whisper

Ветер шептал о скором закате. Прохладный шелест ласкал кожу, придавая сил, намекая, что осталось совсем немного. Подъем выдался за день не первым, но как только нога пересекла границу тени гор Тянь Хэн, открывшийся меж ними вид заставил замереть и временно забыть об усталости. Люмин приложила ладонь ко лбу, цепляясь взглядом за оттенки на холсте небосвода. Облака скользили, терзая синеву сиренево-оранжевыми мазками, под которыми лазурные воды отражали уходящее золотом солнце. Пора возвращаться. — Скоро стемнеет, — произнесла она, но так и не сдвинулась с места, завороженная пейзажем и приятной мыслью: «Дальше только вниз». Однако любование прервал тяжелый выдох за спиной. — Фу-у-ух, думаю, на сегодня хватит, — невероятно проницательно отметила Паймон и опустила руки на коленки так, словно все это время не летела над землей, а поднималась пешком. Люмин одарила ее прищуренным взглядом, но компаньона хватило лишь на снисходительно-виноватую улыбку в ответ. В ее синих глазах звезды искрились удовлетворением. Вероятно, от количества добытой сегодня моры. Люмин не стала комментировать вслух и пронаблюдала за тем, как Паймон переводит взгляд на закат, как ее эмоции меняются, и как столь редкая перемена становится заметнее, причиняя глухую боль. Словно ребра стали меньше. — На сегодня… В тоне ее голоса сквозила усталость, но не та, что терзала тело. Эта усталость была отражением постепенно ускользающей надежды. Та исчезала по крупицам. Новый день, новые приключения, ни одной зацепки, очередная крупица и воздух, внезапно отдающий горечью, которая колючим осадком скребла кожу, пока Паймон смотрела вдаль, не произнося ни слова. То, что она всегда была готова идти навстречу опасностям, поддерживая на пути к цели, поражало Люмин. Она никогда не была одна, пусть и чувствовала себя одинокой. Паймон задержала взгляд на мазках еще на мгновение, а после перевела на Люмин. Никакой игривости, никаких усмешек и просьб. Скорее, немые, маленькие объятия, в которых хотелось утонуть. Они заслужили отдых. — Я уже вижу порт, — отметила Люмин и приподняла одну бровь, побуждая: «Ну, давай, начинай», а затем начала спускаться по горе, следуя привычному темпу. Паймон сделала кувырок в воздухе и резко подлетела, остановившись прямо перед лицом. Поднесла кулачки к щечкам, опираясь на них в невесомости. — Где порт, там и рыба, — хитрая ухмылка вторила поднятой в ответ брови, шуточно пытаясь зацепить на крючок, но забывая о наживке. — А ловить кто будет? — издевательски поинтересовалась Люмин, на что кулачки Паймон медленно опустились, предвещая уже серьезную лекцию о том, как важен отдых, и как много они могут себе позволить, толком не ощутив убытки, но внимание привлекла высокая фигура человека, показавшегося из-за спины компаньона. — Погоди, — она изящно подняла палец, на что брови Паймон взлетели, угрожая вовсе покинуть лоб. — Погоди?! Погоди-и-и?! Да как…? — начала возмущаться она. Люмин молча улыбнулась, кивнув в сторону незнакомца, и обошла замершего в невесомости компаньона, прерывая поток вопросов. Она ускорила шаг, и смогла разглядеть высокого взрослого мужчину. Он стоял на краю скалы, бормотал что-то неразборчивое. Может, ему нужна помощь? — Скучно… Они подходили ближе. Оставалось буквально несколько метров, но человек их не замечал. — Скучно… Никто со мной не играет… Играет? Люмин на долю секунды замерла. Он выглядел потерянным, печальным. Словно искал что-то очень важное, но не озирался по сторонам. Просто стоял, укутанный своим тихим бормотанием. Пауза осталась незамеченной — Паймон уже пролетела вперед, поэтому Люмин в спешке последовала за ней, остановилась в нескольких шагах от мужчины, и тот наконец заметил их. — Кто вы? — спросил он, моргнув. — Мы… искатели приключений, — ответила Люмин, с удивлением отмечая, каким восхищенным, а не подозрительным взглядом собеседник окинул парящего возле ее плеча компаньона. — Это Паймон. А меня зовут Люмин, — она положила руку на сердце. Незнакомец перевел взгляд обратно на девушку. Его глаза сияли радостью, такой, словно на него снизошло озарение. Он не скрывал эмоций, и Люмин стало не по себе от столь яркого их проявления со стороны взрослого мужчины. — Я так рад! Меня зовут Цзян, — он тепло улыбнулся ей. — Малыш Цзян. И ей резко стало холодно. Люмин постаралась не выдать свое замешательство и, всеми силами пытаясь не столкнуться с недоуменным взглядом Паймон, который уже прожигал висок, сосредоточилась на том, чтобы не сделать ситуацию еще более неловкой. Поэтому постаралась улыбнуться ему в ответ. Вышло натянуто, но, казалось, внимание Цзяна было целиком поглощено некой идеей, и любопытство Люмин одержало над тревогой верх. — Что ты здесь делаешь? — спросила она. Цзян замялся. Его взгляд метался. Дернулся в сторону, вниз, к ней, и, в конечном итоге, задержался на тропе за ее спиной. — У папы и мамы нет времени, чтобы со мной играть, — уже менее воодушевленно произнес низкий голос. — Поэтому я играю сам с собой, но это очень скучно. Мне нельзя уходить далеко от дома, — его взгляд двинулся выше по склону, — ведь, если папа вернется и не найдет меня, он очень расстроится. Если… Голос затих на мгновение, и Люмин воспользовалась заминкой, чтобы подавить волнение в груди. Паззл не спешил складываться в единое представление о том, что произошло с этим человеком, но и тех фрагментов, что уже всплыли в сознании, оказалось достаточно, чтобы сделать предположение об ужасающей истине. Цзян говорил совершенно искренне. Пусть его речь и не связывалась с образом взрослого человека, коим он являлся на самом деле. И вскоре отсутствие связи стало еще более явным, ведь он заговорил снова. — Хочешь поиграть со мной в прятки? — с надеждой спросил мужчина, глядя прямо ей в глаза. — Это очень просто, — и широко улыбнулся. Ее ответная улыбка дрогнула. Люмин не стала смотреть на Паймон, ей это было ни к чему. Она и так ощущала степень ее замешательства, и была предельно уверена, что компаньон не будет против докопаться до истины, ведь только так можно окончательно отсеять все неверные предположения. — Хорошо, — уверенно ответила Люмин. — Ура! — воскликнул Цзян, хлопнув в ладоши. — Начнем игру. Ты меня никогда не найдешь, — на его лице была написана непоколебимая уверенность. — Готова? Нет. — Готова.

***

— Ваш заказ готов. Янтарный взгляд неспешно остановился на горячем миндальном тофу, так вовремя поданном к столу. Вовремя. Данное понятие могло относиться ко многим событиям, произошедшим в его жизни, но только не к тем, что начали возникать совсем недавно, чертовски неожиданно и определенно не вовремя. Вовремя никогда не относилось к ее появлению. Часом ранее ему довелось узнать, что на рассвете в Ваншу прибыла небезызвестная путешественница с летающим говорящим спутником, сняла номер и ушла, пообещав вернуться к вечеру. Несомненно, из всех мест она решила остановиться именно здесь. Сяо не мог винить ее, поскольку гостиница являлась воплощением идеального прибежища для всех странствующих энтузиастов: места для торговли, уютные номера, вкусная еда и потрясающие виды, открывающиеся с самой высокой точки Тростниковых островов. Да и легенды не врали. Постоялый двор действительно был создан неким агентом Цисин для единственного выжившего Яксы, чтобы стать ему прикрытием для поддержания жизни и многолетней борьбы. Жаль, что агент не рассчитал одну небольшую деталь — смертные имеют дурную привычку засыпать. Сяо нервно перекатил палочки между пальцами, так и не притронувшись к еде. Его занимали размышления о ближайшем будущем, грядущей ночи. Вселенная определенно насмехалась над ним. Видимо, прошлых визитов оказалось недостаточно, чтобы похоронить его веру в самообладание. И он был уверен, что этот грозил стать последним гвоздем в крышке гроба, в который он уложит себя самостоятельно.

Ты хотел сказать, с удовольствием?

Сяо резко поднялся с места. Деревянный стул наивно искал потерянное равновесие, раскачиваясь из стороны в сторону, но потерпел поражение, с грохотом рухнув на пол. Внимание Якса никогда не рассеивалось. Казалось, время замедлялось, стоило ему только погрузиться в состояние идеальной концентрации. И сейчас — все его внимание сосредоточилось на мыслях, отметая реальность к черту. Он не ощутил ни покалывания на кончиках пальцев, ни отсутствия аромата уже остывшего тофу, ни обеспокоенного взгляда повара, пока воспоминания мелькали в сознании, обращая мысли в хаос, который он пытался контролировать, но не мог. Однако и в нем существовал свой, насмешливый порядок.

Твоих последовательных проебов?

Очередной укол собственного подсознания и прозрачный намек, от которого хотелось сбежать. Палочки в ладони треснули, вырывая Сяо на поверхность реальности. Он медленно перевел взгляд на покрасневшие пальцы, остывшее тофу и, игнорируя взгляд повара, взметнулся по лестнице, подхватив блюдо с собой, а затем остановился в своем номере, и посуда повторила судьбу палочек, оставшись забытыми осколками на бамбуковом полу спальни. Сяо неспешно прошел к балкону, избегая миндальный аромат, оттолкнувшийся от тонких стен.

Слишком тонких.

Кривая усмешка рассекла его черты, безмолвно отвечая колючим мыслям. Холодные пальцы в перчатках обхватили перила, и в мгновение ока Сяо оказался на крыше. Сел, подогнув под себя ноги, и устремил взгляд на скалистые горы. Оттенок еще не наступившей ночи искажался от искусственного света фонарей строения двора. Но небо… Иссиня-сиреневые мазки облаков, парящие над темным полотном, оставались нетронутыми. Недосягаемыми. В точности, как и она.

Почти.

Сяо тяжело выдохнул от нахлынувшего разочарования. Закрыл глаза от колющего изнутри грудь раздражения. Опустил локти на колени и сцепил пальцы от закипевшей в венах злости. На себя. На то, что позволил себе непозволительное. Позволил себе рискнуть, подвергая риску ее и то, за что предельно хреново, но старательно цеплялся. Да, его проебы имели некую последовательность. Но до той существовала иная, которую он выстроил в целях усмирить жажду. Периодичность превратилась в иллюзию порядка. Стала тем, что одновременно держало и его, приковывая к пресловутому гробу, и гвоздь, не давая тому вбиться в крышку. Он считал. Считал, чтобы вытерпеть ее присутствие, иметь подобие контроля над ситуацией. Правда, то, что именно он считал, вызывало абсурдный диссонанс. Ночь после битвы за Ли Юэ стала пыткой. Так он думал, испытывая тягу содрать кожу, которую раздирал фантомный осадок от соприкосновения с ней. Тогда он решил, что воспоминание об импульсивном поступке станет единственной причиной бессонницы. Однако, когда этажом ниже раздался ее голос, былые муки показались душевной усладой. Она остановилась в Ваншу. И это стало пыткой. Он в точности знал, сколько метров их разделяло. Он считал. Все. Каждый шаг, слово, хлопок двери, шелест одежды, всплеск воды, шорох простыни, шепот, каждый, сука, ее чертов вдох. И он просчитался, не сдержав свой. Внезапно все испытания, выпавшие на его долю, стали желанными. Сяо с благоговением согласился бы на любое из них, даже на бессонную ночь наедине с гребанными воспоминаниями. Но только не на бессонную ночь наедине с ее присутствием. Точнее с тем, что оно создавало. Сны. Он вдохнул погибель. Аромат миндаля, казалось, проникал через половицы. Сяо решил, что если откроет глаза, то сможет разглядеть завитки манящего тумана, окружающего постель, окутывающего его напряженное тело в кокон, из которого не выпорхнуть бабочкой. Он, скорее, предпочтет сгнить в нем, не двигаясь с места. Не рискуя даже пошевелиться. Сражаясь ежесекундно. Сдерживая порывы и стараясь не дать себе расслабиться, отвлечься, забыться. Даже на долю мгновения. Иначе та приведет его прямиком к ней — через три шага, прыжок, бесшумное приземление, приближение и… ебаный гвоздь. Ему нужно было за что-то держаться.

Раз.

Ему нужно было сосредоточиться.

Два.

Он не мог потерять контроль.

Три.

Выдох.

Но ты же потерял.

Нет. Почти потерял. И мог бы назвать себя чертовым пророком, ведь все мысленные опасения в точности обратились в реальность. В ту ночь он подступил к границам самоконтроля, когда спрыгнул с балкона и бесшумно приземлился на половицы нижнего номера. Не спеша приблизился к постели и начал с интересом наблюдать за тем, как хмурятся ее брови от ярких образов сознания. Прохладный привкус висел на языке, но Сяо оставался скрытым в тени зрителем, наслаждаясь давно забытой негой снов, их шлейфом. Он мог бы похвастаться своей выдержкой, однако, эта ночь не стала последней — она стала началом, которое положило конец его клятве держаться подальше от смертных. Ведь держаться подальше от нее представлялось невозможным. Все последующие визиты напоминали лестницу, поднимаясь или, скорее, адски стремительно спускаясь по которой, Сяо лишался пути назад. Минувшие ступени подлежали самоуничтожению, и каждая из них вела к ней. Ближе. Ниже. Тягой ко дну. Блядство. Он ничего не понимал, теряясь в собственноручно выстроенных границах, к которым продолжал подступать, вдыхая свежий аромат миндаля, невесомо проводя пальцами по бархатной коже шеи… и однажды пересек. Да что там, вышел за них. Перелетел и не заметил, когда аккуратно отвел прядь лунного оттенка, очертил кончиком носа манящий изгиб и осознанно снес весь самоконтроль к черту, закрыв глаза, сделав глубокий вдох и вкусив ледяной морок. Клыки не успели впиться в шею так, чтобы причинить девушке боль, пробудить или вызвать хоть какую-то реакцию, но нахлынувшие ощущения успели ошарашить его. Сяо ожидал почувствовать нечто давнее, знакомое, но в то мгновение, как прохлада коснулась кончика языка, все тело наполнила энергия. Стремительно пробежала по венам, избавляя от мук, воспоминаний и горечи. Не требуя ничего взамен. Не перенимая тьму. Стирая боль и оставляя за собой лишь покой. Он никогда прежде не испытывал ничего подобного. И отшатнулся в неверии. Воспользовавшись своим ступором, Якса призвал все силы на то, чтобы убраться как можно дальше, и ему чудом удалось. В ту ночь он сидел на берегу, зарывшись пальцами в песок, и прожигал взглядом лунное отражение на водной глади, пока в сознании крутился один единственный вопрос. Кто она? Никогда раньше Сяо не одаривал смертных вниманием, никто не мог завладеть тем в полной мере. Безусловно, находились некоторые исключения. Интересовали, выделяясь из толпы. Дерзкий капитан со стальной волей или же та девчонка, воплощение искрометного юмора, приправленного смертью. Как бы то ни было, существование последнего Яксы всегда определялось четким убеждением — он должен защищать смертных. В том числе, и от самого себя. Одно только его присутствие могло погубить их души. Но ей эта защита не требовалась. Карма не возымела на путешественницу никакого влияния, пока Сяо самозабвенно и исступленно поддавался ее. Лишаясь рассудка и обретая то, о чем успел забыть. Способность чувствовать.

***

Игра не заняла много времени. Она была похожа, скорее, на прогулку. Люмин прикрывала глаза ладонями, считала, открывала, и сразу же находила Цзяна неподалеку. Видимо, он не понимал, что его видно. — Это невозможно! Даже папа не мог меня найти, когда я здесь прятался! Что черноволосая макушка возвышается над валунами. — На этот раз я так хорошо спрячусь, что ты меня никогда не найдешь! Что тонкий ствол песчаника не скрывает грузное тело. — Я тебе не верю! Я маленький. Не может быть, чтобы папу это дерево прятало, а меня нет! Что он уже больше, старше отца. — Мой папа — Миллелит. Он отлично умеет маскироваться. У мамы никогда не получалось найти нас. Что каменное ограждение доходит ему до пояса. — Перед уходом папа рассказал маме обо всех своих тайных местах. Дети не всегда понимают, почему мамы и папы себя так странно ведут… Как тебе место, которое он нашел? Что она врет ему в лицо, говоря, как непросто ей было найти его. — Продолжим играть? Что она сглатывает ком в горле, прежде чем согласиться и потратить уже чуть больше времени на поиски. — Кажется, тебе пришлось нелегко. Это мое лучшее укрытие! И что, вероятно, именно это, последнее место, спасло ему жизнь. Люмин не отрывала взгляда от его глаз, в глубине которых таилось невысказанное вслух сомнение, вызванное непониманием. Цзян попросту не мог сделать очевидный вывод, он не умел. Единственное, что естественным образом поддавалось ему — это искренность. Детская, наивная. Вызывающая горечь, жалость и скорбь, прочесть и понять которые ему было не под силу. Она продолжала стойко смотреть в тепло-карий омут, пока разбитый судьбой человек изливал перед ней душу, прямолинейно рассказывая все, что знал. — Как-то раз мама решила поиграть со мной в прятки, — на его чертах отразилась мягкая улыбка, вызывая ямочки на щеках. — Я прятался, она искала. Я выбрал местечко, которое мне показал папа. Конечно же, она не смогла меня найти. И вдруг я услышал, как на гору поднимаются много людей, — он едва заметно нахмурился, но эмоция сменилась так резко, словно мимолетного сомнения и не возникло. — Я решил, что мама позвала друзей, чтобы они помогли найти меня. Поэтому спрятался еще лучше! И даже спустя несколько дней она все еще не нашла меня! Его улыбка стала шире, и Люмин потребовались все силы на то, чтобы сдержать дрожь на выдохе. Перед ней стоял не взрослый мужчина, она смотрела в глаза мальчика. Замечала ребячество и дурашливость в его жестах, мягкость и доверчивость в его мимике. Ужасающая история изливалась так простодушно, пряталась за слишком откровенной гордостью так заметно, что ей хотелось кричать. Вдруг он о чем-то задумался, потерялся, отводя глаза в сторону. — Что ты делал дальше? — осторожно спросила Люмин. Он столкнулся с ней потерянным взглядом. Уголки ее губ приподнялись, придавая ему уверенности. Она хотела ему помочь, и он чувствовал это на подсознательном уровне. — Я подумал, что мама волнуется… — он замялся, вспоминая. — А еще я захотел кушать, поэтому покинул укрытие, но мама так и не нашла меня. Может быть, она разозлилась из-за того, что я так хорошо спрятался? — его голос дрогнул. Люмин невольно потянулась к нему, пальцами касаясь шелка его накидки. Отчаянный жест и неминуемое столкновение с мимолетным проблеском во взгляде, когда широкая ладонь обхватила ее собственную, осторожно сжимая. — Думаю… мама и папа уже должны были меня найти, — проговорил он, сдвинув брови. — Прошло столько времени… Хватка стала крепче. Душа и тело едины. Если что-то беспокоит душу, выход может подсказать тело. Люмин из последних сил сдерживала слезы, не отрывая взгляда от Цзяна. Она не была уверена, осознавал ли он, что происходит, но чувствовала его потребность в простом человеческом понимании. Вероятно, он хотел убедиться, что кто-то заметил в его душе эту пустоту, созданную пролетевшим мимо него временем. Убедиться, что не сходит с ума, ведь где-то глубоко внутри… — Цзян… — Спасибо, что согласилась поиграть со мной, — отпустив ее руку, прервал он, и она увидела, как сотканная из нитей прошлого маска вновь начала опускаться на его черты. — Мама и папа учили меня не надоедать другим людям и благодарить всех, кто сделал мне что-то хорошее, — мимолетный проблеск потух в его глазах, возвращая к суровой иллюзии реальности. — Из папиных секретных запасов… Однажды какой-то дядя принес мне немного еды. Я хотел отблагодарить его, но он отказался. Не знаю, почему… Люмин ощутила, как на плечо невесомо опустилась маленькая ладошка. Паймон. Она перевела взгляд на компаньона, и та едва заметно кивнула. — Никто со мной не играет… — донеслось вновь. Дыхание перехватило. Время вышло. Игра окончена. Цзян снова выглядел потерянным, печальным. Словно искал что-то очень важное, но не озирался по сторонам. Просто стоял, укутанный своим тихим бормотанием. Люмин почувствовала, как уголки губ задрожали. — Всегда рада поиграть с тобой, — произнесла она, одаривая Цзяна добротой. Он несколько раз удивленно моргнул. Опустил рассеянный взгляд на сверток и снова поднял на нее. — В-возьми, это тебе, — с запинкой выдавил он. Люмин заставила себя принять благодарность, зная, что как только он уйдет, они с Паймон подойдут к тайному месту его отца и вернут припасы. — Спасибо, — сказала она, прижав к себе подарок. — Думаю… Мне пора домой, — Цзян отвернулся и начал уходить. — Береги себя, — прошептала она. Но он не услышал. — Не играет…

***

Две фигуры силуэтом выделялись на фоне уходящего солнца. Светило уже почти скрылось за горизонтом, контраст стал ярче, и сторонний наблюдатель смог бы заметить контуры двух низких камней, неподвижно замерших напротив путешественниц. Обратить внимание на то, как маленькая ладошка парящей фигуры сильнее сжимается на плече соседней, окутанной беспокойными мыслями. Как дрожь охватывает девушку, как она обхватывает ребра руками. Словно те стали меньше. Горько улыбнуться, верно предположив, о ком она думает, кого… ищет. Да, сторонний наблюдатель мог бы выйти из тени, завершив негласную игру. Положить конец ее страданиям, одиночеству и душевной пустоте. Побежать навстречу, обнять и прошептать: «Я здесь». Дать то, чего она так желает, то, чего ее лишает каждый проблеск, казалось бы, возникшей надежды. Однако сейчас, в это мгновение, его появление пришлось бы совершенно не вовремя. Поэтому он собрался с силами. Отвернулся, отступил. Ушел, исчез. Снова. Так и не заметив, как она оглянулась, услышав шорох. В последний раз вгляделась в тень, а после окинула пустым взглядом два нерушимых временем надгробия, которые являлись воплощением ее собственных опасений и страхов. Цзяну стоило пройти лишь несколько метров от дома, чтобы заполнить пробел в памяти. Увидеть подтверждение того, что случилось на самом деле. Родители больше не будут играть с ним, подсказывать интересные места и прятаться, смеясь. Они останутся здесь, в холодной земле, отсыревшей уже давно. Они лежали здесь все это время, пока он рос, но не взрослел. И весь парадокс заключался в том, что даже если он и увидит, даже если и заполнит пробел в памяти, он все равно останется ребенком. Будет играть, смеяться и расти. Жить вопреки, бороться до последнего. Искать и ждать. — Пусть и бессмысленно, — выдохнула Люмин, осознав, что поступает точно так же. Изо дня в день, пока не сядет солнце и шепот ночи не окутает удаляющиеся фигуры.