурные мысли разом терялись. Например, как сейчас, когда он жёстко и почти болезненно стиснул ягодицу Эрвина сквозь ткань сюртука и брюк.  — Я аж заждался, — оповестил он холодно. — Куда пойдём? Знаешь тут комнаты?  — Я здесь не живу, — откликнулся Эрвин, оглянувшись. — Найдём ближайшую пустую, и всё.  — Верно, — одобрил Леви. — Нам по-быстрому. Стрельнем и разбежимся. От того, как бесцеремонно и по-деловому он говорил о сексе, Эрвин возбудился лишь сильнее. Потому что знал — Леви бахвалится, показушничает, делает вид, что для него это лишь быстрое утоление физиологической потребности. На деле же Леви всегда относился к близости крайне чутко. Он мог хамить и быть грубым в процессе, но то, как податливо он изгибался в руках, то, как отчаянно льнул, то, с какой чувственностью смотрел из-под приопущенных ресниц, кусая губы — всё это отчётливо говорило Эрвину, что его капитан ищет вовсе не член, на который можно сесть, а состояние, когда можно отпустить себя, приподнять маски, не бояться казаться излишне покорным или мягким. Только распластавшийся под Эрвином, плавящийся под его поцелуями и прикосновениями, Леви переставал притворяться невозмутимым, неподатливым и независимым, и Эрвин готов был целовать его вечно, лишь бы раз за разом видеть неприкрытую нежность, сквозившую в тёмных глазах, когда Леви ласково перебирал его волосы.  — Идём, — позвал он, направляясь дальше по коридору. Леви последовал без промедления — видно, тоже не терпелось. Они не обсуждали, что собираются делать и как — просто шли вперёд. С Леви невозможно было планировать секс: он всегда делал всё по-своему, а Эрвин, неподатливый по натуре, из чувства внутреннего противоречия пытался сделать всё наперекор, и в итоге близость превращалась в подобие борьбы: кто первый заставит второго разомлеть и подчиниться, позволяя делать с собой всё, что угодно. Сейчас у них не было времени на прелюдии, и Эрвин предположил, что Леви начнёт с нападения — напрыгнет и примется жадно зацеловывать, не дозволяя даже сделать вдох. А значит, его можно будет прижать к стене, подхватить под задницу и постепенно сползти поцелуями под ухо — от нежных, влажных прикосновений там Леви всегда терял самообладание, запрокидывал голову и тихо, низко стонал. Его стоны были для Эрвина особым лакомством — нечастые, сперва негромкие, сдерживаемые закусыванием губ или утыканием лица в сгиб локтя, постепенно они становились громче, развратнее, более открытыми, и наконец, ничто не могло заглушить их, и Эрвин мог бы кончить от одних лишь этих стонов — то хрипловатых, протяжных и бархатистых выдохов, то резких и жёстких вскриков, то тонких отчаянных всхлипываний, когда Леви был до того охвачен собственными эмоциями, что переставал смущаться издаваемых звуков, в судорожном забытьи впиваясь пальцами в плечи Эрвина, царапая кожу короткими неровными ногтями.  — Открыто, — прервал Леви его грёзы. Повернув ручку и приоткрыв одну из дверей, он осторожно сунул голову внутрь, осмотрелся и вынырнул обратно. — Кабинет какой-то. Сойдёт. Эрвин оглянулся; просторный коридор пустовал, ни души — только музыка неслась волнами, отражаясь от обитых деревом стен со вставками дорогой ткани. Казалось, что никто за ними не следил и не следовал. В крайнем случае можно было солгать, что одному из них поплохело от выпитого и срочно понадобилось прилечь, а потому они нашли ближайшую незапертую комнату. Ещё можно было сослаться на срочную депешу, кою необходимо было прочесть в тишине, но один вопрос к охране у ворот — и вскрылось бы, что не было никакой депеши. Обычно самая простая ложь кажется самой правдоподобной, а та, которую нельзя проверить — вскрывается лишь тогда, когда лжец сам в ней признаётся. Эрвин никому не собирался признаваться, что намерен сейчас раздвинуть маленькие, крепкие ягодицы Леви и втереться между ними. Никому, кроме самого Леви, которого обхватил рукой, едва они проскользнули в кабинет, и прижал спиной к себе, чтобы тот почувствовал его возбуждение. Леви одобрительно хмыкнул, потёршись о его пах поясницей, и Эрвин почувствовал, что теряет самоконтроль.  — Мы делаем нечто недопустимое в цивилизованном обществе, — сказал он, имея в виду, что вежливые люди в гостях не уединяются, чтобы залезть друг другу в штаны. — Ты меня испортил, Леви.  — Хо, так это я виноват? — Леви прикрыл дверь. — Развратил невинного мальчика, а, Эрвин? Испохабил такого непорочного и порядочного, что он теперь только и думает, как бы насадить меня на свой длинный, толстый… Ммх!  — Да, — подтвердил Эрвин, придавив его к двери и нависнув сверху. — Только и думаю. Леви фыркнул, и Эрвин не удержался от краткого смешка, ткнувшись носом ему в макушку, впитывая запах свежевымытых волос — они ещё пахли ароматным шампунем из столичной гостиницы. Леви никогда не использовал одеколон, идя на приёмы. Его воротило с этих сильных, резких шлейфов, остающихся за людьми, оседающих горечью на языке. Он пах ничем, пах сладкой чистотой, и дамы шептались об этом, не подозревая, что Эрвин краем уха подслушивает все беседы, связанные с его капитаном.  — Некоторые леди хвалили твой запах, — прокомментировал он, ведя рукой с живота Леви по тугим пуговицам жилетки вниз. — И очень досадовали, что сильнейший воин человечества не удостоил их танцем. А ещё больше жаловались, что капитан Леви очень грубо послал их взглядом.  — Ревнуешь? Могу и тебя послать, — цыкнул Леви, когда пальцы Эрвина накрыли его член через плотную ткань брюк. — Ещё грубее, чем этих девок.  — Пощади, — шутливо взмолился Эрвин. — Будь со мной нежнее. Я весь вечер выслушивал жалобы лорда Айдингера о неурожае на его полях. Леви хмыкнул, гибко вывернулся в его руках, развернувшись и вжавшись спиной в дверь.  — Так тебе нежно или быстро? — уточнил он, выгнув бровь. Эрвин ощутил, как маленькие ладони пробрались ему под сюртук, провели по бокам, пальцы хищно впились в мышцы сквозь ткань рубашки. Хотелось сдаться этим властным рукам, но Эрвин не любил поддаваться. Не сразу, во всяком случае.  — Мне — тебя, — ответил он, берясь за собственную пряжку пояса.  — Деловой подход, — оценил Леви, тоже принимаясь возиться с ремнём. — У меня стоит так, что ширинка трещит. Зацени хохму для завтрашней газеты, Эрвин: сильнейший воин человечества порвал штаны сильнейшим хером человечества. Эрвин хрюкнул и рассмеялся, прикрыв рот ладонью. Леви снисходительно улыбнулся: все самые дурацкие шуточки он нёс своему командору, зная, какое у того специфическое чувство юмора. Эрвин и сам не знал, почему так; может, отец был слишком серьёзен и не привил ему вкуса к хорошим шуткам, а после свалилась кадетка с мальчишескими остротами: чёрный юмор про титанов, пошлый юмор про девчонок, туалетный юмор про инструкторов… Штаны расстегнули споро, и Эрвин снова склонился к Леви, прижимаясь к его губам в поцелуе, которого желал весь вечер. Леви не ожидал этого и удивлённо выдохнул ему в рот, но охотно ответил на поцелуй, ухватив за лацканы сюртука и не позволяя выпрямиться. Его спина с мягким звуком ударилась о дверь позади, и Эрвин прильнул ближе, вжимая его в деревянную поверхность. Губы Леви были ожидаемо сладкими, с привкусом клубники, шоколада и сливочного крема, и Эрвина повело от одного лишь вкуса. Язык Леви скользнул в его рот, словно дразнясь, гладкий и увёртливый, а тонкие шершавые губы вжимались настойчиво и властно. Зажав Леви между своим телом и дверью, Эрвин провёл руками по его бокам, крепким и стройным под слоями плотной ткани, жалея, что у них так мало времени, чтобы сполна насладиться друг другом прямо сейчас. Ему всегда было мало Леви. Сколько ни смотри на его гибкое, мускулистое тело, сколько ни касайся его, сколько ни обнимай — этого никогда не бывало достаточно. Если бы не командорский самоконтроль — у него стояло бы круглосуточно, как у пубертатного подростка. Леви был слишком хорош, всегда и во всём, в любое мгновение, и вызывал возбуждение не только ночью, раздвигая сильные бёдра, но и днём. Даже в бою он казался столь горячим, что рот Эрвина невольно наполнялся слюной, а штаны впереди намокали так, что стыдно было спешиться, и лишь лука седла спасала от неловкости. Да даже когда Леви в коридорах отчитывал новобранцев за скверную уборку, у Эрвина дрожь бежала по спине от звуков этого холодного, командного голоса и от осознания, что точно тем же тоном Леви мог командовать и Эрвином, но что один лишь Эрвин во всём мире мог командовать Леви в ответ. Тот не подчинялся больше никому, не слушал никого, и лишь в одних руках мог быть покорным и податливым — в руках, которые сейчас оглаживали его маленькое гибкое тело. Словно протестуя против мыслей Эрвина, Леви оторвался от его губ и, хрипло дыша, подцепил пояс его брюк.  — Я сверху, — первым определился он.  — Моя очередь! — возмутился Эрвин.  — С каких пор мы трахаемся по очереди? — фыркнул Леви, бесцеремонно стягивая брюки командора по его бёдрам вместе с бельём. — Может, ещё и расписание составишь? График в кабинете повесишь?  — Да какое расписание? — возмутился Эрвин. — Ты нарушишь любой график с полщелчка. В гостинице мы закончили на том, что я должен был быть сверху.  — Вот именно — я нарушу любой график, — возбуждающе-сиплым шёпотом подтвердил Леви и прильнул ближе, вжимаясь грудью. Запустив руки под полы сюртука Эрвина, он бесцеремонно ухватил его ягодицы, раздвигая их. Притёрся, коленом вклинился между командорских ног, и Эрвин почувствовал, как у него от возбуждения встают дыбом волоски на затылке. Ощущать тело Леви в своих руках было ни с чем не сравнимым удовольствием. Но ощущать себя в руках Леви — являлось удовольствием ещё более сильным, будь то просто объятия или вот такие моменты, когда уверенные пальцы пробирались в ложбинку между ягодиц, ероша тонкие волоски и давя на колечко туго сжатых мышц, ещё чувствительное после сегодняшнего секса. Эрвин сглотнул слюну, и в горле мгновенно пересохло, когда он вспомнил, как Леви брал его — грубо, резко, властно, думая лишь о собственном удовольствии. От одного воспоминания член дёрнулся, и Эрвин подался бёдрами вперёд, вжимаясь им в жилетку Леви. Тот тут же отпрянул.  — Куда тычешься? — ругнулся он. — Руки я помыл, но одежда — пыльная! Мало ли, какая хрень на этом приёме налипла. Подхватишь заразу — хуй почернеет и отвалится. И будешь каждый раз мне жопу подставлять, даже график не понадобится.  — Мм, — сказал Эрвин, с улыбкой притягивая его ближе к себе. — Как романтично ты говоришь про отваливающиеся члены, Леви. Сразу видна высокая культура Подземного города.  — Я серьёзно, идиот, — проворчал Леви, и обхватил член Эрвина пальцами обеих рук, словно защищая его от прикосновения к недостаточно чистой ткани. А может, защищая свою собственную жилетку от опасности запачкаться предсеменем. Его тонкие пальцы обвили возбуждённый орган прохладной паутинкой, каждое прикосновение бежало по крепкому стволу, по чувствительным выпирающим венкам, и отдавалось по всему телу чистым наслаждением. Эрвин глухо застонал, толкнувшись в мозолистые ладони, приятно прохладные по сравнению с его горячей возбуждённой плотью.  — Может, руками? — предложил он. Это был самый быстрый и самый чистый вариант, а ещё это исключило бы необходимость спора о том, кто сверху. Они часто дрочили друг другу, если не имели достаточно времени на что-то большее. Иногда Эрвину хватало минуты, чтобы кончить, а Леви как-то раз не сдержался от одного прикосновения. Леви поднял недовольный взгляд, размышляя над предложением, которое его явно не устраивало, и открыл уже рот для возражений, но не успел произнести ни звука: из коридора раздались приближающиеся голоса. Оба встрепенулись, как испуганные подростки, застуканные в неположенном месте. Пальцы на члене Эрвина тут же разжались.  — Запри! — Эрвин кивнул на щеколду и подхватил брюки, суматошно натягивая их обратно на задницу. Исподнее неудобно скомкалось, но поправлять было некогда. Леви бесшумно повернул щеколду и закрутил головой, ища пути отступления.  — Может, они не сюда, — буркнул он, быстро застёгивая пряжку своего ремня ловкими, скупыми движениями. Но дрогнувшая бровь выдавала беспокойство.  — Там смежная комната, — шепнул Эрвин, указав на небольшую дверь за шкафом. — Спрячемся в ней. Если бы сюда вошли люди, уже не получилось бы соврать, что он плохо себя чувствовал и хотел прилечь. В этом кабинете не было дивана, а припухшие губы и оттопыренные штаны выдали бы их с потрохами. Голоса в коридоре приближались, и теперь слышно было, что это мужчина и две женщины. Вероятно, они намеревались просто пройти мимо, но рисковать было нельзя.  — Пиздуй! — шикнул Леви, подтолкнул Эрвина и сам первым метнулся к дверце. За ней было темно, и Эрвин лишь теперь задумался, что в кабинете свет был оставлен неспроста — кто-то собирался вернуться в него, потому и не запер дверь. А он был так возбуждён, что, вопреки обыкновению, даже не подумал об этих деталях. Стоило им скользнуть в тёмную комнатку, как из только что покинутого кабинета раздался щелчок ключа и звук поворачиваемой дверной ручки.  — Странно, странно. Я ведь не закрывал на ключ, — проговорил мужской голос, и, судя по тяжёлым шагам, его обладатель прошёл в центр помещения. — Впрочем, неважно. Проходите, дамы, не стесняйтесь. Нас тут никто не потревожит.  — Какого хрена?! — шёпотом возмутился Леви, склонившись и прильнув глазом к замочной скважине. — Это наша комната для тайной ебли! Чего он тут притащился с бабами?  — Леви, это его кабинет, — шикнул Эрвин, запустив пальцы в брюки и пытаясь подтянуть трусы. — Он имеет больше прав находиться здесь, чем мы. А нам вообще следует уйти.  — Согласен, — Леви выпрямился, в его тоне сквозило явное недовольство. — Не хочу трахаться, когда за стенкой пялят нафуфыренных барынь.  — Может, они просто выпьют вина и побеседуют тет-а-тет о политике или о женитьбе своих племянников, — предположил Эрвин, но кокетливое женское хихиканье из-за двери моментально отменило его допущение. — Хм. Ладно. Признаю, ошибся.  — Да перепихнуться они пришли, — знающим тоном сообщил Леви. — А ты прикинь, как это мерзко — ебать аристократскую бабу. Сиськи болтаются, духи воняют, пудра с рожи крошится и осыпается… Фу.  — То ли дело — мужик-разведчик, — нарочито-серьёзным тоном подтвердил Эрвин. Леви смешливо фыркнул и пихнул его локтем в живот.  — Мужики-разведчики вне конкуренции, — подтвердил он. — Особенно их командор. Эрвин хмыкнул и навис над ним, склонился, опаляя кромку уха горячим дыханием.  — Даже их командор — ничто по сравнению с тобой, — низким шёпотом произнёс он и, прежде чем Леви успел скрыть смущение за колкой грубостью, ухватил его в охапку. — Идём. Выберемся через окно. Смех и повизгивания за дверью начали переходить рамки приличия — количество выпитых гостьями вин давало о себе знать, да и хозяин кабинета уже распустил и язык, и руки, скатившись в слащаво-жеманное воркование о прелестях барышень, а они кокетничали, в два голоса выпрашивая всё новые и новые комплименты. Подойдя к окну и отодвинув гардину в сторону, Эрвин открыл щеколду. В комнату хлынул свежий ночной воздух, принес ароматы цветника, чистые и приятные после тяжёлых и приторных парфюмов знатных дам. Леви первым высунулся в открывшийся проём, оценивая, безопасно ли снаружи.  — Никого, — доложил он, легко перескочил через подоконник и нырнул в тенистый сад. Эрвин последовал за ним, морщась от дискомфорта — брюки давили на ещё возбуждённый член, а досада от неудавшегося свидания звенела в висках. Спустившись в благоухающие заросли цветущего жасмина, Эрвин оглянулся на тёмное окно, надеясь, что никто не заинтересуется открытой щеколдой на раме. В этот момент окно осветилось — в комнату вошли хозяин кабинета и его хихикающие спутницы. Сердце ухнуло — Эрвин и Леви второй раз искушали судьбу, успевая убегать в последнюю секунду. Следовало быть внимательнее, а лучше и вовсе не рисковать, раз уж не задалось.  — За мной, — шепнул Эрвин маленькой тени рядом и тихо пошёл вдоль стены, укрытый жасминовыми ветвями. Леви последовал за ним без промедлений, ровным шагом, словно они буднично шли завтракать в столовку Разведотряда, а не шарились по кустам в чужом саду. Обойдя здание вдоль стены, они вышли к увитой розами террасе у заднего фасада. Это была противоположная от бального зала сторона дворца; окна тонули во тьме, а звуков музыки уже и вовсе не было слышно.  — Следует вернуться на приём, — доложил Эрвин, снова запуская руку в штаны, чтобы поправить-таки трусы как положено.  — Какой приём? — ощетинился из тьмы Леви. — Я весь вечер ждал, яйца зудят! Давай хоть тут, в кустах подрочим. Эрвин вздохнул. Он и сам не слишком хотел возвращаться — желание ещё не угасло, а здесь, в тени благоухающих кустов, вспыхнуло только сильнее. Невысокий тёмный силуэт рядом распалял поутихшее было пламя, заставляя кровь приливать к паху горячей волной. Не сдержавшись, Эрвин шагнул ближе, обхватил Леви руками и шумно втянул воздух носом, когда уверенная ладонь в ответ скользнула ему между ног. Леви неплохо видел в темноте, а лунный свет, пробивающийся сквозь ветви над головой, делал их укрытие волшебным царством танцующих бликов и теней. Эрвин слышал где-то, что жасмин является сильным афродизиаком, но проверить этого не мог: он и без того хотел Леви, и не сильнее, чем обычно, потому что сильнее просто невозможно. Он мгновенно отвердел снова, хотя рука Леви не шевелилась, лишь один пальчик лениво поглаживал мошонку сквозь плотную ткань брюк. Ладони Эрвина сползли по телу его капитана вниз, опустились на маленькие крепкие ягодицы, сдавили их, и Эрвин закусил губу, чтобы не застонать. Ему так хотелось раздвинуть эти ягодицы, припасть к ним, целуя упругую кожу, исследовать медленно и тщательно, насладиться сполна, а вовсе не передёрнуть наскоро за кустами. Но сбегать с приёма сейчас было бы невежливо — гости начнут разъезжаться лишь через пару часов, и следовало порядочно попрощаться с организаторами вечера, а самым забывчивым лордам — при прощании вежливо напомнить о достигнутых на дневном заседании договорённостях. Уйти сейчас — значило бы поставить на себе клеймо человека, пренебрегающего гостеприимством. Но быстро кончить в кустах Эрвин тоже не хотел. Здесь нельзя было даже опуститься на колени или прижаться к стене, не запачкав одежду. Возможно, в саду имелись скамьи или даже беседка, но по саду могли гулять гости, а быть застуканным на лавочке с голым задом Эрвину отчего-то не хотелось.  — Второй этаж, — шепнул он, поднимая голову.  — О? — недопонял Леви.  — Поднимемся на второй этаж, — пояснил Эрвин. — Скорее всего, там жилые комнаты. Сейчас в них пусто, вся знать на приёме. Запрёмся изнутри, и в нашем распоряжении будет большая мягкая кровать.  — Он мне сегодня затирал, что воровать нехорошо, а сам предлагает вломиться в чужую комнату и трахнуться в чужой постели, — Леви задрал лицо с притворным скепсисом в голосе — Слышь, мужик. Ты кто? Куда дел моего, порядочного?  — Твой порядочный всегда был рисковым авантюристом, — с полуулыбкой напомнил Эрвин. — Тебе не нравится моё предложение? Леви задумался.  — По-хорошему, нам действительно следует вернуться в зал, — ровным строгим голосом произнёс он, дождался, пока Эрвин недовольно нахмурился, и тут же сменил интонации на бодрые и живые: — К чёрту. Пошли ебаться. Эрвин усмехнулся, раскрывая объятья и выпуская его из рук. Задрал голову, прикидывая, в какую из комнат лучше проникнуть.  — Попробуем влезть по шпалере, — определился он. — Если пойдём внутренними коридорами — точно на кого-нибудь наткнёмся. Да и дверь наверняка окажется заперта. Разумеется, ты можешь её взломать, но желательно избегать таких улик. А здесь — смотри — третье окно слева открыто. По шпалере можно добраться до карниза, а по нему перейти к окну. В него влезем, через него потом и вылезем. Ты идёшь первый, потому что легче. Если шпалера отвалится — я тебя поймаю. Леви усмехнулся.  — Настолько хочешь трахаться, что предлагаешь незаконное проникновение в покои столичного лорда, — с некоторым восхищением прокомментировал он. — Хорошо, Эрвин. Можешь быть сверху. Тебе нужнее. Эрвин, не сдержавшись, рассмеялся.  — Считаешь, мы совершим нечто слишком недопустимое? — весело спросил он. — Разве это более опасно, чем экспедиция за стены? Разве более предосудительно, чем воровство драгоценностей, которых ты сегодня притащил целый мешок?  — Нет, — Леви мотнул головой, шагнув ближе к стене. — Обожаю, когда ты хочешь меня настолько, что готов нарушать любые законы.  — За тебя я нарушу всё, что угодно, — заверил Эрвин. — И не только ради секса.  — Только не надо лирики, — хмыкнул Леви, вцепился в перила террасы, легко взобрался на неё, вспрыгнул на балюстраду и ухватился за увитую декоративными розами шпалеру. — Тут шипы. Полезешь — хватайся осторожнее. Я не собираюсь всю ночь ковырять тебе занозы.  — Она к стене хоть прикреплена? — предостерёг Эрвин, хватая шпалеру снизу. На пробу она не шаталась, казалась прочной, но в темноте сложно было сказать, сколько лет этим брусьям и не прогнили ли они от дождей. — Тебя удержит? Леви уцепился крепче обеими руками, подёргал, на пробу наступил ногой на поперечную рейку, подтянулся и повис.  — Удержит, — уверенно объявил он и ловко полез по стене вверх. Эрвин обеспокоенно следил, как он переступает с балки на балку лакированными ботинками, и жалел, что не имеет при себе страховочных матов, какие в кадетском корпусе стелют под тренировочной скалой. Впрочем, Леви в них совершенно не нуждался — споро карабкался, легко и умело, словно каждый день взбирался в чужие окна без УПМ. Находил опору, подтягивался, хватался выше, осторожно выискивая руками, где ухватиться, не оцарапавшись. Эрвин одновременно восхищался им и опасался, что сам не сможет повторить этот путь. Он был силён, быстр и ловок, но до Леви не дотягивал ни по одному из этих параметров.  — Как два пальца! — подал голос сверху Леви, добравшись до уровня второго этажа и перебравшись на карниз. Здесь было больше пространства для ног, но хвататься руками оказалось не за что, и он, оттолкнувшись, сделал широченный шаг, почти прыжок, чтобы дотянуться до ставни ближайшего окна и ухватиться за неё. Эрвин охнул, но Леви легко удержал равновесие — постоянные тренировки в воздухе до того заострили его балансировку, что он мог бы, пожалуй, пройтись пешком по натянутому тросу между зданиями. Эрвин не был настолько же уверен в себе, как в нём. От тревоги возбуждение угасло, оставив беспокойную неуверенность. Они действительно собирались нарушить закон. И с высоты двадцати футов легко можно было свалиться и свернуть шею. Эрвин так и увидел себя распластанным на тёмной траве — поломанным, бездыханным и с неживым взглядом. Леви достало бы ума уйти и сделать вид, что он не при чём. Спохватился бы лишь перед уходом, и Эрвина стали бы искать по всему дворцу и обнаружили бы здесь. На Леви не пало бы никаких подозрений, а мёртвому Эрвину было бы уже плевать на репутацию. Но что стало бы дальше? Разведотряд продолжил бы существовать с новым лидером — вероятно, Майком. Но Майка никогда не интересовали домыслы и заговоры. Он был прямой, как столб, и стремился лишь к понятным и зримым целям, а потому даже не думал бы над возникновением титанов и — тем более — над тайнами человечества и укрывающих его стен. Теория отца Эрвина так и осталась бы недоказанной лишь из-за того, что его сыну приспичило потрахаться в неположенном месте. Эрвин поджал губы и ощутил, как щёки вспыхнули от стыда — так, словно бы отец стоял сейчас у него за спиной и смотрел с укором, поблёскивая дужками очков в лунном свете.  — Чего завис?! — зашипел сверху Леви; он уже пробрался к третьему окну и по-хозяйски уселся на подоконник. — Тащи сюда свою задницу!  — Я… — Эрвин тряхнул головой, отгоняя безрадостные мысли. — Леви, я не вполне уверен, что нам следует…  — Да ты охуел?! — возмутился Леви, перебивая его. — Я всего на полминуты отошёл, а ты уже загнался! Дуй сюда, живо! Я пойду свечи зажгу. Сказав это, он перекинул ноги в комнату и скрылся во тьме. Эрвин недовольно вздохнул, размышляя, не вернуться ли в зал, где пили и танцевали гости. Леви, конечно, обиделся бы, но Эрвин умел справляться с его обидами. Останавливало лишь одно — Эрвин сам предложил забраться в чужие покои. Сам привёл их сюда. Сам предложил уйти с приёма и заняться любовью. Отступиться от собственных слов было бы непростительно — в конце концов, отрёкшись от одного обязательства, человек проявляет безответственность, позволяющую отказаться и от других, обесценивающую личность и её решения. Эрвин имел обеты пред самим собой и пред отцом, и поступаться ими не собирался, и, следовательно, должен был быть твёрд во всех решениях и действиях. Даже если они были дурацкими, импульсивными и больше подходили глупому мальчишке, чем главе одной из ветвей военной власти.  — Верно Леви называет меня идиотом, — пробормотал себе под нос Эрвин, шагнув к шпалере. Он так глубоко задумался о происходящем, что с первого же прикосновения напоролся ладонью на розовый шип. Эрвин ойкнул, и мысли мгновенно сконцентрировались, отбросив всё ненужное, оставив лишь эту ночь и Леви там, наверху, в чьей-то спальне. Леви, который сейчас раздвинет для него ноги, позволяя брать себя на чужих простынях. Леви ни разу не сказал «нет» на идею проникнуть в чужую спальню — значит, это укладывалось в его нормы. Эрвин не считал, что поступает верно, но успокоился от мысли, что вдвоём они справятся с любыми проблемами, какие только могут возникнуть. Если, разумеется, он сумеет взобраться по этой стене. Наверху в окне появился тусклый свет — кажется, Леви зажёг свечу для их комфорта. Следовало занавесить окна, чтобы ненароком не попасться. И, пожалуй, подложить ковёр под дверь, дабы не пропускал свет в коридор.  — Ну и ну, — усмехнулся Эрвин, решив, что действительно думал членом, а не головой. Нащупал рейки шпалеры сквозь заросли, ухватился за них и полез наверх. Взбираться оказалось не так сложно, как это мнилось снизу. Брусья потрескивали под ногами, но не ломались, удерживая на себе немалый вес, а руки легко находили опору в сплетениях цветов. К моменту, когда Эрвин взобрался на карниз и прижался к стене, чтобы не сорваться, все его ладони были вдоль и поперёк исцарапаны шипами, зато сам он пах розами, словно обильно облился розовым маслом. Кто-то резко вывесился в окно, и Эрвин едва не свалился вниз, но это оказался всего лишь Леви.  — Идёшь? — спросил он. — Давай живее. Я раздеваюсь. И снова скрылся в комнате. Эрвин глубоко вдохнул ночной воздух и снова почувствовал сладкое томление в паху. Сглотнув, он решительно шагнул вперёд по карнизу; отражение Леви в открытой раме уже расстёгивало пуговицы жилетки. Снизу Эрвину казалось, что этот участок пути непреодолим. Но он так легко обогнул два окна, придерживаясь за ставни и подоконник, что сам не заметил, как достиг нужной комнаты.  — Заходи, располагайся, — пригласил Леви, подойдя к окну и ухватив его за лацканы, словно предостерегая от падения. — Давай я буду знатной леди, живущей в этой комнате, а ты — тайно влюблённым в меня командором?  — Что? — недопонял Эрвин.  — А то, — интонации Леви с игриво-кокетливых сменились на привычно-резкие. — Это девчачья комната. Эрвин заглянул ему через плечо и не сдержал улыбки: покои были выполнены в нежно-розовых тонах, стены обиты атласной тканью с тонкой серебристой вышивкой, а изысканный мебельный гарнитур так и сверкал обильными завитками искусной резьбы. Посреди комнаты, перед изящным трельяжем, стояла высокая ширма, на которой среди розовых облаков парили миловидные купидоны. Про кровать и говорить было нечего: огромная, размером с четыре армейских койки, она накрыта была роскошным балдахином, удерживаемым на ажурных столбиках, а шёлковые покрывала и подушки с рюшами так и кричали утончённой аристократичностью.  — Если хочешь — найдём другую комнату, — предложил Эрвин, пытаясь по непроницаемому лицу Леви определить, насколько неприятно ему будет заниматься любовью в девичьих покоях. Стоя на высоте на узком карнизе, Эрвин ощутил, что терять ему уже нечего, и что он готов идти дальше и искать ту спальню, которая придётся по вкусу его капитану. Но Леви, крепче вцепившись в его сюртук, бесцеремонно втянул Эрвина в комнату.  — Я же сказала — это моя комната, я здесь живу! — грубым мужицким тоном сообщил он. — Раздевайся. Эрвин, рассмеявшись, обернулся и плотно запахнул шторы.  — Да, моя госпожа, — согласился он, проходя к соседнему окну, чтобы прикрыть и его тоже. — Дайте мне пару минут, чтобы сделать наше пребывание здесь более незаметным. Леви одобрительно хмыкнул, стянул через плечи расстёгнутую жилетку и аккуратно развесил её на резной спинке изящного стула с атласным сидением.  — Шмот снимай весь, — предупредил он. — А то заляпаешь.  — Да, моя госпожа, — уже более насмешливо отозвался Эрвин и, зашторив второе окно, направился к двери. Та оказалась заперта на ключ, но для верности он взялся за край резного комода и придвинул его вплотную к двери, чтобы отворить её внутрь не было никакой возможности. — Что ж. Это даст нам хоть немного времени для отступления.  — Хо? — уточнил Леви, снова флиртуя. — Вы так страшитесь быть застуканным в моих объятьях, милый командор?  — Боюсь, ваш папенька будет против, юная госпожа, — ответил Эрвин, приподняв одну бровь. Леви задорно хохотнул, расстёгивая рубашку, и прислонился к столбику, удерживающему балдахин.  — Охеренная кровать, согласись? — спросил он, обернувшись через плечо. — Но небось, дикая морока стирать эти простыни. Это ж какого они размера? Часами полоскать можно. Кстати — может, их сменить на свежие? Мне неохота тереться телом о места, на которых елозила чужая жопа.  — Уймись, мы не жить сюда пришли, — ответил Эрвин. Стянув сюртук, перекинул его через ширму; рядом висели кружевные дамские трусики, кажется, ношенные. Тончайшие, розовые и кружевные.  — Чего залип? — заметив его взгляд, Леви покривился. — На баб потянуло?  — Нет, — признался Эрвин, продолжая смотреть на пикантную деталь нижнего белья. — Я подумал, что они как раз твоего размера. Леви булькнул от удивления, стягивая рубашку с крепких плеч.  — Хочешь видеть рюшки на моей жопе, а, извращенец? — поддразнил он.  — Нет, что ты… — спохватился Эрвин, смутившись.  — У тебя на морде написано, — доложил Леви, развешивая рубашку на стуле.  — У меня не морда, а лицо.  — У тебя похабное извращенское рыло.  — Эй! — …Но красивое, — Леви обернулся, такой стройный и изящный, что Эрвин разом растерял все возражения и застыл, неловко пытаясь расстегнуть одну и ту же пуговицу, которая никак не поддавалась. — Жди. Не подглядывай. Эрвин не успел уточнить, за чем именно нельзя подглядывать, а Леви уже с косой усмешкой скрылся за ширмой с купидонами.  — Что ты затеял? — осторожно уточнил Эрвин.  — Увидите, мой милый командор, увидите, — откликнулся Леви из-за ширмы и, судя по звуку, открыл ящик комода.  — Ты что, хочешь… надеть… женские трусы? — выдавливая каждое слово, уточнил Эрвин.  — Раздевайся и не задавай идиотских вопросов, — фыркнул Леви. — Конечно, не хочу! Эрвин в недоумении нахмурился, стягивая жилет. Заметив возле окна тазик для умывания, подошёл и омыл поцарапанные руки увлажнённым полотенцем. За ширмой шуршала ткань, и безумно хотелось посмотреть, чем занят Леви, но Эрвин знал, что его любопытство будет утолено через пару минут, а потому решил проявить стойкость и терпение, как взрослый человек. Сняв жилет и рубашку, он аккуратно, чтобы Леви не придрался, разложил их на пуфике. Расстегнул брюки, стянул их и уставился на влажное пятно на трусах. От одного воспоминания о пальцах Леви, обхватывающих его член, Эрвин закусил губу и снова ощутил жар желания. Но теперь оставалось недолго. Теперь Леви был рядом, через секунду окажется в его руках, и никто им больше не помешает. От предвкушения ощущения тёплой кожи под пальцами у Эрвина поплыло в голове, в голове уже раздавались тихие стоны и вздохи, а плоть под тканью исподнего дёрнулась, тяжелея.  — Леви? — позвал Эрвин, оборачиваясь к ширме. Но Леви уже вышел из-за неё и теперь стоял рядом, ожидая, когда на него обратят внимание. Он казался до странного неуверенным, даже смущённым, потому что одет был только в изящные дамские трусики. Белоснежные, с кружевными вставками по бокам и тонкими рюшами по ободку, поблёскивающие гладью натянутого шёлка на набухшем мужицком члене. Эрвин даже не заметил, как у него отвисла челюсть, во все глаза наблюдая за этим перформансом. Леви презирал богатых, и богатых женщин в частности, но сегодня пренебрег своей антипатией — то ли на него влияла розовая комната с купидонами, то ли хотелось воспользоваться редким шансом примерить дорогое бельё, раз уж они оказались в таком месте.  — Владелица трусиков сойдёт с ума, если узнает, — выдавил Эрвин и тут же спохватился: — Я уверен — на тебе они сидят лучше, чем на ней. Леви чуть приободрился и неуверенно хмыкнул, сложив руки на груди. Свет свечей ласкал бледную кожу тёплыми ладонями, играл бликами на тонком шёлке. У Эрвина пересохло в горле, и он шагнул навстречу, зная, что унять свою жажду может лишь одним путём.  — Тебе правда нравится эта херь? — уточнил Леви.  — Мне нравится всё, во что ты одеваешься, — заверил Эрвин. — Даже если бы ты вышел в поварском колпаке и галошах. Леви самодовольно хмыкнул и поманил его пальцем.  — Для чего же вы меня нынче посетили, дорогой командор? — поддразнил он.  — Мм, — Эрвин не спеша подошёл к нему почти вплотную, невесомо коснулся кончиками пальцев тонких кружев. — Я не мог не зайти к даме, у которой такое бельё.  — Ах, развратник! — острая, хищная улыбка Леви стала шире, и он прильнул к Эрвину вплотную, задрав лицо и уткнувшись подбородком в его грудь. — А я слышала, у вас есть избранник в Разведывательном отряде.  — А я слышал, избранник есть у вас, — оглаживая его тело, откликнулся Эрвин. — Леви. Я в жизни бы не подумал, что ты наденешь кружева и рюшечки.  — А я в жизни бы не подумал, что ты такой отвратительный извращенец, — парировал Леви.  — Неужели? — удивился Эрвин, бесцеремонно подхватил его на руки и понёс к постели. — Мне казалось, ты убеждён в том, что я извращенец, с нашей первой встречи. Леви недовольно дрыгнул ногой, но позволил доволочь себя и бросить на мягкую кровать. И тут же раскинулся на ней с блаженным стоном, разведя руки и распластавшись на шёлковых простынях.  — Обалденно, — поделился он впечатлением и зажмурился от удовольствия, гладя ладонью лоснящуюся ткань цвета фуксии. — Иди, Эрвин, плюхнись сюда. Мягче, чем на облаке. Смотри — я аж проваливаюсь в перину. Эрвин улыбнулся такой непосредственности, любуясь вытянувшись перед ним телом, таким гибким, сильным, сотканным из мышц, но сейчас расслабленным и нежащимся в пуховой мягкости. Этот контраст жёсткого и стального с пышным и воздушным будоражил воображение; Леви казался демоном-искусителем, обрядившимся в ангельское кружево и явившимся в мир смертных, дабы соблазнять и утягивать за собой в бездны пламенеющей страсти. Склонившись над ним, Эрвин оперся руками по обе стороны от тела Леви и потянулся за поцелуем. Леви ответил томно и лениво, не подняв даже головы — до того разомлел на мягкой перине.  — Ты такой невозможный, — шепнул Эрвин ему в губы, касаясь их краткими, бережными поцелуями. — Просто немыслимо. Рот Леви изогнулся в лукавой, чуть снисходительной улыбке, в глазах зажглись опасные огоньки.  — Трахни меня, — попросил он чуть хрипловато и, закинув руки Эрвину на плечи, потянул на себя. На сей раз поцелуй вышел пылким, требовательным и затяжным, и Эрвин, не отрываясь от губ Леви, кое-как стягивал собственные трусы, чтобы не запачкать их. Армейское исподнее полетело на край кровати, возбуждённый член напряжённо повис между телами, шлёпнулся о бедро Леви. Леви немедленно нырнул ладонью вниз, обхватил его пальцами, легонько сдавил. Подкинул бёдра выше, проехавшись пахом по стволу, и Эрвин застонал в поцелуй от ощущения шелковистой ткани и плотного кружева под чувствительной кожей. Леви хмыкнул и повторил движение, вызвав у Эрвина сладкую дрожь. В голове шумело, а влажный язык Леви вчистую слизывал все мысли, жадно и напористо толкаясь в рот. Было безумно хорошо — настолько, что Эрвин мог бы кончить прямо сейчас, всего от пары прикосновений. Но хотелось сполна насладиться ситуацией, в которой они находились, раз уж дело зашло настолько далеко — до пуховых перин, шёлковых простыней и белья с рюшечками.  — Не… спеши, — попросил Эрвин, разомкнув губы. Тяжёлое дыхание смешалось, взгляд Леви уже слегка поплыл. Кадык лениво дёрнулся, когда он откинул голову, подставляя бледную шею, и Эрвин, не сдержавшись, склонился ближе и припал к чистой, приятно пахнущей коже. Их окутывали слабые запахи роз и жасмина, шёлковые простыни манили приятной прохладой, и вожделение переливалось через край.  — Ощущаю себя лордом, — заметил Леви, продолжая гладить ладонями гладкую приятную ткань. — Лорды мерзкие. Но быть ими неплохо.  — Как знать, — выдохнул Эрвин ему на ухо, лизнув чувствительную венку на шее. — Может, твой отец был лордом, и ты — единственный наследник какого-то поместья. Леви лишь хмыкнул. Они оба знали, что ни один лорд не потащился бы в холодные тёмные трущобы к дешёвой проститутке, но говорить об этом сейчас не имело смысла.  — В данный момент, — сказал Леви, запустив пальцы ему в волосы и легонько потянув, — я лежу в роскошной комнате, на роскошной койке, в роскошных труселях и с роскошным мужиком в обнимку. Мой лимит роскоши переполнен на всю жизнь.  — Не говоря уж о том, что несколько часов назад мы занимались любовью в золоте и алмазах, — напомнил Эрвин. Леви издал мягкий смешок, разводя ноги и позволяя ему прижаться ближе. Член Эрвина уперся в натянутую ткань трусов, проехался головкой по рюшам, и он закусил губу, давя в горле зарождающийся стон. Леви, следящий за выражением его лица, самодовольно ухмыльнулся.  — Извра-ат, — поддразнил он.  — Я-то? — удивился Эрвин. — Разве я натянул женское бельё? Нет уж, Леви, это ты надел чужие трусики. И я совершенно не просил тебя об этом. Лицо Леви исказилось в презрительном недовольстве, и он резко протянул руку вниз, чтобы стянуть с себя лишнюю деталь одежды. Но Эрвин успел перехватить его запястье и мягко удержал, не позволяя дотянуться до паха.  — Постой, — жарко шепнул он в скривившиеся губы. — Раз уж ты надел их — дай мне насладиться сполна. Леви наморщил нос, недоверчиво покосился из-под приопущенных ресниц.  — Говорю же — изврат, — констатировал он, но расслабил руку. Ощущение тонкого, крепкого и такого податливого запястья под пальцами прокатилось по телу Эрвина новой волной возбуждения; кожу покалывало от желания, в паху сладко ныло. Поднявшись на ноги, он окинул взглядом тело Леви, утопающее в мягкости перины. В голове словно туман повис: казалось, что это сон, что-то из другой жизни, где они богаты, беспечны и могут предаваться любым извращениям. «Чужие трусы, — билась в мозгу последняя здравая мысль. — Мы не имеем права их запачкать. Даже трогать их не следовало». Но Леви уже надел их и смотрелся до того развратно в белом кружеве, не скрывающем выпирающего возбуждения, что Эрвин позабыл даже собственное имя.  — Так и будешь смотреть? — поддразнил Леви, задрав ногу и положив стопу на грудь Эрвина. Съехал ей чуть ниже, беспечно ковырнул большим пальцем сосок, и Эрвин вынырнул из зачарованного морока.  — На тебя можно смотреть вечно, — ответил он, хватая Леви за щиколотку и бесцеремонно переворачивая задом кверху. Леви с довольным видом улёгся на живот и охотно оттопырил обтянутый белыми узорами зад. Мускулистые мужские бёдра безумно пошло контрастировали с нежными рюшами.  — Я твой, — сообщил он таким тоном, словно имел в виду не этот краткий момент, а вселенские масштабы. — Ты можешь смотреть на меня вечно, Эрвин. Пока не помру.  — Не помирай уж пока, — усмехнулся Эрвин, опускаясь на колени и подтаскивая его к себе. — Будет очень неловко, если здесь найдут твой труп в панталончиках.  — Неловко будет тебе, — отозвался Леви, обернувшись через плечо. — Ты, бабья комната и мой труп в панталончиках. Газеты взвоют, Эрвин.  — Как жаль, что твой труп не сможет поехидничать, когда всё человечество будет обсуждать эту картину, — в тон ему поддразнил Эрвин и опустил обе ладони на ягодицы, обтянутые белоснежными узорами кружева и гладью шёлка. Ощущение дорогой ткани под пальцами заводило, шершаво щекотало ладони, отдаваясь в нервных окончаниях незнакомыми ощущениями. Крепкая задница Леви поджалась под смявшими её руками, и он выгнулся сильнее, задирая бёдра.  — Абсолютно неудобные трусы, — доложил он. — Не одобряю.  — А я одобряю, — сообщил Эрвин и легонько куснул его ягодицу сквозь кружево.  — Всякую дрянь в рот тянешь, — фыркнул Леви.  — Ты бы не надел их, если бы они не были стерильны, — возразил Эрвин, проведя носом по ложбинке, обтянутой гладким шёлком. — Они пахнут дорогой столичной прачечной. Так что не умничай. Леви хмыкнул, упираясь подбородком в своё предплечье. Эрвин провёл ладонями от его бёдер по бокам вверх, и гибкий позвоночник изящно выгнулся, когда горячее дыхание снова опалило вскинутый зад сквозь тонкую ткань. Эрвин лизнул широко и влажно, ощущая языком упругость кожи под кружевом. Пальцами одной руки водил по ободу пояска, второй безотчётно обхватил собственный член, неторопливо его оглаживая. Склонившись ниже, прижался губами к натянутому на крепких яйцах шёлку, снова лизнул. Белоснежная ткань увлажнилась от слюны, потемнела, налипла на кожу, и Эрвин всосал её вместе с частью мошонки. Леви грязно выругался и взметнул руки назад.  — Мы сюда пришли не с трусами целоваться! — возмутился он и, ухватив обеими руками ткань в промежности, легко порвал её по шву. С его силой это оказалось совсем несложно.  — Это… Было чужое бельё! — только и произнёс Эрвин, моргнув на откинутую к копчику ленту белого шёлка. Задница Леви теперь раскрылась перед ним во всей красе: аккуратная ложбинка, поросшая тонкими тёмными волосками, сморщенная кожа тугого отверстия и промежностный шов, спускающийся к поджавшейся мошонке. Мысли о том, что они только что порвали чьи-то трусы, мгновенно улетучилась, сознание снова затопило безудержное желание. Жарко дохнув на открытую кожу, Эрвин кратко припал губами к промежности, обеими ладонями накрыл маленькие крепкие ягодицы, раздвигая их ещё шире, и лизнул не спеша, огибая языком сжавшийся анус по кругу. Кожа слегка пахла мылом — Леви тщательно мылся днём и потом ещё раз — перед приёмом. А ещё от него несло возбуждением. Просунув руку под живот Леви, между его ног, Эрвин нащупал каменно-твёрдый стояк и оттянул его назад, коснувшись губами и вызвав тихое шипение сверху. На головке пузырилась почти прозрачная капелька, и Эрвин слизнул её, ощущая привычный вкус. Смешно вспомнить — пару лет назад Эрвину мерзко было даже подумать о том, что он будет облизывать чей-то член или задницу. Теперь он готов был облизать каждый дюйм развалившегося перед ним тела. Леви лежал такой открытый, податливый, тёплый, такой мягкий, несмотря на колкости. Потянувшись рукой назад, ненавязчиво зарылся пальцами в волосы Эрвина, массируя кожу его головы в такт движениям губ и языка в своей промежности. Он не тянул, не подталкивал — просто поощрял этими прикосновениями, словно говоря, что он всем доволен. Хотя об этом ярко свидетельствовало и участившееся дыхание, и тихие резкие вздохи, когда Эрвин прихватывал кожу на мошонке или прижимался губами к возбуждённо пульсирующему анусу. Бёдра Леви подрагивали, член потемнел, волоски в промежности образовывали под языком причудливую текстуру. Тонко подув на розовое колечко напряжённых мышц, Эрвин широко лизнул их и ткнулся кончиком языка в центр. Леви отпустил волосы Эрвина, ухватил себя за ягодицы и развёл их шире, подставляясь. Внутри он был такой горячий и гладкий, то расслаблялся, то сжимался вокруг языка, и запах его кожи зажигал кровь Эрвина ярчайшим из костров. Эрвин влажно вылизывал сморщенные складочки, то и дело нырял языком внутрь, чувствуя головокружение от нестерпимого желания. Затвердевший на всю длину член уже ныл и сочился предэякулятом, по подбородку и промежности Леви текла слюна, а Леви скулил, нетерпеливо прижимаясь к его лицу. Такой податливый и жаждущий секса каждой клеточкой своего тела.  — К… рем, — выдохнул он, когда Эрвин аккуратно надавил подушечкой пальца на блестящую, припухшую кромку. — Там на столе… к…рем…  — Видел, — подтвердил Эрвин, снова влажно лизнул его анус и мягко протолкнул палец внутрь. Тот легко вошёл на одну фалангу, скользнул по гладкой стенке, и Леви всхлипнул, закусив губу. Эрвин попытался протолкнуть палец глубже, но Леви внезапно сжался вокруг него, сдавив, как в тисках. Эрвин иногда сомневался, нет ли у него в сфинктере стальной проволоки, способной ломать кости и оттяпывать всё, что сунется внутрь.  — Пусти, — попросил он, склонив голову и поцеловав горячую, влажную головку, сочащуюся предсеменем на шёлковое покрывало.  — Сперва принеси крем, — возразил Леви и ослабил хватку. Он звучал почти дерзко — распластанный на кровати со вздёрнутой задницей, но всё ещё намеренный командовать. — Сам говоришь, что слюны мне мало.  — Я и не собирался использовать её как смазку, — возразил Эрвин, вытащил палец и с нажимом провёл им по ложбинке между ягодиц до копчика. Леви гибко подался навстречу, словно кот, подставляющийся под хозяйскую ладонь. Порванные в паху трусики всё ещё обхватывали его талию кружевным поясом, и Эрвину пришлось сглотнуть, чтобы не захлебнуться слюной от этого зрелища.  — Я сейчас, — выдохнул он, поднимаясь на негнущиеся ноги. Колени затекли, член подрагивал от сильного желания погрузиться глубоко внутрь. Утерев подбородок тыльной стороной ладони, Эрвин дошёл до туалетного столика и подхватил с края первую попавшуюся баночку. Открутил крышку, черпнул на пробу содержимое двумя пальцами — крем оказался жирным, маслянистым, превосходно склизким. И благоухал сильнее, чем плетистые розы под окнами. В глубине сознания на миг проблеснула мысль, что этим кремом некая девушка мажет своё нежное личико, но смущение угасло, не успев загореться: Эрвин думал лишь о том, как этот крем будет блестеть на его собственном члене, скользящем между ягодиц Леви.  — Превосходно, — прокомментировал он, потирая выпачканные пальцы друг о друга, и направился обратно к кровати. Леви уже встал на четвереньки, отклячил узкий зад, подтянул под щёку одну из круглых шёлковых подушечек с рюшами. Изгиб позвоночника был безупречен, сухие мышцы перекатывались на плечах, напряжённый член тяжело покачивался между бёдер. Леви, как всегда, выглядел воплощённым совершенством: такой стройный, сильный, но мягкий и податливый, в предвкушении покусывающий губу, и Эрвин не удержался от того, чтобы огладить бледную упругую ягодицу чистой рукой. Леви довольно хмыкнул, чернильно-чёрные волосы разметались по розовому шёлку, в глазах горело пламя.  — Давай, — хрипло выдохнул он. — Иначе я вспомню, что ты не мыл руки.  — Я вытер их влажным полотенцем, — отозвался Эрвин. Леви нахмурился, не вдохновлённый таким пояснением.  — С тех пор ты хватался за дверную ручку, шпалеру, карниз и сте… — начал он и замолк, разинув рот в беззвучном стоне, когда Эрвин без предупреждений ввёл в него указательный палец до основания.  — Я вытер их влажным полотенцем, пока ты надевал трусы, — пояснил Эрвин, медленно, с нажимом оглаживая внутреннюю стенку кишки. — Видишь тазик для умывания на тумбочке? Он нащупал простату, надавил круговым движением, и Леви вскинулся с глухим стоном, видя не тазик для умывания, а белые звёзды перед глазами.  — Я прощён? — негромко, вкрадчиво поинтересовался Эрвин, перестав двигать пальцем и нависнув сверху над ёрзающим, хрипло дышащим телом. Проследовав горячим дыханием по позвоночнику вниз, остановился на уровне крепкого аппетитного копчика. — Или мне остановиться? Я недостаточно чистый?  — П…родолжай, — дозволил Леви, задыхаясь и пытаясь насадиться глубже. Эрвин улыбнулся — он хорошо был осведомлён о брезгливости своего капитана, и не притронулся бы к Леви грязными руками. Леви прекрасно знал об этом и просто поддразнивал, и Эрвин тоже знал, что Леви знал.  — Как скажешь, — шепнул Эрвин и, вытащив палец, аккуратно протолкнул вглубь два. Они прошли туже, слишком толстые для узкого отверстия, но склизкий белый крем облегчил продвижение. Леви расслабился, стараясь пропустить в себя как можно дальше, затягивая в жаркую глубину на одну, две, три фаланги. Края отверстия покраснели, растянутые вокруг двух скользящих внутри пальцев, и Эрвин, не удержавшись, снова обхватил свой член свободной рукой. Горячая плоть пульсировала, почти обжигая ладонь, на головке пузырилось сочащееся предсемя, а пальцы внутри Леви упруго оглаживали простату, чуть надавливая и вызывая едва слышные приглушенные стоны. Эрвин согнул пальцы, развёл их ножницами, провернул, наслаждаясь открывающимся зрелищем. Край порванных трусиков отогнулся, скатился на поясницу Леви, потому как его бесстыдно оттопыренная задница находилась куда выше плеч. Почти достав пальцы, Эрвин прихватил большим и указательным краешек ануса и легонько потянул. Пальцы соскользнули с припухшей, блестящей от смазки кожи, но Леви всё равно одобрительно замычал. Щедро черпнув ещё смазки, Эрвин прошёлся ей по своему ноющему члену и осторожно, не спеша толкнулся в Леви скользкими пальцами, добавляя на сей раз третий.  — Не спеши, — ехидно выдохнул Леви, качнув задом ему навстречу. — Мы поселились тут… ммх… на месяц, и спокойно можем трахаться всю ночь.  — Не ёрничай, — попросил Эрвин, разводя пальцы шире. Леви всегда торопил его, всегда спешил, считая секс процессом приятным, но не обязательно долгим. Эрвин же видел в занятиях любовью возможность быть ближе, способ ускользнуть на время от проблем и забот, шанс нашёптывать на ухо любые нежности без угрозы получить локтем в живот. Моменты в постели являлись для него сладкими эпизодами открытости, когда спадали все маски, все должности, все ограничения, когда они с Леви были равны, были единым целым. Он и так сейчас не тратил время на прелюдии, а Леви торопил ещё больше, хотя быстрее было некуда и никак. Эрвин очень ценил его узкую задницу и относился к ней исключительно бережно, каждый раз растягивая как можно тщательнее. И потому, что лучший солдат нужен был ему здоровым, и потому, что проблемы Леви ниже пояса могли дать повод лишним сплетням, но в первую очередь потому, что он не мог и не желал причинять Леви боль. Даже если Леви утверждал, что готов. Даже если он был способен выдержать куда большее. Эрвин слишком много потерял по неаккуратности, чтобы позволить себе небрежность по отношению к тому, кто ему дорог.  — Не спеши, — как можно мягче попросил он, продолжая растягивать Леви — неспешно, бережно, но глубоко и с нажимом. Отпустив свой член, тепло огладил ладонью подтянутую ягодицу, пачкая её в креме.  — Буду слизкий! — посетовал Леви. Не потому, что его что-то не устраивало, а потому, что он любил ворчать во время секса.  — Это для ухода за кожей, — с ласковой поддевкой отозвался Эрвин. — Крем впитается. Будешь мягкий и нежный, как младенец.  — Хо-о, — протянул Леви, оборачиваясь. — Родной мой, да ты педофил. Любишь маленьких и нежных?  — Люблю, — согласился Эрвин, перегибаясь через него, склоняясь и целуя крепкое плечо. — Одного. Очень маленького и очень нежного, хотя он это и не показывает.  — Тц, — только и прокомментировал Леви, прикрывая глаза и роняя голову обратно на шёлковую подушку с оборками. — Эй. Сделай так ещё раз. Эрвин, только что провернувший пальцы в его заднице на сто восемьдесят градусов, охотно крутанул запястье обратно, и Леви удовлетворённо замычал. На его лице было написано чистое наслаждение, и Эрвин, склонившись ещё ближе, поцеловал его в раскрасневшуюся скулу. Леви лениво приоткрыл один глаз, критически оценил происходящее и обернулся, изгибаясь и впиваясь в губы горячо, жадно и сладко. Так, словно пытался снять с губ Эрвина собственный вкус, и было в этом что-то немыслимо развратное. Эрвин толкнул пальцы глубже, развёл их цветком, и Леви застонал ему в рот, капнув слюной на собственное плечо. Маленькая неопрятность, которую он мог себе позволить лишь в такие моменты.  — Фсьтавь ты уве, — невнятно позвал Леви, легонько прикусив его губу. Эрвин потянулся языком, лизнул кончик его носа в ответ, и Леви смешливо фыркнул, отпуская его губу и отворачиваясь. — Ты ж хотел быть сверху. Не тяни, пока я не передумал. Иначе обряжу тебя в кружевные труселя и…  — Ты тоже можешь быть сверху, — пригласил Эрвин, доставая пальцы из широко раскрытого, пульсирующего ануса и плюхаясь рядом на кровать. — Мм. Ты прав, здесь очень мягко. Залезай.  — А?  — Верхом, — Эрвин хлопнул себя по бедру; тяжёлый член дрогнул, поблёскивая влажной головкой.  — По-девчачьи? — уточнил Леви, отталкиваясь ладонями от перины и вставая на колени на краю постели. Он возвышался над Эрвином, смотрел оценивающе, с вожделением и нескрываемым восхищением. Так, словно видел перед собой нечто лучше самого вкусного из съеденных за вечер пирожных.  — Почему по-девчачьи? — Эрвин слегка нахмурился, касаясь его бедра и пытаясь притянуть ближе. — Потому что это девчачья комната? Леви, поверь — мне бы и в голову не пришло ассоциировать тебя с девушкой. Ты мужчина в каждом своём…  — А ты иногда стонешь, как девка, — перебивая, поддразнил его Леви. — И сентиментальничаешь по-бабьи. Эрвин притворно вздохнул, поглаживая его ляжку, и Леви с сухим смешком перекинул через него ногу. Опустился, с нажимом потёрся упругими яйцами о снова дёрнувшийся член. Эрвин застонал — нарочито тонко и с придыханием — и смял пальцами ягодицы прыснувшего со смеху Леви.  — Ты такие стоны имел в виду? — понижая голос до глубокого, проникновенного полушёпота осведомился Эрвин, сжимая в пятернях его крепкий зад.  — Постонешь так подо мной? — усмехаясь, уточнил Леви. Приподнялся и ухватил член Эрвина своими изящными, но мозолистыми пальцами. — Чёрт. Хочу тебя. Это простое высказывание заставило кровь Эрвина вскипеть, и он нетерпеливо, вслепую подался бёдрами вверх, словно бык на вязке. Член скользнул меж ягодиц, головка проехалась по скользкому от жирного крема краю. На губах Леви заиграла тонкая улыбка; он перехватил член Эрвина поудобнее и направил его в себя, не нажимая, водя игриво по самой кромке. Не спеша и явно дразнясь. У Эрвина перехватило дыхание.  — Боже, — выдохнул он, ощущая, как легко и томительно головка упирается в колечко расслабленных для него мышц. — Пожалуйста.  — На здоровье, — ответил Леви и опустился, надавив сильнее. Головка соскользнула, проехалась меж узких половинок, и он снова направил её в себя, нажимая на край большим пальцем. Эрвин едва не кончил от одного этого нажатия — до того ему было хорошо. А потом ощутил, как расступается под давлением набухший анус, широко растягиваясь и пропуская его внутрь, в горячую, гладкую глубину. Леви был таким жёстким снаружи и таким мягким внутри — во всех смыслах — что это каждый раз сбивало с толку. Мышцы поддались, и член нырнул в тёплое влажное объятье. Эрвин застонал, качнул бёдрами навстречу и снова чуть не кончил на месте. Леви крупно вздрогнул.  — В…сё в порядке? — хрипло выдохнул Эрвин.  — Ещё как, — отозвался Леви, нависая над ним и водя растопыренными пятернями по животу Эрвина, оглаживая его напрягшийся пресс. — Так хорошо, что меня трясёт. И с маху, без предупреждения насадился до конца, практически усевшись на Эрвина, запустив его в себя безумно глубоко и сжавшись вокруг плотно, сильно, невозможно. Они застонали в унисон, сипло и протяжно; Леви скривил лицо в гримасе сладкой муки, Эрвин почувствовал, как у него стекает капелька пота по виску и крепче сдавил пальцами поджарые ягодицы. Анус Леви был так туго обвит вокруг него, сжимал так хорошо, что весь мир закружился.  — Ммх. Как будто месяц не ебались, — выдохнул Леви, сделав тазом круговое движение, вбирая в себя ещё глубже.  — Тебя всегда мало, — ответил Эрвин, любуясь его стройным, гибким, мускулистым телом. Леви казался то ли божеством, то ли демоном, возвышаясь над ним в мягком сиянии свечей, а еще выше поблёскивал золотыми нитями и кисточками балдахин кровати, явившийся словно из иного мира в момент их слияния. В паху пламенело нещадно, хотелось двигаться, быстро, сильно, мощно, но Эрвин ждал, не решаясь портить мгновение, и благоговейно смотря на сидящего на нём человека — бесконечно красивого, бесконечно любимого.  — Как мне повезло, что Лобов нашёл тебя, — произнёс Эрвин, не способный оторвать глаз от припухшей, закушенной губы, от налипших на лоб угольно-чёрных прядей, от клубящихся под приопущенными ресницами тьмы и страсти.  — Лобов — лучшая в мире сваха, — согласился Леви, снова медленно качнувшись взад-вперёд. — Может, навестим его в тюряге?  — Мм, — согласился Эрвин. — Так хочешь подразниться?  — Поцелую тебя взасос перед его камерой, — согласился Леви, неспешно начиная набирать темп. — Ему все равно… никто… не поверит.  — Провокатор, — мягко выдохнул Эрвин и плавно переместил одну ладонь на его спину. Надавил слегка, предлагая поцеловать себя прямо сейчас, не дожидаясь Лобова, и Леви с косой ухмылкой склонился навстречу. Навис, словно шальное видение, смотря глаза в глаза развратно и одновременно нежно, как умел только он, а потом впился в губы — жадно, страстно, требовательно и немыслимо сладко. Дразня, протолкнул язык в рот, скользнул им вдоль языка Эрвина, присосался влажно и жарко, заставляя дрожать от мурашек. И одновременно продолжал медленно двигаться взад-вперёд, слегка сжимаясь вокруг и доставляя восхитительное удовольствие. Эрвин нажал ладонью ему промеж лопаток, удерживая, отвечая на поцелуй со всем возможным пылом, и мощно двинул бёдрами навстречу, вызвав придушенный всхлип и лёгкий смешок.  — Ещё, — на выдохе попросил Леви. — На такой перинке грех не попрыгать. Эрвин хотел что-то ответить, но язык Леви снова оказался в его рту, маленький и влажный. Не имея возможности говорить, Эрвин ответил иначе — снова толкнулся навстречу, придерживая одной рукой за стройную талию, вторую держа на спине. Леви тихо застонал в поцелуй, оторвался от него, выпрямился, усаживаясь верхом с такой грацией, с какой ни разу не сидел в седле, хотя и в седле всегда был изящен и филигранен. Эрвин нетерпеливо облизнул влажные губы, перебирая пальцами кружевной пояс с оборками, бывший совсем недавно дамскими трусиками.  — Нас скоро хватятся, — напомнил он. Вес Леви давил приятной тяжестью, жар его внутренностей казался горячее огня в камине самого большого особняка Митры. Возбуждение Эрвина переливалось через край, сдерживаться становилось всё сложнее.  — Да, — хмыкнул Леви, снова совершив плавное круговое движение тазом. — Хватятся. И я понятия не имею, чего ты ждёшь. Эрвин приподнял одну бровь, на пробу слегка толкнулся навстречу. Леви словно этого и ждал — хмыкнул, тягуче двинулся вверх и тут же насадился до основания, и снова вверх, набирая темп. С каждым движением всё резче, всё быстрее. Эрвин обхватил его талию плотнее, направляя, вскидываясь, стараясь попасть в заданный ритм. Когда Леви опускался — Эрвин толкался навстречу, сперва осторожно, потом сильнее и сильнее. Кожа шлёпала о кожу, влажная от пота и блестящая от дорогого крема. Леви одобрительно сопел и кусал губы, подпрыгивая на пульсирующем члене; глаза блестели в свете свечей, уложенные к вечеру волосы разметались, грудь часто вздымалась от рваного дыхания. В нём было так горячо, так тесно, так хорошо. Поймав зачарованный взгляд Эрвина, Леви снова хмыкнул, положил ладони на его грудь и сгрёб пальцами покрытую испариной кожу.  — Глу…бже, — приказал он. Его промежность и без того шлёпалась о лобок Эрвина, подпрыгивающий член бил по животу, размазывая влажный след на коже. Эрвин поймал его правой рукой, побагровевшая головка проехалась по розовой полосе шрама и утонула в кулаке, когда пальцы привычно обхватили ствол. Леви застонал, толкнулся вперёд, за прикосновением и сменил направление движений, стараясь ритмично елозить взад-вперёд. Эрвин с лёгкой улыбкой приподнялся, сгибаясь и придерживая его, кратко и тепло поцеловал меж ключиц, огладил свободной рукой щёку. Леви оттолкнул его, понуждая откинуться обратно на покрывало, выгнулся назад, меняя угол наклона, и оперся о бедра Эрвина. Его ягодицы при каждом рывке шлёпались о слегка разведённые ляжки Эрвина, заключённый меж пальцев Эрвина твёрдый член был направлен вверх, а ещё в такой позиции Эрвин видел растянутое отверстие, плотно обхватывающее его плоть. Влажный покрасневший краешек елозил по стволу вверх-вниз, обнимая туго и плотно, так, что Эрвин чувствовал колечко мышц каждым дюймом своей кожи, проезжавшей в горячее нутро. Леви мощными рывками подбрасывал тело вверх, позволяя члену вонзаться в свою узкую задницу с каждым толчком и жадно принимая его до основания. В местах, где их тела соприкасались, всё было влажным от крема, пота и предэякулята, гладкий шёлк под спиной холодил кожу, внутри полыхало пламя, и в сознании не осталось ни воспоминаний о том, где они находятся, ни ощущения опасности — только крепкие, сильные бёдра Леви, толкающие его тело вверх и вниз на члене, и его литые яйца, с каждым толчком шлёпающиеся о волосатый лобок Эрвина. Страсть затопила сознание, движения ускорились, рваное дыхание висело в воздухе, прерываемое лишь хлюпаньем меж телами и бесконтрольным, сбивчивым шёпотом Эрвина о том, как Леви идеален, о том, как сильно он его любит. Ладонь Леви съехала с вспотевшего бедра Эрвина, и он для надёжности ухватился за опору балдахина, впиваясь в неё пальцами и ещё сильнее ускоряя движения. Его член в пальцах Эрвина был весь влажный и горячий, подрагивал от напряжения и приближающейся развязки, и Эрвин надрачивал ему, раз за разом подбрасывая бёдра вверх, наслаждаясь каждым мгновением, но остро ощущая, что этого недостаточно, что ему всегда будет недостаточно, потому что Леви слишком хорош, чтобы им можно было насытиться. А ещё Эрвин жалел, что не имеет десяти рук: Леви так красиво выгибался, подпрыгивая на нём, что хотелось прикасаться к нему везде: оглаживать вздымающуюся грудную клетку, крепкий жилистый пресс, идеально ложащуюся под широкие ладони талию, прошитые стальными мышцами бёдра и маленький упругий зад. Сейчас же одна рука Эрвина летала вверх-вниз на набрякшем, подрагивающем члене, а вторая, перебрав тугую мошонку, скользнула меж тел. Кончик пальца проехался по влажной промежности Леви и огладил набухший, растянутый краешек в месте, где их тела соприкасались. Леви всхлипнул, запрокинул раскрасневшееся лицо, запустил свободную руку себе в волосы, цепляясь за них, второй рукой всё ещё впиваясь в столбик кровати. Эрвин ритмично двигал ладонью по его члену и хрипло дышал, вскидывая бёдра навстречу. Охвативший его жар было не унять: войди сюда хоть Закклай с толпой журналистов, Эрвин уже не смог бы остановиться. Ему было слишком хорошо и слишком плохо одновременно, слишком сладко и слишком безудержно. Леви тоже казался витающим в иных реальностях: глаза застилало наслаждение, с губ то и дело срывалось протяжное «о-ох», член обжигал ладонь. Не отрывая взгляда от прекрасной картины перед глазами, Эрвин плотнее сжал ладонь на талии Леви и ускорился, вскидывая бёдра быстрее и быстрее на бешеной скорости, вбиваясь в жаркое нутро. Леви долго не продержался — вскрикнув, напрягся на нём и замер, сжимаясь и выплёскивая в ладонь Эрвина сперму толчок за толчком. От ощущения горячего семени на пальцах у Эрвина потемнело в глазах. Леви низко застонал и так стиснул опору балдахина, что та затрещала под пальцами и подломилась. Эрвин не успел сориентироваться; ему показалось, что небо падает, когда ткань балдахина скользнула вниз, а перекладина грохнулась на перину рядом с его головой. Но было так хорошо, а Леви так крепко сдавил его своей задницей, что даже если бы само здание рушилось, он не смог бы сейчас оторваться. Часто сжимающийся и разжимающийся вокруг его толстого члена анус, блаженные хрипы Леви, горячая сперма, обильно текущая по пальцам толчок за толчком… Эрвин не мог больше сдерживаться и надавил на тазовую косточку Леви, без слов понуждая слезать. Леви послушно приподнялся, соскользнул со скользкого члена, обхватил его обеими руками — и этого оказалось достаточно, чтобы Эрвин кончил, громко зарычав и перекатившись на бок. Возможно, дело было в мягкой перине, но казалось, его унесло в небеса, где существовал лишь Леви и их всепоглощающая близость. Кажется, Эрвин выстанывал его имя на каждом выдохе, но даже не сознавал этого. Леви старательно оглаживал подрагивающий ствол, умело давил, и Эрвин толкался в его пальцы, выплёскивая густую белёсую сперму на шёлковое покрывало. Спина выгнулась, он разинул рот и вцепился в одеяло, утопая в остром наслаждении. Экстатический транс был слишком силён, и он не сразу вспомнил, что пачкает чужую постель. А вспомнив, пришёл в ужас.  — Ле…ви, мы… — задыхаясь, выдавил он, поднимая руку, выпачканную в сперме и всё ещё толкаясь в чужие ладони, заполненный одновременно удовольствием и беспокойством и не способный трезво мыслить из-за повисшего в голове тумана. Всё, на что его могло сейчас хватить — это обнять Леви, прижать к себе и шептать на ухо, как сильно он его любит.  — Ничего, — отозвался Леви, ловя его запястье. Второй рукой подтянул край жалко свисшего балдахина и беспечно обтёр им ладонь Эрвина. — Там ведь есть тазик для умывания. Эрвин закрыл глаза рукой, сгорая от стыда. Второпях смазал последние капли спермы, вязко и обильно стекающие по головке.  — Ты же чис…топлотный, — с полустоном выдавил он. Сердце стучало так громко, что он почти не слышал собственного голоса. — А мы тут…  — В этом дворце предостаточно слуг. Уберутся, — хозяйственно отмахнулся Леви, поднимаясь с него. Тыльной стороной ладони смазал со лба бисеринки пота. — Уверен, их заработок повыше нашего. А ты мне вообще не платишь за уборку.  — Я… — Эрвин понял, что возражать бесполезно, обречённо обтёр пальцы о покрывало и откинулся на спину. — Леви, подожди. Давай полежим хотя бы пару минут, они не… Дай отдышаться. Леви хотел было идти к тазику, но остановился, обернулся. Поджал губы, вздохнул и склонился к Эрвину.  — Иди сюда, — уже мягче и менее деловито позвал он. Эрвин сел на кровати, поймал его за плечо и притянул ближе за поцелуем. Леви снисходительно улыбнулся ему в губы, позволяя целовать себя, и Эрвин, запечатлев долгий тёплый поцелуй в уголке его рта, прошёлся россыпью мелких по щеке и скуле.  — Спасибо, — шепнул он в маленькое аккуратное ушко.  — Не говори со мной, как будто я сделал тебе одолжение, — фыркнул Леви, легонько пихнул его и снова выпрямился. — Я сам хотел ебаться с начала званого вечера. Не мог дождаться, когда он закончится.  — Я всё ещё не могу дождаться, когда он закончится, — признался Эрвин, опуская взгляд на свой член, ещё крепкий и выпачканный в сперме. — Но сейчас нам следует вернуться. Помоем руки, оботрёмся. К сожалению, улики уже не убрать, поэтому нужно уйти отсюда как можно скорее.  — Да, — согласился Леви, покосившись на отломленный столбик кровати, на заляпанные балдахин и покрывало, на почти пустую баночку дорогущего крема, на порванные трусы, всё ещё висящие у него на талии. — Улики уже не убрать… Но какой кайф, когда можешь сломать чужую койку и порвать чужие труханы и не объясняться на складе штаба, почему тебе нужна замена.  — Мм, — не мог не согласиться Эрвин.  — И армейские женские трусы куда красивее и практичнее, — добавил Леви. — И сносу нет. А у этих — вот, уже рюшки отваливаются.  — О, — Эрвин нехотя поднялся с кровати и потянулся; на бёдрах красовались синяки от маленьких, но сильных пальцев. Сейчас было всё равно, но по возвращении в Трост придётся как-то скрывать их, заходя в офицерские душевые. Разве что мыться позже остальных. — Так ты знаток женского белья?  — А ты думал, я баб в трусах не видел? — фыркнул Леви, подходя к тазику с водой. — Или тебя так быстро повысили, что ты позабыл, как выглядит очередь в душевые для рядовых? Кто в чём стоит. Это мы, офицеры, стараемся для солидности ляжками не светить по коридорам. А я всего год назад был рядовым и ещё помню, на что это похоже. Разброд и шатание во имя экономии времени. Кабинок всем не хватает. Кто первый помылся — тот первый лёг.  — И только ты, — сказал Эрвин, приближаясь и касаясь его пальцев на ободке таза. — Только ты, Леви, ложился позже всех. И не в общей казарме, а в моей комнате.  — Не сразу, — обрубил его Леви. Смочив полотенце в тазике, принялся тщательно вытирать свои руки, потом спустился к немного опавшему члену, омыл его, оглаживая сырой махровостью нежную кожу. Эрвин следил за этим, ощущая, что хочет ещё. Что хочет следовать губами там, где мягко прикасается мокрая ткань. Что хочет поднырнуть под этот аккуратный член и вобрать в рот мошонку, снова пачкая в своей слюне. Что хочет облизывать и сосать, хочет сделать Леви так хорошо, что кончив, он не станет деловито ворчать, а обмякнет в руках Эрвина, словно тряпичная кукла, тёплый и податливый. Прошли считанные минуты с тех пор, как Леви соскользнул с его члена, но Эрвин уже хотел снова, ещё и ещё, и внизу живота опять набухало едва угасшее желание.  — На, — Леви, тщательно обтерев промежность и зад, ополоснул полотенце, отжал и протянул ему. — И спасибо, что кончил не в меня.  — Не на приёме же, — отозвался Эрвин, принимая полотенце и вытирая им всё ещё грязные пальцы. — Ты бы меня придушил.  — Я бы заставил тебя всё вылизать дочиста, — вполголоса откликнулся Леви, опустив взгляд к его паху. — И вижу, ты был бы совсем не против.  — Перестань, — попросил Эрвин. — Нам давно пора возвращаться. Леви открыл рот, чтобы возразить или согласиться, но в это мгновение в коридоре раздались шаги. Леви замер, Эрвин судорожно принялся обтирать член, но эти прикосновения лишь усиливали возбуждение, как и опасность, приближающаяся на каблучках по паркету дворцового коридора. Надежда, что женщина пройдёт мимо, угасла, как только раздалось лязганье дёрнувшейся ручки. Раз, другой. Потом что-то толкнуло дверь, но придвинутый Эрвином комод надёжно удерживал ту закрытой. Потом раздался звон ключа — видимо, владелица решила, что её покои могли запереть. Во взгляде Леви вспыхнула паника, а Эрвин, напротив, ощутил привычное спокойствие. Он прикрыл глаза на мгновение, позволяя хладнокровию остудить голову, потом безмолвно коснулся плеча Леви. Тот вскинул взгляд, готовый к любому приказу. Он обожал командовать, но в экстренные моменты становился покорным и исполнительным, чётко исполняя любые распоряжения Эрвина. Эрвин быстро указал пальцем на стул с одеждой и на окно, и Леви кратко кивнул. Оба бросились одеваться. Без ремней УПМ процесс шёл споро, и скрип дверного замка не успел ещё превратиться в стук, как Леви прихватил что-то с трельяжа и вынырнул в оконный проём, даже не расшторивая окно.  — Что же она не отпирается?! — капризно проныл нетрезвый женский голос за дверью, и ручка защёлкала активнее. — Фре-ед! Фред! Фредерик!!! Открой мне две-ерь! Эрвин обернулся, в последний раз обозревая устроенный в комнате бардак. Особенно в глаза бросался столбик кровати, сломанный сильнейшим воином человечества в момент высшего пика наслаждения, и валяющиеся на ковре порванные трусы из шёлка и кружев, выпачканные в сперме и с торчащими из открытых швов нитками. Обкончанное покрывало, почти пустая банка крема, скатившаяся на пол, а также брызги вокруг умывального тазика совсем не добавляли красоты. «Какие мне мечты. Я — позор Разведотряда, — с горечью подумал Эрвин. — Но… как же было хорошо…» Быстро задув зажжённые Леви подсвечники, он тоже нырнул за занавеску, перелез подоконник. Леви уже спустился, и внизу его не было видно; Эрвин предположил, что он для отвода глаз вернулся в зал. Это было слегка обидно, но правильно — если сейчас на приёме огласят, что в покои какой-то леди ворвались извращенцы, а Леви вплеснёт ёмкое нецензурное словцо в общий шум беспокойного аханья — его точно запомнят, как человека, стоящего в зале со всеми и непричастного, хоть и позволяющего себе непозволительную в приличном обществе брань. Торопясь на спуске, Эрвин ещё сильнее изодрал ладони, но тревожиться об этом было некогда. Спустившись в кусты жасмина, он спешно пригладил волосы пятернёй и поспешил вдоль стены, но знакомая рука ухватила его за локоть, дёрнула в сторону и вниз, а потом золотая расчёска опустилась на спутанные пряди, бережно и аккуратно приводя их в порядок.  — Вернёшься лощёный, как уходил, — напутствовал Леви, стоя перед ним во тьме ветвей. Единственным светлым пятном было лицо, белеющее меж душистых соцветий, и тонкие кисти, порхающие над головой Эрвина, заботливо укладывая разлохматившуюся шевелюру в безупречный пробор.  — Спасибо, — тихо выдохнул Эрвин, прикрывая глаза, наслаждаясь нежными касаниями. — Леви… Мы совершили нечто недопустимое.  — А мне понравилось, — откликнулся Леви. Помедлил и добавил чуть смущённо: — Прости, что чуть не прошиб башку балясиной. Меня унесло. Немного не рассчитал силу.  — Я даже не заметил, — тихо ответил Эрвин и не удержался от шутки: — Но если что — я умер бы счастливым.  — А уж я-то какой счастливый бы стал, — едко съязвил Леви, убирая расчёску за пазуху. — Кончить на трупе с размозженной головой и не знать, куда его спрятать. Отличный план на вечер. Занятный такой.  — У тебя расчёску не найдут? — забеспокоился Эрвин.  — В зубьях могли запутаться наши волосы, — отозвался Леви. — Боюсь, я все в темноте не сниму. Лучше оставлю и буду расчёсывать тебя каждое утро. Она достойна тебя.  — Леви… — Эрвин ощутил растерянность от этих простых слов, так незамысловато превозносящих его, и склонился, чтобы поцеловать. Леви разомкнул губы навстречу, ответил на поцелуй кротко и мягко.  — А ещё, — шепнул он, — потрогай это.  — Мм? — удивился Эрвин.  — Пожамкай, — повторил Леви и пихнул ему в руку стянутую из дамских покоев подушку. Эрвин, не успев оправиться от удивления, непроизвольно стиснул уголок в пальцах; подушка была мягкая, как облако.  — Можно, я украду? — полюбопытствовал Леви.  — Ты уже украл! — опомнившись, возмутился Эрвин. — Сколько раз тебе говорить, что воровать плохо? Леви цыкнул.  — Эрвин, — сказал он. — Я сломал кровать. Ты заляпал покрывала спермой. Думаешь, пропажа подушки будет для них наибольшим шоком? Рваные трусы посреди комнаты — вот на что они обратят внимание в первую очередь. В это мгновение сверху раздался истошный женский вопль.  — Они открыли дверь, — прокомментировал Эрвин.  — Тогда валим! — Леви ухватил его за лацкан и потянул за собой вдоль стены. — Шевели жопой!  — А ты брось подушку! — Эрвин выхватил её из пальцев и забросил в высокие цветущие кусты. — Всё равно её не вынести незаметно через главные ворота! Куда ты её хотел спрятать? В жилетку? Ты съел много пирожных, но не настолько, чтобы так раздобреть. Леви ругнулся, но возражать не стал. Они добрались до угла фасада и остановились.  — Направо розарий, — сказал Эрвин, быстро сориентировавшись. — Пойду найду там кого-то и прицеплюсь, постараюсь заболтать. Тут никто не следит за временем, у меня будет алиби. А ты встань на крыльце, как будто вышел подышать свежим воздухом, или проберись внутрь и приткнись в каком-то углу, как обычно делаешь. Ты часто стоишь незаметно; никто не сможет отрицать, что тебя не было в зале все прошедшие полчаса. Леви молча кивнул.  — Продолжим в гостинице? — вполголоса уточнил он.  — Разумеется, — согласился Эрвин, которому казалось, что он сбегал с приёма менее возбуждённым, чем был сейчас. То ли жасмин действительно обладал каким-то дурманящим свойством, то ли дело, как всегда, было в Леви. Они разошлись, кратко отсалютовав друг другу. Эрвин пробрался в розарий, из него задумчивым шагом вышел к алебастровой беседке, где наткнулся на пару пожилых дам. Которым с талантливым и многословным упоением поведал много интересного про титанов. Дамы оказались общительными, расспрашивали наперебой, хотя особо не слушали — кажется, им просто нравилось смотреть, как командор говорит для них. Знать редко видела в существах более низкого сословия людей; скорее, это были инструменты, чтобы наполнять их кошельки и тешить их тщеславие. Эрвин всегда знал это, но лишь Леви действительно открыл ему глаза на правду, показав мир богатых без прикрас. Знать порой была хуже титанов — такая же безжалостная, так же готовая топтать тех, кто слабее, но при этом умная, и от того куда более опасная. Леви отзывался о них грубо, и поначалу это казалось Эрвину несправедливо предвзятым, но присмотревшись, он осознал, что лорды действительно считали себя выше других — выше, чем допускало их положение. Мнили людьми лишь себя, давая себе право вытирать о других ноги, а простой люд на улицах казался им не более, чем дорожной пылью. У Леви они вызывали отвращение. Эрвин же считал, что их можно использовать. Он привык пользоваться каждым полученным шансом, и потому стремился добиться расположения каждого лорда, чтобы при случае дёргать за ниточки. Леви порой помогал, проникая в чужие особняки и нарывая компромат. Это было незаконно, и Эрвин журил его, но добытые сведения всегда оказывались слишком ценны, чтобы вместе с выговором одновременно не похвалить. Поэтому, говоря с двумя пожилыми леди, Эрвин был предельно неискренен, хотя и изображал безупречную вежливость. И пудрил им мозги, пока во дворце не поднялся шум. Лишь тогда любопытные дамы соизволили узнать причину гвалта и, повиснув на локтях командора, потянули его к крыльцу. Эрвин покорно следовал за ними, удивлялся вместе с ними, выслушивая сбивчивые пояснения пойманного слуги, и вместе со всеми яро порицал мерзкого извращенца, сотворившего такое гнусное осквернение в комнате хозяйской дочери. Приём был испорчен: все шумели, негодовали, а некоторые особо чувствительные девицы даже потеряли сознание — а может, только изображали обморок, надеясь, что их начнёт откачивать какой-то симпатичный молодой человек. Симпатичный молодой человек меж тем спокойно вышел из угла с поковырянным пирожным на блюдечке, беспечно перешагнул одно из обморочных тел и гневно заявил, что преступника надо поймать и надавать по ебалу. Гости заохали от грубого слова, но в целом согласились и даже попросили Леви возглавить облаву на мерзавца. Леви равнодушно подтвердил готовность участвовать в розыске преступника, но как бы это выглядело, никто не узнал: двое слуг притащили из сада какого-то перепившего юного лорда. Он не мог внятно выражаться, а оттого все решили, что виноват в происшествии именно он. Дело объявили закрытым, но вечер уже было не исправить. Все снова шумно выразили своё мнение о произошедшем и начали расходиться. Леви дожидался Эрвина у ворот — стоял с мрачной физиономией и высказывал трём прицепившимся к нему девушкам, что достойный человек в жизни не зайдёт в чужой дом, тем более, в личные покои. Эрвин едва удержался от улыбки и кратко позвал его за собой. Их гостиница была недалеко, и проще было дойти пешком, чем дожидаться экипажа на запруженной улице. Правила хорошего тона требовали нанять извозчика, но сейчас все были увлечены обмусоливанием деталей произошедшего и мало кто обратил внимание, что пара гостей ушла на своих двоих. Тем более, что разведчиков здешние лорды так и так считали нищебродами.  — Какая мерзость, командор, — сетовал Леви с серьёзной миной, пока они шли по улицам. — Проберись кто в мою комнату и порви моё бельё — я бы поставил решётки на окна и повесил три замка, а то и переехал бы подальше от таких типов. Эрвин важно поддакивал, заверяя, что произошло недопустимое. И лишь в гостинице, закрывшись в номере Эрвина, они рассмеялись, опершись спинами о дверь.  — Какие мы мерзкие извращенцы, а, Эрвин? — лукаво сказал Леви, пихнув его локтем.  — Отвратительные, — весело согласился Эрвин и легонько подул ему на макушку.  — Не такие отвратительные, как свиньи, потратившие на сегодняшний пир больше, чем выделяют всему Разведотряду на год, — буркнул Леви. — Подумаешь, потрахались на чужой койке. Может, это первый и последний раз в жизни, когда я лежал на шёлковых простынках в кружеве и рюшках. Это прозвучало слишком обречённо и Эрвин, обернувшись, обхватил его лицо ладонями. Склонился и поцеловал в лоб, нежно поглаживая щёки.  — Завтра мы оденемся в гражданское и заедем в один элитный магазин, — тихо сказал он. — Я куплю тебе самую лучшую, самую мягкую подушку, Леви. Куда лучше, чем у той дамы.  — Это будет стоить дохуя, — заметил Леви. — А твой оклад не безграничен. Перебьюсь.  — Ты принёс сегодня столько золота, что мы можем позволить себе потратиться на одну хорошую подушку взамен жёсткой и комковатой армейской, — улыбнулся Эрвин и снова бережно поцеловал его в лоб, чувствуя, как защемило в груди. — Ты достоин лучшего. Куда большего, чем я могу тебе дать. Ты достоин лучшей жизни, лучшей работы, лучшего человека рядом.  — Заткнись, — негромко откликнулся Леви, поднял руки, словно желая оттолкнуть его, но передумал, шагнул вперёд и ткнулся лицом в грудь Эрвина. — Заткнись. Мне другого не надо. В мире нет ничего лучше, чем быть рядом с тобой. Когда мы спим, едим, сражаемся, трахаемся или просто стоим вот так. Нет ничего лучше. Эрвин обхватил его руками, зарылся пальцами в гладкие жёсткие пряди, прижал к себе.  — Я тоже тебя люблю, — шепнул он в тёмную макушку; сердце распирало от чувств. — Очень люблю, Леви. И благодарен за каждый день, за каждое мгновение, пока ты со мной.  — Конечно, с тобой, — ответил Леви, тихо вздохнув и обмякнув в его руках. — Я не ушёл бы даже за деньги. В мире не существует человека, который смог бы заменить тебя. Ты один, Эрвин. Больше никто и никогда. Только не зарывайся. Эрвину хотелось обнимать Леви бесконечно. Хотелось опуститься на колени и целовать его руки. Все пошлые мысли угасли, уступив место лишь чистой, искренней потребности быть рядом, прижимать к себе, ощущать биение родного сердца.  — Спать? — переспросил Леви, задрав голову. Глянул с прищуром в глаза Эрвина, словно что-то читая в них. — Давай помоемся и ляжем. Хватит с нас на сегодня. Эрвин кивнул. Умение Леви понимать его без слов удивляло до сих пор — тот словно умел читать мысли, проникая в разум и сердце. Всегда понимающий, всегда готовый поддержать  — Помоешься со мной? — предложил Леви. Совершенно невинно, но чистота помыслов Эрвина тут же померкла от единой мысли о том, как Леви сбрасывает одежду и, высоко поднимая ноги, забирается в наполненную горячей водой ванну. Пара слов — но как молниеносно они изменили настроение. Эрвин счёл себя испорченным. Но отказаться не смог.  — Помоюсь, — без запинки согласился он. — Только чур громко не стонать. Звук хорошо разносится по трубам.  — Ещё посмотрим, кто будет стонать громче, — поддразнил Леви, вывернулся из объятий, подмигнул и направился в ванную. Эрвин знал, что наверняка проиграет. Знал, что они вряд ли выспятся. Знал, что они — взрослые и серьёзные солдаты — ведут себя не лучше озабоченных подростков, впервые познавших прелести секса. Но ничего не мог с собой поделать. Пока у него была возможность быть рядом с Леви — он не мог упустить ни единого шанса этой возможностью воспользоваться. Дело было не в недоверии — он и мысли не допускал, что Леви врёт о своих чувствах. Но судьба не могла подарить ему Леви навсегда. Это было бы слишком щедро, а Эрвин пытался быть реалистом. И стремился проводить с Леви как можно больше времени, чтобы не жалеть однажды, сидя в одиночестве, что просто спал сегодняшней ночью вместо того, чтобы покрывать тело Леви поцелуями и прижимать его к себе крепко и бережно.  — Ты идёшь? — осведомился Леви, остановившись у двери ванной. — Или я успею сгонять за пирожками с мясом? Эрвин, в отличие от Леви, на приёме преимущественно общался, ввиду чего успел перехватить не так уж много угощений. Теперь голод начинал ощущаться, особенно при упоминании еды. Мысли об обнажённом Леви тут же сменились на мысли о том, как они с Леви, оба обнажённые, сидят на краешке ванной и в две щеки жуют горячую ароматную выпечку.  — Я бы не отказался от пирожков с мясом, — признался он, подходя ближе.  — И я, — кивнул Леви. — А твои как раз мясистые.  — Я про еду, — Эрвин оперся о косяк двери, ведущей в ванную.  — А я про твой роскошный зад, — отозвался Леви. — Я б не отказался его сожрать. Видимо, у Эрвина появилось разочарование на лице, потому что Леви хохотнул, хлопнул его по пустому животу и направился к выходу.  — Я что-нибудь притащу пожевать, — сообщил он. — А ты чтоб ждал меня подмытый и растянутый.  — Все таверны уже закрыты. — Эрвин нахмурился. — А в те, что открыты, лучше сейчас не соваться. Ты что, пойдёшь воровать еду?  — О, командор, — тон Леви стал приторно-медовым. — После сумки краденых драгоценностей и обкончанной бабской комнаты тебя не должна беспокоить пара стянутых плюшек. Эрвин слегка вздохнул, молча признавая его правоту. Они оба за сегодня натворили много недопустимого. Даже ящик пирогов по сравнению с этим был маловажной мелочью, и в Эрвине вдруг проснулся незнакомый доселе азарт.  — Я с тобой, — решил он.  — Чего? Воровать жратву? — удивился Леви. — Не смеши, Эрвин. Я обернусь в пять минут, а ты, если пойдёшь, точно налажаешь и попадёшься. Сиди уж, береги репутацию.  — Не попадусь! — возмутился Эрвин. — Сам сиди. Какого ты обо мне мнения?! Леви вздохнул.  — Эрвин, ты — жулик, но не в том плане. Эрвин насупился.  — Жди здесь и готовь ванную, — приказал он. Обошёл вопросительно выгнувшего бровь Леви и покинул номер. В коридоре было темно и тихо, лишь негромкий храп постояльцев доносился из-за дверей. Эрвин проследовал до лестницы и, придерживаясь за перила, шагнул на тёмные ступени. Верхняя скрипнула. Эрвин мысленно обозвал ее «проклятьем» и продолжил спуск, незримый и беззвучный. У гостиницы имелся свой ресторанчик, и на кухне наверняка должно было остаться хоть что-то от ужина. Эрвин полагал, что без проблем проберётся туда и утащит на подносе то, что сумеет найти. Вернётся к Леви через минуту, успешно выполнив поставленную задачу, и докажет, что он тоже способен сде…  — Доброй ночки, господин командор, — сквозь зевок поприветствовал его женский голос. Эрвин едва удержался от того, чтобы подпрыгнуть, и принял самый невозмутимый вид. Хоть в темноте ничего и не видел. Раздалось чирканье спички, и внизу высветился силуэт владелицы гостиницы — дамы худощавой, с сонным и беспокойным лицом.  — В темноте тут свалиться можно, — ахая, пожурила она. — Что ж вы себя не бережёте, без свечи ходите? Кто нас от титанов защищать станет, ежели вы тут шею свернёте?  — Прошу прощения, — Эрвин покаянно прижал ладонь к груди, моментально меняя план. Порой правда была лучше любой лжи. — Надеюсь, я не напугал вас. По правде, именно вас я и искал. Дело в том, что мы с капитаном Леви опоздали на ужин, а на приёме были одни сладости, которыми, сами понимаете, солдатам вредно злоупотреблять. Поэтому, если у вас осталось хоть что-то с ужина — может, каша или пара кусков сыра — мы были бы крайне благодарны.  — О, — хозяйка заулыбалась. — Понимаю. Хоть торгашу, хоть лорду — мужикам ночью вечно есть охота. Не переживайте, командор Смит. Ступайте в номер, я сейчас чего-нибудь соображу и вам, и капитану.  — Благодарю, госпожа Бреннер, — Эрвин признательно изобразил краткий поклон. — Вы наша спасительница. Хозяйка отмахнулась и направилась в сторону кухни, а Эрвин, проводив её взглядом, спешно помчался обратно в номер. Его комната пустовала, из-за открытой двери ванной доносился плеск воды.  — Леви! — позвал Эрвин в панике. — Леви!  — Чего? — Леви, совершенно обнажённый, возник на пороге ванной, неспешно оглаживая привставший член. — Где наши пироги?  — Леви! Одевайся скорее! — понизив голос, скомандовал Эрвин. — И иди в свой номер!  — Хо?  — Нам сейчас принесут ужин! — шикнул Эрвин. — Давай скорее!  — Что за блядство?! — возмутился Леви, отпустив член и всплеснув руками. — Ты ничего не можешь сделать нормально?! — Я устроил нам нормальный ужин за пару минут, и вполне официально! — шикнул Эрвин. — Одевайся. Будет не слишком хорошо, если тебя застукают здесь с голым… всем. Леви закатил глаза и скрылся в ванной. Через мгновение появился с ворохом своей одежды, обошёл Эрвина и прямо нагишом вышел в коридор.  — Ле… — начал Эрвин, вскинув руку, но имя так и повисло на языке. Это уже было ни в какие рамки. В штабе Леви не позволял себе подобного, но и здесь их мог застукать кто угодно. А в таком виде… Боже, ситуация была бы яснее некуда. Но исправить это было уже невозможно. Поджав губы, Эрвин бросился наводить порядок в комнате: задвинул сумку с краденым золотом под кровать, выключил воду в ванной, сунул лежащий на подоконнике привод УПМ под подушку. Он знал, что Леви в своей комнате наверняка делает обратное, создавая видимость обжитости: мнёт покрывало, двигает стул к окну, расстёгивает армейский мешок с вещами. Знал, что Леви наверняка сердит и после ужина будет ворчать. А ещё знал, что после ужина Леви всё равно придёт к нему, потому что ненавидит засыпать один. Что придёт и, пофыркав, всё же позволит покрывать себя поцелуями, касаться, обнимать, любить. Потому что нуждается в этом так же сильно, как и Эрвин, а может быть, даже больше. Потому что любит Эрвина вопреки всему, хоть и пытается это скрывать. Это сквозит в нём ярко и явственно, когда он приносит чай по вечерам и сидит на диванчике в командорском кабинете, листая бумаги и делая вид, что не любуется на Эрвина украдкой. Это звенит в его голосе, когда он, смягчаясь, говорит слова, за которые Эрвин готов умереть. Это чувствуется в лёгких, невесомых касаниях пальцев, когда на рассвете, думая, что Эрвин спит, Леви нежно гладит его по щеке. И пусть большую часть времени Леви грубит и хамит, изображая строгость и независимость — это всего лишь защитный механизм, чтобы не утратить самоуважение. Эрвин знает это, потому что когда Леви жмётся к его груди перед сном — вся его грубость уходит. Знает, потому что Леви всегда идёт за ним. Знает, потому что сам любит его, несмотря ни на что, наперекор целому миру. И даже если ни один из них не верит в счастливое будущее — у них всё ещё есть настоящее, которое нельзя упускать. Да они оба и не собираются.