prologue
16 июля 2022 г., 01:01
И всё же время… удивительная вещь.
Когда ты молод и полон сил, кажется, что у тебя его не меньше, чем целый вагон, и ты волен распоряжаться им так, как сам того пожелаешь. Можешь отложить и целую жизнь на потом: отложить учёбу, работу мечты и, может, признание в любви одному симпатичному человеку, — и время, конечно, простит тебе малодушие. Ведь времени много, временем можно заполнить доверху собственные карманы, из времени можно слепить огромный невидимый замок, и в руках останется даже с запасом. Ведь время эфемерно, бесконечно и непостижимо, как сама Вселенная, и оно не значит абсолютно ничего.
Особенно, если оно сосредоточено в твоих руках.
Может, вы захотите спросить меня: каким же было время для путешественника во времени? Ценным подарком судьбы или всего лишь разменной монетой, что позволяла без труда распахивать двери в другие миры? Каково это: иметь возможность исследовать миллионы различных вариантов событий, и даже те, что никогда не произойдут, менять их по своему желанию, ломать и перестраивать чужие жизни, исправлять уже кем-то написанное, чтобы после написать своё? Время было настоящим чудом, скажете вы, время было… благословением.
Но я с вами не соглашусь. Время было силой, опасной и неподдающейся контролю, силой, которая давала почувствовать таким низменным существам, как я, мнимую власть и величие. Склоняясь надо мной, Дьявол сладко шептал на ухо: время в тебе, мой друг, ты и есть само время, и только ты в праве решать, как именно им распоряжаться.
Время создавало обманчивое чувство свободы.
Безнаказанности.
Вседозволенности.
Время возводило Олимп с величественными резными колоннами, с роскошным троном, достойным любого бога, и сверкающей мраморной лестницей, уходящей высоко в небеса. Время подавало руку, любезно помогая подняться, но стоило только добраться до самого верха, как всё исчезало: и Олимп, и трон, и резные ступени — и мрамор чернел, гнил почти на глазах, колонны трескались и осыпались, готовясь рухнуть в любой момент, и тело летело вниз, летело вниз к холодной земле, обречённое быть разбитым, подобно кувшину. Ломались кости, ломались рёбра и позвонки, ломались крылья, которых не было, но по какой-то причине я был твёрдо уверен в их существовании.
С большой силой всегда приходит большая ответственность.
Именно об этом неустанно твердили все известные мне комиксы о супергероях. Прежде я никогда не задумывался об этом. Я никогда не спрашивал себя: что произойдёт, если я потеряю контроль? Что, если я не справлюсь с мощью этой силы? Что, если заиграюсь, пересеку неведомую черту и исчерпаю все возможные лимиты? Неужели время, потеряв терпение, вдруг обернется против меня и накажет за то, что я так неопрятно вмешался в его ход? Неужели время, моё драгоценное, благословенное время, вдруг станет так беспощадно? Ко мне, его преданному хранителю? Неужели оно будет способно уничтожить всё на своём пути, только чтобы заставить меня заплатить?
Я был наивен, полагая, что смогу избежать последствий. Ведь это простой баланс вселенной — неутомимое стремление к равновесию. Когда ты спасаешь чью-то жизнь (а, может, и несколько жизней сразу), ты должен отдать и что-то взамен. Вероятно, другую жизнь. Или даже свою собственную.
Но историю не начинают с конца, и моя не станет для вас исключением.
Всё началось в июне 2018 года.
Когда я вернулся обратно в будущее, жизнь была похожа на сладкий сон: Казутора, Чифую и Баджи вот-вот планировали расширить свой зоомагазин, Эмма и Дракен готовились к появлению первенца, Майки заведовал додзё покойного дедушки, а Мицуя только недавно открыл своё собственное ателье, которое уже пользовалось большим успехом. Хаккай редко бывал в Японии: всё время в разъездах из-за многочисленных фотосессий, показов и встреч с поклонниками, — я и представить себе не мог, как можно было дышать с таким плотным графиком, но, кажется, Юзуха прекрасно справлялась с составлением его расписания, потому что младший Шиба никогда не жаловался на излишнюю загруженность. Пэ-ян и Па-чин работали вместе в одной небольшой риэлторской конторе, названия которой я так и не удосужился запомнить, раменная братьев Кавата прославилась на всю округу благодаря своей неординарности, а Инуи и Коко наконец-то разрешили все свои разногласия и, кажется, были готовы двигаться дальше. Наото значительно продвинулся по службе, Хината получила работу мечты, а я…
Ну, знаете, я просто был рад, что у всех всё было хорошо.
Никаких головокружительных высот я, конечно, не достиг, не разбогател и даже не стал ни на грамм удачливее, но и это меня устраивало, потому что для того, чтобы быть по-настоящему счастливым, мне на самом деле требовалось не так уж и много.
Все были живы.
И все были счастливы.
Не думаю, что я мог бы просить о большей награде.
До свадьбы оставалось чуть больше месяца, когда усталость вдруг обрушилась на меня, подобно огромной свинцовой плите. Я работал куда больше обычного, чтобы покрыть все свадебные расходы, и хотя Хината не одобряла моего рвения к многочисленным подработкам, я всё равно изо всех сил старался её осчастливить. Я знал, что она мечтала о пышной свадьбе, и я хотел быть достойным избранником, а потому делал всё, чтобы её мечта воплотилась в жизнь. Но, кажется, слегка переусердствовал: в последнее время голова стала болеть всё чаще, и порою боль становилась настолько сильной, что я не мог нормально заснуть. Таблетки не помогали — мне приходилось часами лежать на диване и тупо смотреть в потолок, ожидая утра, пока дурные мысли пожирали моё сознание. За вынужденной бессонницей появилась и тошнота: наверняка потому, что я питался чем попало в перерывах между второй и третьей работой, так что в этом действительно не было ничего удивительного. Или мне так казалось.
Я стал вялым и рассеянным. Поначалу я не придавал этому значения: подумаешь, забыл пару раз ключ в замочной скважине или оставил телефон на столике, покидая кафе, — в конце концов, это то, что временами случалось со всеми. Но потом я стал забывать о назначенных встречах и алгоритме действий, которые каждый день выполнял практически на автомате.
«Такемичи, мы же назначили примерку на пять часов вечера. Я понимаю, у тебя сейчас дел по горло, но это уже четвертый перенос за последние две недели. Пожалуйста, планируй своё расписание немного тщательнее».
«Эй, Ханагаки, сколько раз я просила тебя возвращать диски обратно на полку? Неужели это так сложно запомнить?»
«Партнёр, ты что, забыл, что мы договорились встретиться на этих выходных?»
Я и раньше не назвал бы себя ответственным человеком, но провалами в памяти я прежде точно не страдал. Я действительно не помнил об этом: не помнил о примерке, расставлении дисках и встрече с Чифую в баре, — и как бы сильно ни напрягал свою память, никаких воспоминаний или хотя бы намёков на них в голове всё равно не всплывало. Абсолютная, беспросветная пустота. Как будто кто-то расчистил мой разум, оставив только белые листы.
Что-то внутри меня дало какой-то сбой. Ошибка системы. Воспоминания перепутались, смешались в противную липкую кашу, и я увяз в ней, как в топком болоте. Я начал путать года и даты, дни недели, и даже устный счёт — то, чем я нередко хвастался перед друзьями, — теперь давался мне с большим трудом. Я часто не мог сконцентрироваться: внимание было поверхностным, тусклым, и я как будто ненадолго выпадал из реальности, теряясь в собственных мыслях, пока кто-нибудь не возвращал меня обратно. Я относился к этому беспечно, почти наплевательски. Привыкнув к тому, чтобы заботиться о других, о себе я совсем не беспокоился.
«Ох, Такемичи», — Хината испуганно вздохнула, а затем порылась в сумке и поспешно протянула мне белый платок. Мы как раз обедали в каком-то кафе недалеко от её новой работы, между делом о чём-то болтая, хотя, признаться честно, я никак не мог сосредоточиться и то и дело отвлекался на снующих за окном прохожих. Я немного растерялся, увидев обеспокоенное выражение её лица. — «Ты хорошо себя чувствуешь? Что-то болит?».
Я взял платок из её рук, чтобы небрежно утереть пространство под самым носом, и не без удивления отвёл от лица измазанную кровью ткань. Крови было совсем немного, но даже этого количества оказалось достаточно, чтобы к горлу подкатил кисло-горький ком, а мелкие точки, стабильно пляшущие перед моими глазами последние пару недель, вмиг превратились в огромные чёрные пятна. На мгновение мне показалось, что если я встану, то непременно потеряю сознание.
«Всё хорошо», — но я стиснул зубы и только отмахнулся, как и всегда делал, когда попадал в передряги. Мне не хотелось доставлять ей лишних беспокойств, когда и своих у неё было достаточно. Я отодвинул от себя ещё полную тарелку — я почти ничего и не съел — и сказал совершенно спокойно: — «Просто плохо переношу жару».
«Ты уверен?» — с сомнением уточнила она.
«Конечно», — я попробовал ей улыбнуться, но вышло не слишком убедительно. — «Конечно, не бери в голову».
И тогда я впервые почувствовал: что-то не так. Головные боли усилились, несмотря на то, что я нормализовал свой режим и начал регулярно принимать лекарства (тройную дозу), тошнота сменилась рвотой, и у меня напрочь пропал аппетит. Я ел через силу, почти заталкивая в себя еду, и, наверное, это было не лучшей моей идеей, но иного выхода я не видел. Я никому ничего не сказал, будучи уверенным в том, что справлюсь своими силами, но когда я опустошил две пачки обезболивающего всего за первую половину недели, фармацевт в местной аптеке посоветовал мне всё-таки обратиться к врачу. «Должно быть, мигрень», — подумалось мне.
Так я и оказался в больнице. Раньше я ни за чтобы этого не сделал, ведь люди в белых халатах, ровно как и отвратительный больничный запах — смесь лекарств, мочи и невкусной еды — наводили на меня неотвратимый ужас. Я, конечно, сейчас лукавил: дело было совсем не в этом, дело было во мне, а если точнее, в моих воспоминаниях, плохих воспоминаниях, которые настигали ещё при входе, душили и рвали меня на куски. Основная проблема заключалась в том, что теперь я уже не мог сказать наверняка, принадлежали ли эти воспоминания моему времени или были лишь отголоском другой временной линии. Происходило ли это на самом деле? Может, я всё придумал? И всё же я пересилил себя: сдал все необходимые анализы, которых вдруг понадобилось вдвое больше обычного, и терпеливо дожидался результатов. Поток людей, проходящих мимо меня, постепенно редел, пока я наконец не остался единственным ожидающим в маленьком коридоре. Яркое освещение вдруг стало казаться раздражающим: мне захотелось погасить весь свет, спрятаться от него, укрыться в полной темноте, забиться в самый дальний угол. Но это было невозможно.
Хината позвонила уже трижды: вероятно, хотела узнать, что я хотел бы сегодня на ужин. Она уже давно предлагала мне попробовать её любимый овощной суп, но сочетание ингредиентов казалось мне возмутительно несочетаемым, и я то и дело отказывался, что планировал сделать и в этот раз, настояв на обычном вареном рисе. От него хотя бы не так уж сильно рвало.
Я приложился к спинке сидения и запрокинул голову, несколько раз несильно ударяясь затылком о стенку.
«Перезвоню ей, как только освобожусь», — устало подумал я.
Время тянулось мучительно медленно.
Мой приём то и дело откладывался по неизвестным причинам. Вопреки скупости японской системы здравоохранения, врач назначал всё больше и больше исследований, анализов и проверок, и это неимоверно злило. Я не понимал, в чём дело, не понимал, чего они хотели от меня добиться, да и перспектива оставить все заработанные деньги на больничные расходы, признаться, не слишком льстила. Я не хотел тратиться на дорогущие лекарства и процедуры, если они были необходимы только для того, чтобы содрать с меня побольше наличных. По крайней мере, я был здоровым молодым человеком, и до этого всё всегда проходило само по себе.
Дверь наконец открылась.
Я тут же вскочил со стула.
— Господин Ханагаки? — врач с именем «Ямамуру Осаму» на фирменном бейдже взглянул на меня из-под толстых стёкол своих очков и быстро сверился с документами. Я лишь кивнул, подтверждая свою личность. Я остался последним в его списке, и, вопреки своему беспечному спокойствию, был весьма раздражён тем, что с моим приёмом так затянули. — Простите за долгое ожидание. Прошу, пройдёмте в мой кабинет.
Я молча проследовал за доктором в указанную комнату и остановился у стола, решив не садиться на предложенный мне стул. Тогда я почему-то полагал, что не задержусь в кабинете надолго, поэтому, заламывая пальцы, стал выжидающе постукивать носком ботинка о кафельный пол. Врач почему-то тоже не садился. Он лишь прошёлся вперёд от двери до самого окна, внимательно изучая бумаги, прикреплённые к моей больничной карте. Странно, подумалось мне тогда, мне казалось, всё давно уже хранилось на компьютерах.
— Что-то не так с анализами? — заметив, как пристально врач рассматривал моё заключение, я нервно усмехнулся. Руки отчего-то вспотели, и я быстро спрятал их в карманы. У меня не было особых причин волноваться, заверял я себя, при этом отчаянно игнорируя собственные порывы заглянуть ему за спину, чтобы увидеть, что именно было написано в документах. Я тут же принялся оправдываться, как будто в чём-то провинился: — Понимаете, у меня свадьба через две недели. С этим столько нервов… Думаю, всё дело в этом. Вернее, конечно, а в чём же ещё? Так что… Наверное, стоит выписать мне какие-то лекарства, как считаете? Что-нибудь вроде обезболивающих. И отпустить с миром, ха-ха. Не хочу зря тратить ваше время. Уверен, у вас есть пациенты и посерьёзнее меня.
Доктор Ямамуру обернулся, чтобы снова посмотреть на меня, и только негромко вздохнул. Было что-то странное в его пристальном, изучающем взгляде, отчего по спине прошёлся холодок.
— Господин Ханагаки, — он осторожно положил на стол свою увесистую папку. Тон его показался мне каким-то сочувствующим. Я снова сглотнул. Чем дольше он тянул, тем больше мыслей возникало в моей голове. — Боюсь, всё… Несколько серьёзнее, чем вы думаете.
Я с вопросом вскинул брови. Что-то неприятное отозвалось у меня в груди. Было ли это очередное обострение тонзиллита или какой-нибудь гастрит из-за дряной еды? А может это вирус, который я подхватил от того китайца, которому недавно продал несколько дисков? Я без удовольствия представил, как буду чахнуть в этой ужасной маске всю следующую неделю и пить невкусные сиропы от кашля.
— Что вы имеете в виду? — спросил я, стараясь выровнять отчего-то дрожащий голос.
— Нас ждёт нелёгкий разговор, — предупредил он, указывая на пустующее место рядом с собой. — Вам действительно лучше присесть.
Не отрывая от него своего растерянного взгляда, на ватных ногах я едва сумел доковылять до стула, прежде чем тяжело рухнул на сидение.
То, что произошло в следующие несколько минут, походило на крушение «Титаника». Дробились мачты, трюмы стремительно заполнялись водой, отовсюду слышались крики, мольбы о помощи. Мой корабль раскалывался напополам, оставшись в кромешной тьме посреди огромного океана, шлюпок на всех не хватало, и отчаявшийся капитан уже заперся в капитанской рубке, поняв, что судно идёт ко дну. Надежды не осталось, как не осталось и шансов на спасение, а я с безумством обречённого всё посылал соседним кораблям сигналы на азбуке Морзе. Точка, точка, точка, три тире, снова три точки…
Но только никто меня почему-то не слышал.
Я и сам уже почти ничего не слышал.
Внутри и снаружи…
Остался только белый шум.
Я плохо помню тот вечер. Помню лишь то, как услышал «рак мозга» и «неоперабельная опухоль» в одном предложении и тут же провалился в небытие. Я ничего не отвечал, я ни о чём не спрашивал, а доктор всё говорил и говорил, показывая и объясняя, что-то утешающее и приправленное извинениями, как будто он сам был за это в ответе. «Такое случается», «мы обеспечим вам лучший уход», «вам нужно быть сильным»… Кажется что-то такое.
Телефон в кармане завибрировал в четвёртый раз. Я с трудом нащупал его в кармане, чтобы одним нажатием сбросить вызов.
Наверное, мне всё-таки стоило согласиться на овощной суп.
***
Я сидел на скамейке в парке, скучающе вычерчивая ногой на песке какие-то неясные рисунки. С моего визита к врачу прошло уже чуть больше недели, но я всё ещё не мог выкинуть из головы слова доктора Ямамуру. От них сложно было абстрагироваться, да и при всём желании у меня вряд ли бы получилось это сделать. Перед следующим приёмом он посоветовал мне разрешить дела с работой, рассказать обо всём друзьям и близким и просто морально подготовиться к тому, что ожидает меня в ближайшем будущем. Я считал это почти смехотворным: к такому невозможно было подготовиться, даже если я всю свою жизнь ходил по лезвию ножа. Я много думал в последние дни. О себе самом, о будущем, которого у меня никогда не будет. Поневоле я стал злым и раздражительным: больше всего на свете мне хотелось рухнуть на землю и бессмысленно биться об неё головой, спрашивая у бога, почему, почему это произошло именно со мной, с Такемичи Ханагаки, а не с кем-то другим, наверняка заслуживающим смерти куда больше, чем я. Но затем в мой расколотый разум начало медленно просачиваться осознание. Осознание того, что я, возможно, всё-таки заслуживаю смерти, что, возможно, это такая цена. Расплата за содеянное. Я думал о Хинате и о своих друзьях, я думал о том, как следовало преподнести информацию о моей болезни, чтобы не ранить их слишком сильно. Мне казалось хорошей идеей не говорить об этом и вовсе, хранить это в тайне, пока не придёт моё время, и мне уже не придется отвечать за последствия. Мне думалось, что так я забочусь об их состоянии, берегу от излишних волнений, но, наверное, в коем-то веке я больше пёкся о себе самом. Это мне, а не им, так было легче. Это мне было легче молчать, потому что я и сам пока плохо понимал, что должен был им сказать. Всё происходящее казалось каким-то нереальным. Я чувствовал себя застрявшим в какой-то дурацкой симуляции, из которой не мог найти выхода. Жизнь закономерно разделилась на «до» и «после». Я отчаянно пытался уцепиться за моменты своего угасающего существования, даже за самые незначительные, но я словно бежал за поездом, двери которого давно для меня закрылись. А я, как последний дурак, всё продолжал стоять на перроне, высматривая два ярких огонька в конце туннеля, хотя прекрасно знал, что следующий поезд уже никогда за мной не приедет. Мне ясно дали понять: лечения нет и не будет, и я могу лишь ненадолго оттянуть неизбежный итог. Я мог бороться за кого угодно, когда угодно и где угодно, я мог бороться даже за мёртвого… Но за себя я бороться не мог. Я вдруг обнаружил, что у меня совсем не осталось сил. Я исчерпал себя, и я не видел смысла в борьбе, которая превратит меня в ещё более беспомощное существо. Иными словами, я просто сдался. Вопреки собственной безалаберности, я даже составил список того, что мне предстояло сделать, потому что боялся о чём-то забыть. В последнее время память нередко меня подводила, и я решил перестраховаться. Недавно я уволился из магазина, выслушав много нелестных слов от начальства, а три дня назад всё-таки решился на разговор с Хинатой. Вы, наверное, осудите меня за это, но я так и не смог сказать ей правду. Я знал, что она, как никто другой, заслуживала знать её, но, когда я увидел её со стороны, улыбающуюся, полную надежд и целей на будущее, я понял, что это сломает её. И этого я не хотел. Как не хотел и того, чтобы она, отказавшись от собственной жизни, провела весь следующий год у моей постели, ухаживая за мной, как за годовалым ребёнком. Я не хотел быть для неё обузой, жалким камнем, висящим на тонкой шее, я желал для неё только самого лучшего, и даже если это «лучшее» произойдёт у неё не со мной, значит так пожелала судьба. У неё было много вопросов, но я не знал, что на них ответить. Она много плакала, она хватала меня за плечи, за щёки, кричала, пытаясь заставить меня взглянуть на неё, но я не нашёл в себе сил даже просто поднять голову. Было невыносимо смотреть в её прекрасные глаза и так безбожно врать, осквернять её чистые слёзы своим обманом, было жестоко не давать никаких объяснений и при этом ломать данные мной обещания, но я утешал себя тем, что не мог поступить иначе. Вернее, я мог. Конечно, я мог. Но я бы никогда себе этого не простил. Я кланялся почти к самой земле, прося у нее прощения. Я был готов к тому, что она ударит меня, однако она сдержалась. И тогда я молча оставил на столе подаренное ею ожерелье, осознав, что удача мне больше была не нужна. «Надеюсь, ты будешь счастлива», — промямлил я напоследок. Самым глупым, самым нелепым образом из всех возможных. И она отпустила меня. Позволила убраться восвояси, в темноту душной июльской ночи, под мраком которой я навсегда похоронил свою первую любовь. Я ушёл от неё с тяжёлым сердцем, понимая, насколько безжалостным был мой поступок. И вместе с тем я знал: она переживёт это. Она достаточно сильная. Она такая смелая. Но если я посмею привязать её к себе хоть чуточку крепче, если позволю остаться рядом с собой, чтобы вместе разделить это тяжёлое бремя, на что она, несомненно, пошла бы без всяких раздумий — раны, которые я оставлю своим уходом, будут значительно глубже этих. И этого я допустить не мог. Это не было благородством, вовсе нет. Это было трусостью, бегством с тонущего корабля, потому что именно это я всегда и делал, когда сталкивался с любыми трудностями. Всю свою жизнь… Я только и делал, что бежал от ответственности, бежал от последствий, но раз за разом попадал в петлю. В какой-то момент это даже показалось вполне ироничным: я пережил столкновение с поездом, пулевое ранение в грудь и ногу, множество избиений, я пережил столько альтернативных вариантов событий, что даже не помнил их все, я пережил само время, и всё это для того, чтобы в самом конце… умереть от рака? Я не мог представить себе ещё более позорного конца. Мне казалось, что супергерои заканчивали совсем не так. Может быть, где-то среди фанфар и ярких софитов, купаясь в аплодисментах и вспышках фотокамер, в окружении любимой женщины и близких друзей, но… не так. Не на больничной койке в собственных испражнениях и остатках еды, едва узнавая людей, сжимающих мою руку, и мучительно медленно сгорая в собственной агонии. Тогда я и понял, что никогда не был супергероем, которым зачем-то себя возомнил. И это ещё сильнее меня подкосило. Единственное, чем я гордился, вдруг показалось совершенно пустым и никчёмным. День сегодня был ясным, солнечным. На небе не было заметно ни единого облака, и оно было безбрежно синим, как море, которого я никогда не видел. Хотя, может, и видел. Может, я просто об этом не помнил. Небо тоже меня раздражало. Так, как раздражали счастливые люди вокруг, тратящие время попусту, как раздражали комедии и бесконечная суета. — Эй, Такемичи! — за спиной послышался знакомый голос. Я медленно обернулся на звук. Подпрыгивая, чтобы на ходу поправить свои шнурки, другой рукой Чифую махал мне в знак приветствия. Я только слабо улыбнулся ему в ответ, поднимаясь с места, и дождался, пока он преодолеет оставшееся расстояние. — Прости, я немного задержался, — всё ещё пытаясь отдышаться, он спешно похлопал меня по плечу. Я понимающе кивнул, выслушивая его торопливое объяснение. — Ты представляешь, из-за этого расширения столько мороки! Баджи и Казутора уже переругались с половиной строительной бригады, они просто невыносимые! Я предполагал, что он начнет расспрашивать меня о расставании с Хинатой, но, к моему удивлению, он делал вид, что этого не произошло. И хотя я был совершенно уверен в том, что он надрал бы мне задницу за то, что я её обидел, до сих пор он тактично об этом умалчивал. Я слушал его, иногда невпопад кивая, чтобы он понял, что мне интересно. Мне казалось, что раньше я всё время болтал без умолку, не давая Чифую вставить и слова, и теперь я старался восполнить пробелы. Я рассматривал его украдкой: как его тонкие губы изгибаются в широкой улыбке, как из его горла вырывается бархатный, низкий смех, как блестят его зелёные глаза, когда он говорит о своём будущем. О нашем будущем. Я пожалел о том, что прежде не уделял этому столько внимания. Наверное, мне стоило смотреть на него чаще. Наверное, мне стоило просто заткнуться и позволить ему больше говорить о себе. Он был вторым человеком в моём списке. Из-за подготовки к свадьбе и расширения их зоомагазина мы почти не виделись, и я решил, что напоследок было бы неплохо провести немного времени вместе. Будучи абсолютно безотказным человеком, вдобавок изрядно уставшим от брани взрывной парочки в лице Казуторы и Баджи, он охотно ответил на моё предложение. Я попросил его выбрать время и место, и мы условились встретиться в парке недалеко от его работы. Мне всегда нравилась его компания: несмотря на то, что сам по себе он был той ещё язвой, с ним я всегда чувствовал себя спокойно. Мы заглянули в игровой клуб, в котором часто бывали в юности, и я позволил ему обыграть меня в каждой игре. Он смеялся, быть может, ожидая, что я как всегда надуюсь и стану обижаться на него за это всю следующую неделю, но я лишь беспечно пожал плечами. У меня в запасе больше не было столько времени. Я просто был счастлив, наблюдая за тем, как искренне он веселился. И вместе с тем мне было невыносимо больно, потому что я понимал, что это, должно быть, последний вечер, когда я мог так свободно наслаждаться его улыбкой. Я не знал, стоило ли мне рассказывать ему правду. С остальными дела обстояли не лучше, но всё же решение давалось мне чуточку легче. Но Чифую… С Чифую всё было сложнее. Он знал обо мне едва ли не всё: то, чего не знала Хината, друзья моего детства и даже я сам. Я совершенно не умел ему врать, и это меня губило. По дороге ко мне домой мы купили немного выпить. Мы выбрали фильм, который ему бы понравился, мы говорили на темы, которые были ему интересны, и то, как я безропотно уступал ему во всём, конечно, не укрылось от его внимания. Теперь мы стояли на моём балконе. Уже смеркалось. Ночной воздух был свежим, и дышалось здесь очень легко, в отличие от душной квартиры, уже успевшей изрядно нагреться за прошедший день. Прохладный ветер трепал и без того взлохмаченные волосы, проникал под одежду из-за частично расстёгнутых пуговиц на синей рубашке и приносил облегчение, которое я и не надеялся здесь отыскать. Где-то вдалеке слышался звук проезжающих мимо машин и звонко гудела сирена пожарной машины. Иногда я слышал, как стрекотали цикады. Раньше мне нравился это звук: он напоминал о детстве и вечерах с Чифую, подобных этому, о бессмысленных беседах, которые мы часто вели меж собой. Но вчера я прочёл, что цикады живут недолго, и потому их называют символом эфемерности и скоротечности бытия. Наверное, мне больше не нравились цикады. Я не хотел, чтобы день заканчивался, ведь это значило, что нам пора прощаться, и сама мысль об этом была мне абсолютно омерзительна. Время с ним пролетело как одно мгновение, и я чувствовал, будто снова ничего не успел. Не успел прочувствовать, не успел вкусить до конца эту сладость последней встречи, не успел договорить и не успел дослушать, не успел задать ему столько вопросов, которые прежде не имели такого значения. Мне хотелось проявить малодушие, дать себе и ему ещё день или два, может даже неделю… Но вместе с тем я хорошо понимал, что мне никогда не будет достаточно. Мы с Чифую долго молчали. Не произнося ни слова, не издавая ни звука, позволяя лишь ветру беззвучно скользить между нами. Чифую ни о чём не спрашивал, не читал моралей или уж тем более не думал о том, чтобы в чём-то меня упрекать. Он просто хотел быть здесь для меня, а я хотел быть здесь для него — это было простое правило. Обычно такое молчание значило даже больше, чем диалог, но сейчас это было просто молчание. Тоскливое и гнетущее, как молчание двух незнакомцев, от продолжительности которого мороз то и дело пробегал вдоль позвоночника, и становилось холодно и страшно. Что-то в груди неприятно давило, тянуло — какой-то груз. Словно тяжелый маятник, оплетенный шипами, раскачивался туда и сюда, а затем ударялся о слизистую, оставляя на ней глубокие, протяжённые царапины. Никто из нас не решался заговорить первым. — В чём дело? — наконец Чифую прищурился, позволяя коже между бровей преобразиться в маленькие морщинки, и с понятным вопросом взглянул на меня. От него нелегко было что-то спрятать. Я всегда считал, что в его зелёных глазах скрывался какой-то радар, позволяющий ему читать меня без особых усилий. Я тяжело вздохнул, вглядываясь в беззвёздное ночное небо. Весь день я старался не встречаться с ним глазами, потому что иначе мой план несомненно был бы провален ещё в самом начале. — Это из-за Хинаты? — осторожно уточнил он. Я помотал головой. — Хочешь поговорить об этом? Я сжал крепче перила балкона, потому что не знал, что ему ответить. Я словил себя на мысли, что хотел бы сказать ему. Хотел бы, как и двенадцать лет назад, во всём ему сознаться, потому что нести этот груз в одиночку было совершенно невыносимо. Хуже было только слушать, как он мечтает о нас, о кругосветном путешествии только вдвоём, о том, как в далёком и светлом будущем мы обязательно покорим и моря, и горы, как привезём друзьям множество крутых сувениров из разных городов и стран. И на какую-то долю секунды я представлял, что это действительно так: что я абсолютно здоров, и у меня — нет, у нас двоих — впереди только долгая-долгая жизнь. И это делало меня счастливым. Но потом я возвращался обратно в реальность — в реальность, в которой этого быть не могло. И я еле сдерживался, чтобы не закричать на него, хотя больше всего на свете мне хотелось вцепиться в воротник его рубашки и взреветь, что есть силы, чтобы заставить его навсегда заткнуться. Он терпеливо ждал от меня ответа. Я совершил ошибку. Тогда, когда повернул голову в его сторону, чтобы что-то сказать, и наши взгляды нечаянно встретились. В тот момент я понял, что окончательно лишил себя возможности соврать. Чифую сразу учуял неладное. Это было заметно по тому, как свелись его брови, когда он стал чуть пристальнее всматриваться в мои глаза. — Такемичи?.. Я сразу же отвёл взгляд, чувствуя себя уязвимым. — Я в порядке, — промямлил я без особой уверенности. Я никогда не был силён во вранье, особенно, если приходилось врать Чифую. Когда мы были младше, мы часто играли в игру «две правды и одна ложь», и он всегда меня побеждал. С тех пор ничего не изменилось. Разве что теперь мне приходилось врать ему о более серьёзных вещах, нежели о том, что я случайно съел его пирожное. Если бы я только мог вернуться в те времена… Я бы отдал ему в два раза больше. Чифую поджал губы. — И почему ты всегда такой? Я ожидал увидеть его раздражённым, рассерженным из-за моих односложных ответов, но он скорее выглядел расстроенным. Он попробовал усмехнуться, сделать вид, что моя отстранённость не слишком его задевает, хотя я прекрасно видел, какую боль это ему причиняет. Чифую изо всех сил пытался помочь мне, но я выстроил между нами огромную ледяную стену размером с Килиманджаро, и в данный момент она трещала по швам. — Мне больно видеть тебя таким, — не поднимая глаз, тихо признался Чифую. Сложив руки замком на перилах и сосредоточившись только на них, он неумело продолжил, хотя и толком не знал, что сказать. — Даже когда ты улыбаешься, я всё равно знаю, что тебе тяжело. Ты не хочешь никого волновать, потому что привык так делать, и я это понимаю, но правда в том, что твои друзья волнуются о тебе. И я… Чертовски волнуюсь, Такемичи. Я вижу, что с тобой что-то происходит. Что-то, о чём ты не хочешь мне говорить. И я не прошу объяснять мне всё прямо здесь и сейчас. Можешь вообще ничего не объяснять, если не хочешь. Просто… Прошу, не закрывайся от меня. Не пытайся справиться со всем в одиночку, даже если кажется, что у тебя достаточно сил. Я могу помочь тебе. И я хочу помочь. Просто позволь мне это сделать, пожалуйста. — Не надо, — я грубо оборвал его, и сам удивившись тому, насколько резким вышел мой голос. Чифую был удивлён не меньше. Я раздражённо фыркнул: — Тебе не нужно постоянно обо мне заботиться. Я могу справиться сам. Я давно уже не ребёнок. Он положил свою руку мне на плечо и некрепко сжал его — молчаливый жест доброй воли, показывающий, что, несмотря на упрёки, он всё ещё был готов находиться рядом. Готов был терпеть и резкость, и грубость — всё, что потребуется, всё, что будет необходимо, если это поможет ему до меня достучаться. Как бы я ни отталкивал его, Чифую собирался твёрдо стоять на своём. И это значительно всё усложняло. — Не думаю, что в этом мире есть то, с чем мы не могли бы справиться вместе, — постарался заверить меня Чифую. Он был так мягок в своих попытках меня поддержать, что я почти возненавидел себя за сопротивление. Я не заслуживал такого трепетного отношения. Я не заслуживал его доброты. — Для нас нет и не было ничего невозможного, Такемичи. Чтобы ни произошло, мы это переживём. И мы сделаем это вдвоём, слышишь? Как и всегда делали. — Тебе лучше уйти, — я повёл плечом, небрежно сбрасывая с него чужую руку, и вновь набрал между нами дистанцию. Держаться от него подальше — вот наилучший вариант, если я хотел уберечь его от страданий. Я спешно кивнул в сторону лестницы, ведущей на парковку. — Пожалуйста, уходи. — Такемичи, — тихо произнёс Чифую. — Я знаю, что это сложно принять, но Хината Тачибана не последняя девушка в мире. Поверь мне, ты ещё встретишь другого человека, и ты полюбишь его достаточно сильно, чтобы связать себя с ним навсегда. Ты начнешь всё с чистого листа. Теперь, когда всё позади, всё только в твоих руках, понимаешь? Ты волен делать всё, что пожелаешь. И я всегда буду здесь, чтобы поддержать тебя. Клянусь, я на твоей стороне! Он снова схватил меня за плечи двумя руками, насильно разворачивая к себе. Мои попытки отдалиться от него привели к обратному результату: теперь я оказался даже ближе, чем был, и избегать его взгляда стало практически невозможно. С каждым словом Чифую моё сердце сжималось сильнее. Каждое его прикосновение, каждый жест приносили так много боли, что я начинал задыхаться. Я захлёбывался в ней, я тонул и давился собственным враньём, которое пытался внушить и Чифую. Но безуспешно. Его тёплые руки легли мне на щёки. Лучше всего я запомнил именно это тепло: похожее на то, которое получаешь после долгой зимней прогулки, когда наконец-то приходишь домой. — Такемичи, — повторил он шёпотом. Моя стена крошилась, рушилась под его напором, и я больше не знал, что мне сделать, чтобы её удержать. Я в отчаянии мотнул головой, предпринимая свою последнюю попытку к сопротивлению, но даже в ней потерпел поражение. В отличие от меня, Чифую и не думал сдаваться. — Такемичи, прошу, посмотри на меня. И разве я мог отказать ему, когда его голос был таким мягким? Разве я мог оттолкнуть его? Я нехотя подчинился просьбе. И тут же о том пожалел. Глаза Чифую были полны незыблемой, чистой надежды — надежды на будущее — а на его лице сияла хорошая знакомая мне улыбка. Он всё ещё верил в меня, он верил в нас, и этой нерушимой верой резал меня без ножа. Я чувствовал каждый поворот рукоятки, чувствовал, как лезвие проникает всё глубже и глубже в тело, а зубцы задевают живую плоть. Они рвут её безжалостно, небрежно, чтобы ткани не могли восстановиться. Я уже знал, о чём Чифую собирается мне сказать. Но я всё равно не был к этому готов. — Ну, хочешь, можем взять отпуск и рвануть в кругосветное путешествие? Хочешь? Хоть прямо сейчас! Покатаемся на фуникулёре… Я не знаю, поднимемся в горы? А, Такемичи? А хочешь… — он восторженно заговорил, по пути проглатывая слова и звуки, и от нахлынувших эмоций у него порою перехватывало дыхание. — Хочешь, можем взять мой старый байк и вместе поехать на море? Ты когда-нибудь видел море? Уверяю, оно красивое! Можем поехать, куда пожелаешь, куда только скажешь, сделать то, что захочешь… Ну же, чем не хороший план? Это был замечательный план. Это был самый лучший план на свете, и мы оба об этом знали. Если бы всё было иначе… Если бы всё было иначе, Чифую, если бы у меня в запасе было чуть больше времени, я бы согласился на всё без раздумий. Но не сейчас. Не в этом мире. Я не мог. Слёзы потекли по моим щекам. Я даже не заметил, как начал плакать. От всего: от нарастающей боли, от усталости, от грядущего одиночества, в котором я собирался сжечь себя заживо. — Этого не будет, — я снова замотал головой, нервно выпутываясь из его объятий. Чифую ломал перед собой преграду за преградой, а я выстраивал их заново, кирпич за кирпичиком, камешек к камешку, потому что не мог позволить ему докопаться до истины. Добраться до меня. Мой голос дрожал и ломался, я будто балансировал на самом краю огромной чернеющей бездны и вот-вот норовил сорваться. Но только куда? В какую сторону я упаду? Я не хотел и думать. — Этого не будет… Этого никогда не будет, слышишь?! — я отступил, закрывая уши руками, потому что не мог больше слушать. Все эти мечты, все эти идиотские планы на будущее… Они были глупы и ничтожны, они ничего не значили! Голова раскалывалась: я не помнил, принял ли сегодня лекарства. От боли мне становилось тошно, я быстро потерял контроль над собой и даже не понял, когда вдруг сорвался на крик. — Никаких кругосветных путешествий или моря! Это всё бред… Бред, Чифую, этого никогда не случится! — Почему? — он непонимающе вскинул руки. — Потому что… — я попытался ответить, но голос снова подвёл меня. Теперь он звучал по-другому: неуверенно, шатко, то и дело прерываясь на дрожь. Я с ужасом осознал, к чему всё идёт. Но пути назад у меня уже не осталось. — Потому что… Я испугался. Впервые в жизни испугался так сильно, что ослабли ноги, и, отходя, я держался за перила, чтобы не упасть. — Почему, Такемичи? — Чифую же сделал шаг навстречу, подталкивая меня к ответу. А я помедлил, снова отступая. Как дезертир, убегающий с поля боя, как жалкий, неисправимый трус. — Почему? — но Чифую не унимался. Он хотел ответов, он хотел правды, даже не догадываясь о том, насколько разрушительной она была. — Потому что… — я, заикаясь, пятился от него назад. — Потому что я… — Ну же, ответь мне! — он выкрикнул, не выдерживая моего никчёмного бормотания. Нервы сдавали у нас обоих, но я его не винил. Я винил только себя. За то, что даже сейчас, сжигая мосты, умудрился потянуть его за собой на другую сторону. — В чём дело? Такемичи, скажи мне правду! И я зажмурился, наконец сдаваясь. И выпалил на одном дыхании: — Потому что у меня рак, Чифую, вот почему! Как гром среди ясного неба. Я произнёс это быстро, почти не задумываясь, и на какую-то долю секунды весь мир вокруг нас полностью остановился. Всё замолкло: ни звука, ни шелеста, ни тени — лишь гнетущая, напряжённая тишина. Я никогда и не думал, что тишина могла быть настолько громкой. Мои поднятые от напряжения плечи медленно опустились. На какую-то долю секунды мне стало легче, потому что теперь эта ноша не принадлежала мне одному. Но потом я понял, как сильно ошибся. Обманчивая лёгкость тут же исчезла, я попытался закрыть себе рот рукой, как будто это могло вернуть мои слова обратно, но было уже слишком поздно. — Что ты сказал?.. — с трудом шевеля губами, переспросил Чифую. Я застыл перед ним всё в том же положении, с открытым ртом и пустыми, остекленевшими глазами. Я больше не мог говорить. Я даже не мог на него посмотреть. — Такемичи, если это шутка такая, то… — В моем мозге… — я снова прервал его и заговорил уже гораздо тише. Не говорил — шептал. Так будет вернее. — …опухоль размером с теннисный мяч. И она… прогрессирует. Врачи сказали, что впервые столкнулись с такой разновидностью, так что я более, чем уверен, что это как-то связано с путешествиями во времени. Это цена, понимаешь? Я должен расплатиться за то, что сделал. — Нет… — Чифую нервно усмехнулся, отшатываясь от меня, как от прокажённого. — Этого не может быть. Это неправда, Такемичи… — он приблизился и ткнул меня в грудь, повторяя почти умоляюще: — Скажи же, что это неправда! — Но это правда… — тяжёлым, сдавленным голосом ответил я. Возможно, убеждая в этом самого себя, а не лучшего друга. — Это правда… Мне очень жаль… Я читал о том, что существует всего лишь пять стадий принятия неизбежного. И первая из них — отрицание. Та самая фаза, когда человек отказывается признавать действительность, когда он не хочет принимать то, что уже произошло. Мозг стремится стереть травмирующее событие, заменить или смазать его, чтобы было проще сделать вид, что ничего не происходит. За отрицанием следуют гнев и торг: равнодушие становится яростью, а бездействие превращается в борьбу. В борьбу с самим собой, с этим несправедливым миром, со всем, что происходит вокруг. В это время ты ищешь причины и оправдания, лазейки, ты строишь иллюзии, чтобы выбраться на поверхность, но вместо этого только закапываешь себя поглубже. А потом наступает депрессия. На ней всё часто и заканчивается, потому что, не выдерживая тяжкой ноши, человек замыкается в себе. Запирается, прячется ото всех в своём маленьком, слабом теле, так и не дойдя до последней ступени. Последней точки. Принятия. Я считал это бредом, потому что стадии — то, что идёт последовательно. Они должны быть подобны мозаике: когда разрозненные пазлы медленно складываются в единое целое. В одну картинку. Но в реальности всё было совсем иначе: и всё это — всё сразу, комом — могло обрушиться на тебя в один момент. Как лавина, сходящая с самой вершины, — она навсегда погребала тебя под снегом. Но в случае с Чифую причиной лавины был именно я. Я вызвал это стихийное бедствие и теперь мог лишь покорно наблюдать за тем, как всё, что было мне дорого, разрушается по моей же вине. Я уже не мог остановить это, я не мог ничего исправить. И я просто смотрел, как Мацуно идёт со мной на самое дно, и противные длинные водоросли обвивают его тонкую шею. — Но это… — Чифую замолчал, едва начав говорить. Я был уверен в том, что его разум отчаянно искал решение — решение, которого не было, но которое он просто не мог не искать, иначе бы не был Чифую Мацуно. — Это ведь лечится, так? Есть же… Есть же много вариантов лечения, есть же химиотерапия, в конце концов, есть… Есть лекарства, правда? Это… Это же можно вылечить, так ведь? Люди по всему миру побеждают рак! Я взглянул на него. Уже не исподлобья, а прямо и честно. Мои глаза, бледно-голубые на фоне такой же тусклой и серой кожи, теперь блестели от подступивших слёз. Уголки моих губ дрогнули в подобие утешающей улыбки. Я сумел выдавить из себя лишь короткое: — Чифую… И чем шире попытался ему улыбнуться, тем сильнее задрожали губы. Это было не «да» и не «нет», это было одно лишь имя, его имя, но даже этого хватило, чтобы раздавить его до конца. Безо всякой жалости размазать его по асфальту, растоптать, уничтожить, не оставив целым ни единого органа. В произнесённом имени больше не было прежней надежды, в нём было только пустое, горькое смирение. Принятие неизбежного. То, что было мне так несвойственно. — Они сказали, что она неоперабельная. Слишком глубоко находится… Что-то в этом духе. Я умру, даже если они попытаются просто до неё добраться, — Чифую неотрывно следил за тем, как двигались мои губы. Казалось, он уже не слушал меня или просто не мог разобрать, что я говорю. Он изредка моргал, на пару секунд возвращаясь обратно в реальность, но я видел, что его мысли были уже не здесь. И вместе с тем я чувствовал, как кончаются и мои собственные силы: как к горлу вновь подкатывает ком, как силуэт стоящего напротив Мацуно теряет свои очертания, размывается из-за обилия слёз, которые стали пеленой перед моими глазами. — Химиотерапия меня не излечит, она лишь продлит моё жалкое существование на пару недель или месяцев, но я уже не жилец, Чифую. Я ходячий мертвец. Я не хотел тебе говорить, клянусь, я не хотел, чтобы кто-то знал об этом, я не хотел, чтобы вы привыкали к моему присутствию. Мне жаль, что я подвёл тебя, мне очень жаль… Слёзы лились по моим щекам, и я уже не пытался остановить их, прекрасно понимая, что всё равно не сумею этого сделать. Чифую смотрел, как я плачу, и просто молчал. — Сколько?.. — прохрипел он спустя несколько минут. Его взгляд был пустым, отрешённым, и, глядя на него, я тут же пожалел о том, что сотворил. Именно этого я и боялся. Больше всего на свете… Я боялся ранить его. — Какой они дали срок? Сколько лет? Я сжал челюсть так сильно, что боль отдала к вискам. Теперь кинжал, которым он резал меня, оказался в моих руках. И я был абсолютно безжалостен. — Максимум полгода, — я ответил тихо, надеясь, что он не услышит. — Полгода?.. — дрожащим шёпотом повторил он. Это был не вопрос. Чифую не спрашивал, по крайней мере не у меня. У самого себя, быть может, пытаясь узнать, как все наши планы на ближайшие пятьдесят лет вдруг сократились до несчастных шести месяцев. — В лучшем случае, — но я поспешил отнять у него и это. — Это может случиться гораздо раньше. Я мог видеть, как напряглась его челюсть, как он разозлился, — больше от отчаяния, от беспомощности, потому что он больше не знал, что делать. Чифую никогда не лез за словом в карман, но сейчас и он не мог ничего сказать. Он призвал бы меня бороться, он явно планировал именно это, но я отрезал все пути к отступлению, сказав, что бороться мне было не за что. И наконец заключил: — Я умираю, Чифую. И он в каком-то бреду прижал меня к себе. Я даже не успел сообразить, когда он сократил то небольшое расстояние между нами, как, положив руку мне на затылок, он сгрёб моё тело в объятья. Я не противился. Он уткнулся носом в моё плечо, дыша тяжело и часто, и его рука на моей спине небрежно смяла ткань моей синей рубашки. Его прикосновения были болезненными. Он сжимал меня так сильно, словно я мог исчезнуть в любую секунду. И мне вдруг подумалось: обнимал ли он Баджи так же в последний раз? Там, в другой вселенной? И мне было противно от этих мыслей. Противно от самого себя. — Мне жаль, — я положил ладонь ему на голову и позволил своим пальцам запутаться в его волосах. — Мне жаль, что мы прощаемся так скоро. Наверное, в этом мире не было ничего больнее — видеть разбитым самого жизнерадостного человека в моей жизни. Должно быть, то же самое он сказал бы и обо мне. Он притянул меня ещё ближе, вцепился практически намертво, не позволяя даже шевельнуться. Мне было больно, но я не отталкивал его, потому что так стало бы только больнее. Он не хотел, чтобы я видел, как он плакал, но мне и не нужно было видеть. Его плечи дрожали — нет, всё его тело дрожало, заходилось в мучительной, лихорадочной дрожи, которую я не в силах был унять. — Ты ведь не собирался… — я плохо слышал его из-за того, что он прижался к моему плечу и говорил неразборчиво. — Ты ведь не собирался мне говорить, ведь так? Я устало прикрыл глаза. — Теперь это уже неважно. — Сегодня… Весь этот день… Не говори мне, что ты прощался со мной. Не смей говорить этого!.. — Я скоро уеду, — он раскусил меня без особых усилий. Мне не оставалось ничего другого, кроме как выложить абсолютно всё. — Так далеко, как только смогу, чтобы вам было проще меня отпустить. И я прошу тебя понять моё решение. Поверь, мне тоже тяжело, но я знаю, что так будет лучше. Для всех вас, для тебя и для меня тоже. Я очень устал, Чифую… И я хочу покоя. И я знаю, что получу его лишь в одиночестве, так что, пожалуйста… Пожалуйста, отпусти меня. Он ничего не сказал. Но я понял его даже без слов, когда вместо ответа он просто сжал меня в два раза крепче. Всё моё существо стремилось оттолкнуть его ради защиты, ради его же блага, но я лишь обнял его в ответ, потому что, прося его отпустить, я и сам не мог сделать того же.***
С тех пор прошло несколько дней. Я встречался с друзьями, стараясь напоследок уделить внимание каждому, я писал прощальные письма и вычищал свою квартиру, чего раньше никогда бы не сделал даже под самыми жестокими пытками Наото Тачибаны. У меня было много вещей — всякий хлам, в основном, без каких-то особенностей, но даже его я жалел выбрасывать. Я собрал всё в коробки, и каждую подписал именем человека, которому хотел бы её отдать. Доктор Ямамуру посоветовал мне вести нормальную жизнь, но я поступал в точности наоборот. Я вёл себя так, будто уже умер. Я не совру, если скажу, что болезнь поменяла меня. Я стал другим человеком. Я свыкся с ней и просто притворялся прежним, стараясь никого не обидеть, и только ожидал момента, когда наконец-то смогу уехать. С Чифую мы больше не виделись. Я попросил его никому не рассказывать и сохранить мой диагноз в секрете, но я так и не понял, дошли ли до него мои слова. В тот вечер я с трудом сумел усадить его в такси и отправить домой. Он никак не желал меня отпускать: всё время цеплялся за руки, как потерявшийся ребёнок, просил остаться хотя бы ещё на чуть-чуть, и я чувствовал себя настоящим чудовищем, когда забирал у него то единственное, о чём он когда-либо меня просил. На его примере я окончательно понял, чем было чревато моё признание. Оно не принесло облегчения никому из нас и, наверное, сделало даже хуже. Я не хотел повторять с другими ту же ошибку, поэтому и продолжал молчать. Сейчас я как раз собирал свою дорожную сумку. Я уже заказал билеты на поезд, чтобы навестить своих родных в Саппоро, а уже оттуда планировал отправиться куда-то ещё. Ещё не решил, куда — главное, подальше от Токио и Японии, где всё мне теперь было чуждо и омерзительно. Мне осталось лишь навестить врача в последний раз, чтобы он выписал мне обезболивающие, и тогда я наконец-то буду полностью свободен. Ну, если, конечно, так можно было сказать. Мне хотелось уехать тихо, не привлекая к себе внимания, не прощаясь и не устраивая долгих проводов, на которых мне точно пришлось бы выдумывать причину для своего поспешного отъезда. Погода сегодня была не из лучших: вторая половина июля выдалась дождливой и пасмурной, и последние дни всё время лили дожди. Тяжёлые капли размеренно стучали по стеклу, пока я слонялся по квартире, медленно опустошая полки и шкафы. Время близилось к вечеру, и я хотел закончить со всем как можно быстрее, чтобы всё же попытаться немного поспать. Из-за звука дождя я даже не сразу услышал, как в дверь постучали. Поначалу я решил, что кто-то просто ошибся квартирой, потому тактично проигнорировал это, продолжая сборы, но когда стук повторился, а стоящий за дверью стал настойчивее, мне всё-таки пришлось повернуть ключ, чтобы высказать ему пару нелестных. Я так и застыл на пороге. — Чифую? Он стоял передо мной в одной лишь серой толстовке и чёрных джинсах, промокший до самой последней нитки. Хотя, наверное, даже глубже — до самых костей. Он был сам на себя непохож: чёрные волосы под капюшоном, вопреки их обычному состоянию, были совершенно растрёпаны, под глазами виднелись налитые синевой круги, и в целом Чифую выглядел непомерно уставшим, как будто не спал уже несколько добрых дней. Я хотел спросить, что он забыл здесь в столь поздний час, но потом осознал, что расспросы были излишни. Первым делом я затянул его в квартиру, даже не заботясь о том, что и мне самому пришлось промокнуть под дождём. Не обращая внимания на попытки Чифую заговорить со мной, я быстро метнулся в ванную, чтобы затем накинуть ему на голову чистое полотенце и сделать пару движений руками в попытке хоть немного высушить волосы. — Я принесу тебе чай и чистую одежду. Подожди меня здесь, хорошо? — строго сказал я ему, но стоило мне только сдвинуться с места, как Чифую схватил меня за запястье и заставил развернуться обратно к нему. — Я п-придумал п-план, — его губы дрожали, он и сам дрожал — не то от холода, не то волнения — и то и дело рывками захватывал воздух, безуспешно пытаясь отдышаться. Когда я задумался о том, что он, должно быть, бежал ко мне под таким дождём, мне стало не по себе. — План? Что ещё за план? — я растерянно заморгал. — Н-на эти… Эти п-полгода… У меня есть п-план, Т-такемичи… Для нас с тобой, — скомкано объяснился он. Осознав, что я слушаю, он всё-таки отпустил мою руку и принялся неумело жестикулировать, стараясь как можно точнее донести до меня свои мысли. Он даже достал из кармана джинсов промокший насквозь тетрадный листок, но из-за растёкшихся чернил я так и не смог разобрать, что именно было на нём написано. — Я тут… Я тут п-посчитал, если… Если выполнять по два больших желания в месяц, то к к-концу шестого месяца их должно получится д-двенадцать. Двенадцать, понимаешь? Можно… Можно выполнять и маленькие желания, если захочешь… Ты только… Только не отказывайся сразу, ладно? Если тебе не нравится, я придумаю что-то ещё, я… Я обещаю, я обязательно что-нибудь придумаю… — Постой, Чифую, я не понимаю, — я зажмурился, пытаясь переварить услышанное. — Какие ещё желания? О чём ты вообще говоришь? — Если у нас осталось так мало времени… — его взгляд помрачнел, как и в тот вечер, когда я рассказал ему о своей болезни. — Я не хочу тратить его впустую. Я хочу быть с тобой… Столько, сколько смогу. И я исполню всё, что ты только пожелаешь, чтобы сделать эти полгода лучшими в нашей жизни. — Что?.. — Такемичи, я предлагаю тебе придумать двенадцать любых желаний, чтобы мы могли их исполнить. Если захочешь, мы можем придумать их вместе! Неважно, какими именно будут желания, пусть даже самыми глупыми и абсурдными, неважно, сколько их будет, — главное, что мы будем вместе, пока будем их выполнять. — Чифую, нет, это плохая идея, — я сразу же ударился в отрицание, надеясь, что это сломит его решимость, но этого, увы, не случилось. — Почему? — он взглянул на меня своими большими умоляющими глазами, и это скорее подорвало мою уверенность, нежели его. — Это… — я замялся, не зная, что ему ответить. Я пытался найти причину ему отказать, но каждая из них казалась несусветно глупой по сравнению с тем, что было вложено в его слова. — Это будет стоить больших денег, которых у меня нет. И у тебя… У тебя есть работа и есть обязательства, и ты точно не должен бросать всё это ради меня. Я не хочу, чтобы ты так поступал, Чифую, я… — Но я уже это сделал, — он оборвал меня на полуслове. — Что? — я удивился тому, как быстро он мне ответил. Он явно потратил не одну ночь на этот план, он был в отчаянии и тем не менее был очень твёрд в своих намерениях. Он не желал сдаваться. А мои баррикады стремительно рассыпались. — Нет, только не говори мне, что… — Если это для тебя, то остальное не имеет значения. Я уже сказал Баджи и Казуторе, что уезжаю. Я знаю, что это звучит эгоистично, и я прошу за это прощения, но если ты просишь меня уважать твоё решение, то, пожалуйста, пойми и моё. Когда ты… — его голос дрогнул, когда он только подумал об этом. Зрачки испуганно расширились, а затем медленно сузились. Он виновато опустил глаза. — Когда ты уйдёшь, Такемичи, я хочу знать, что сделал всё, что было в моих силах. — Поверь мне, ты уже сделал для меня достаточно, — я попробовал переубедить его. — Больше, чем я когда-либо делал для тебя. — Но я могу сделать гораздо больше… — Чифую, — произнёс я со всей строгостью, как родитель, отчитывающий нерадивого мальчишку-хулигана. По крайней мере мне так казалось. Хотя на самом деле мой голос дрожал так сильно, что я едва заставлял себя говорить. — Перестань, я всё уже решил. Но он был не намерен слушать. — Пожалуйста, — Чифую никогда и ни о чём меня не просил. По крайней мере не так, не умоляя с обезумевшим взглядом, как будто от этого зависела вся его жизнь. — Ты сделал счастливым каждого из нас, и ты сделал счастливым меня. Так позволь и мне сделать тебя счастливым. Пожалуйста, Такемичи… Пожалуйста, я умоляю тебя… — Нет, я… — я понял, что и сам сомневаюсь в том, о чём говорю. — Так нельзя, нет… Это неправильно… И мне вдруг так ярко представилось море, о котором Чифую прежде так много рассказывал: светлый песок, остающийся на голых стопах, и нежно-голубая вода, сквозь которую без труда можно было увидеть морское дно. Я увидел горы с заснеженными вершинами и протяжённой канатной дорогой с закреплёнными на ней кабинками. А затем я увидел себя. Вернее, не только себя — нас двоих, меня и Чифую, в каком-то баре в другой точке света, где мы громко смеёмся над шутками, понятными лишь нам обоим, и нам удивительно хорошо. Я затаил дыхание. — Всего лишь двенадцать желаний, — взмолился Мацуно. — Это всё, о чём я тебя прошу.
