12 wishes

       Я чувствовал себя палачом, приводящим в действие старую гильотину. На многолюдной площади вокруг нас столпились зеваки, требующие только хлеба и зрелищ, и все они ждали лишь одного — момента, когда я наконец-то сдвину рычаг, и остро заточенное лезвие на всей скорости рухнет на голову Чифую.       Всё моё существо упорно боролось с его умоляющим взглядом, с зеленью его выразительных глаз, которым я прежде никогда не мог по-настоящему противостоять. Не в силах держать оборону, я только и делал, что отступал, оставляя свои позиции. Я терпел поражение за поражением, я проигрывал битву за битву, позволяя ему побеждать меня в этой неравной борьбе. Мне хотелось вывесить белый флаг — смотри же, Чифую, я сдаюсь — но я мог только стоять и беззвучно шевелить губами, не находя ни единого слова, чтобы ответить, и лишь иногда моргал сухими глазами в бессмысленной надежде, что он просто исчезнет, как одно из многих многочисленных видений, безвозвратно забрав с собой ростки моих зародившихся сомнений.       Я не хотел выбирать.       Выбор, который я считал уже сделанным, теперь вдруг оказался ножом, приставленным к горлу. Я ошибся, ведь гильотина теперь была совсем не участью Чифую — моей собственной участью. И на какую бы сторону я ни ступил, чтобы я ни решил и ни выбрал, я знал, что уже был обречён на погибель.       Чифую смотрел на меня в ожидании ответа.       Я ощущал каждой клеточкой тела его волнение и страх перед моими словами, я слышал его прерывистое дыхание и видел, как он прятал дрожащие руки в карманах, надеясь, что я не замечу. Я предполагал, что перед своим приходом он не раз убеждал себя ничего от меня не ждать и ни в коем случае ни на что не надеяться, потому что поступить так было бы вполне разумно. Но мы были просто людьми — признаться, людьми далеко не разумными — и я знал, что он всё равно надеялся, потому что это то, чему я всегда его учил.

«Чтобы ни случилось, Чифую, никогда не теряй надежду!».

      Теперь же я пожинал плоды своих стараний.       Отказать ему в такой момент казалось совершенно невозможным. Я не был жестоким человеком, и я никогда не хотел быть таким, особенно по отношению к тому, кто был мне роднее всего на свете. Все мои силы уже ушли на разговор с Хинатой и нечаянное признание Чифую. Сейчас я чувствовал себя опустошённым, лишённым возможности притворяться кем-то другим, кем-то более холодным и чёрствым. Кем-то, кто мог бы его оттолкнуть.       В конце концов, я сжалился над ним, обессиленным и уставшим, и только угрюмо кивнул.       — Хорошо, — ответил я, прикрывая глаза и тяжело вздыхая. — Хорошо, пусть будет по-твоему.       Чифую поднял голову, вероятно, думая, что он ослышался. И лишь когда я кивнул, подтверждая своё решение, его глаза прояснились, тусклая зелень вновь засияла ярким изумрудом, и он облегчённо выдохнул.       — Спасибо, — хриплым голосом произнёс он, когда его ноги ослабли и подкосились, и он безвольно упал передо мной на колени, крепко обвивая руками мои конечности и измученно повторяя: — Спасибо…       Я потянулся своей рукой к его голове, но остановился всего в нескольких сантиметрах, возвращая её обратно. Вместо моря и заснеженных горных вершин я вдруг увидел совсем другую картину: холодный могильный камень с собственными инициалами, а рядом с ним — Чифую, точно так же стоящего на коленях и задыхающегося в собственных слезах.       Наверное, он даже о том и не думал, но ему совершенно не за что было меня благодарить. Возможно, именно сейчас своим шатким согласием я обрекал его на страдания, и он охотно мне позволял.       Его слова всколыхнули во мне то, что я считал уже давно погибшим — надежду. Не на спасение, конечно, — я всё-таки не был глупцом. Но Чифую нарушил мое вынужденное одиночество, и я ненавидел себя за то, что часть меня была даже очень этому рада. Ведь это значило, что всё это время я врал самому себе, и в самом деле мне хотелось, чтобы в тяжёлый момент рядом со мной был кто-то из тех, кому я очень доверяю.       — Ты пожалеешь об этом, — в последний раз предупредил я его. Я знал, что это непременно случится: когда я умру, его боль будет настолько сильной и разрушительной, что он пожалеет, что повстречал меня. Пожалеет, что заговорил со мной в тот солнечный октябрьский день, пожалеет, что однажды назвал меня своим партнёром. Другие люди, вероятно, сочтут меня нарциссом, преувеличивающим собственную значимость, но это было только про меня и Чифую, и мы оба знали, что значили друг для друга. И если вам действительно хочется знать — слова «много» вряд ли бы оказалось достаточно.       — Ни за что, — ответил он сдавленным шёпотом, ещё плотнее прислоняясь мокрым лбом к моим ногам. — Ни сейчас, ни через полгода… Я никогда об этом не пожалею.       Я знал, что это неправда.       Но, в конце концов, я всегда и во всём уступал Чифую Мацуно.

***

      Другая же часть меня до последнего надеялась, что он передумает. Поэтому, когда перед самым началом нашей поездки Чифую вызвался навестить доктора Ямамуру вместе со мной, я без проблем согласился, наивно полагая, что парочки устрашающих слов со стороны моего врача окажется более чем достаточно, чтобы подорвать его веру в успешность нашего плана.       — Мы называем это «глиобластомой», — доктор Ямамуру разместил снимки моего мозга на негатоскопе и взял небольшую указку, чтобы показать нам, что именно было на них изображено. — Буду с вами честен, это одна из самых агрессивных и опасных опухолей головного мозга. Её источник — клетки-астроциты, их также называют глиальными клетками, выполняют для клеток мозга — нейронов, опорную, трофическую и регенеративную функцию. Иными словами, они обеспечивают их существование. Обычно эта опухоль локализуется в височных и лобных долях, но в случае с Такемичи мы говорим о поражении сразу нескольких долей, в особенности тех участков, которые ответственны за память, как, например, гиппокамп. Из-за этого его воспоминания способны серьёзно деформироваться и видоизменяться. По этой причине я считаю очень важным, чтобы рядом с Такемичи всё время находился кто-то из его близких, кто был бы способен напоминать ему о значимых событиях.       Чифую записывал за доктором каждое слово. Я даже не успел заметить, в какой момент он достал из своего рюкзака небольшой блокнот и ручку и принялся конспектировать. Сам я слушал не слишком внимательно — в этом не было никакой необходимости, ведь ещё неделю назад доктор Ямамуру рассказал мне обо всех аспектах заболевания, и дополнительные снимки просто дали ему чуть больше информации. Поэтому я только и делал, что зевал, лениво подперев щёку рукой, болтал ногами и иногда кивал невпопад, чтобы не выглядеть уж совсем безучастным.       — Что ты делаешь? — скучающе спросил я, подталкивая Чифую плечом, когда доктор Ямамуру ненадолго остановился, чтобы достать из папки какие-то документы.       — Мы надолго уезжаем, так что я не хочу ничего упустить, — быстро шепнул мне Мацуно, стараясь не отвлекаться от своего занятия. — Я должен знать, что представляет из себя это опухоль, чтобы иметь возможность помочь тебе в случае чего.       Я разочарованно вздохнул.       И всё-таки я был ужасным стратегом: веру Чифую невозможно было сокрушить, и я зря надеялся, что визит к врачу способен изменить его решение. Кажется, со словами доктора Ямамуру оно только больше окрепло. Мацуно так ответственно подошёл ко всему, что было связано с моей болезнью и нашим будущим путешествием, что я не переставал удивляться. И вместе с тем — злиться. Сам я относился ко всему равнодушно, можно сказать, без особого интереса, и рвение Чифую выводило меня из себя.       «Глиобластома».       Я прокручивал это слово в своей голове с тех пор, как впервые его услышал. Оно казалось мне чуждым и странным. Мне не верилось, что эта зараза действительно сидела во мне — прямо там, в моей голове, беспощадно пожирая мою жизнь и мои воспоминания. Опухоль убивала во мне меня, уж простите за лишний пафос, и к концу шестого месяца от меня мог остаться разве что вялый овощ. Прикованный к кровати, лишённый воспоминаний о тех, кого я люблю, — честно говоря, у меня даже не поворачивался язык назвать это «жизнью». Существованием, волочением своего бесполезного «я»? Да, возможно, но жизнью? Никогда.       — Господин Ханагаки, — погрязший в собственных мыслях, я даже не заметил, что доктор уже закончил с объяснениями и уселся за стол, приглашая меня и Чифую сесть напротив него. Сложив перед собой руки в подобие замка, он внимательно наблюдал за мной, словно пытался понять, что творилось в моей голове. Я надеялся, что он этого не умел, иначе был бы весьма раздосадован, если бы узнал, как сильно бесил меня его обнадеживающий тон. — Я рад, что вы всё-таки последовали моему совету. Поверьте, в таких ситуациях, как ваша, нахождение рядом близких вам людей неимоверно важно, особенно, если вы решили отказаться от поддерживающей терапии.       Я только слабо кивнул. Я не видел здесь ничего выдающегося. Присутствие Чифую не могло меня исцелить, я просто по старой привычке разделил свою ношу на нас двоих, но от этого никому из нас не стало легче. Признаться, я всё больше скучал по его настоящей улыбке — теперь Чифую улыбался только тогда, когда знал, что я на него смотрю, — больше из желания поддержать и утешить меня, сделать вид, что он в полном порядке, но, стоило мне только отвернуться, как губы его тут же выпрямлялись, взгляд постепенно тускнел, и он устало прикрывал глаза. Я знал, что он плохо спал с тех пор, как обо всём узнал, и я не мог не чувствовать себя виноватым. Моё решение не стало панацеей ни для кого из нас и даже наоборот — я был уверен в том, что своим существованием я только отравлял его жизнь.       — Что насчет Вас, Господин Мацуно, — затем доктор осторожно обратился к сидящему рядом со мной Чифую. Тот послушно отложил в сторону свои блокнот и ручку и также кивнул, готовый слушать. — Согласно процедуре, я обязан сообщить вам, что наша больница предоставляет бесплатную паллиативную помощь в хосписе района Бункё.       — Я же уже подписал отказ, — резко напомнил я ему. Конечно, я знал, что говорить об этом было частью его работы, и, конечно, он был обязан её выполнять, но менее раздражающей преподносимая им информация всё равно не становилась. Особенно, если я слышал её уже не впервые и довольно чётко дал понять, что это меня не интересовало.       — Дело в том, что паллиативная помощь включает в себя не только помощь неизлечимо больному, господин Ханагаки, но также помощь его близким в том, чтобы пережить утрату, — вежливо поправил он меня. — И раз вы здесь, господин Мацуно, думаю, вы готовы к этому разговору.       Я всегда поражался его спокойствию. Доктор Ямамуру говорил о смерти таким обычным, будничным тоном, как будто для него она была совершенно рядовым явлением. И мне даже не в чем было его упрекнуть: в своей практике он сталкивался с ней так часто, что она потеряла былую ценность.       Так или иначе, каждый человек на земле рано или поздно должен будет умереть, ведь так? Кого-то смерть застанет во сне, тихая и безболезненная, кого-то найдёт в машине или в самолёте, на скрипучей больничной койке. Но это неизбежный процесс. Завершающая стадия большого цикла. И выходит, что жизнь человека, каким бы он ни был — исключительным или самым обычным, была предрешена с самого его рождения.       Правда, я никогда не думал, что умру в свои двадцать семь.       Я заметил, как после слов врача Чифую напрягся и опустил глаза. Его руки на коленях небрежно смяли ткань его черных брюк. Он не был готов к этому разговору, и я не думал, что такой момент вообще когда-нибудь настанет. Привыкший до потери пульса сражаться за своих друзей, Мацуно оказался в ситуации, когда от его усилий ничего не зависело. Он был заложником обстоятельств, и единственным выходом, если его вообще можно было таковым назвать, было простое смирение — смирение со смертью, с собственной беспомощностью, с тем, что однажды неизбежно со мной случится.       Доктор положил на стол визитку и молча протянул её Чифую.       Он вздрогнул.       Его челюсть крепко сжалась, и он сглотнул, пуская вниз по пищеводу тяжёлый горький комок. Казалось, сейчас он боролся с самим собой, но, к сожалению, пока ещё проигрывал. Его глаза небрежно скользнули по приветственному тексту и контактам, написанным на визитке. Не знаю, что творилось в этот момент в его голове: представлял ли он, как навещает этот хоспис шесть месяцев спустя, чтобы снискать утешение, или думал только о том, как бы поскорее избавиться от этой злосчастной визитки.       Я выждал ещё несколько секунд и взял её вместо него.       Возможно, однажды он будет благодарен мне за это.

***

      Утром следующего дня Чифую встретил меня у дома. Едва завидев меня, несущего свою дорожную сумку и небольшой рюкзак, он тут же вышел из машины и направился в мою сторону, спешно выхватывая вещи из моих рук.       — Не нужно таскать такие тяжести, — услужливо отозвался он, расплываясь в мягкой улыбке.       Затем он погрузил все наши сумки в багажник и открыл для меня дверь пассажирского сидения. Я только негромко вздохнул, забираясь в машину и стараясь не обращать внимания на его излишнюю заботу. К моему несчастью, это было только начало: он без конца спрашивал меня, не мешает ли мне музыка, не слишком ли сильно работает кондиционер, стоит ли ему открыть окно, чтобы мне было легче дышать. В какой-то момент я даже подумал о том, что задушу его собственными руками, если он продолжит в том же духе. Но каждый раз, когда я начинал злиться на него, я вспоминал тот дождливый вечер, когда он пришёл ко мне с этим дурацким планом, отказавшись от всего, что было в его жизни.       От всего, кроме меня.       И я заставлял себя быть терпеливым.       Мы прибыли на вокзал ровно в 5:20 утра. Изначально Чифую предложил отправиться в Саппоро на машине, но дорога без остановок заняла бы не менее шестнадцати часов, а с ними — порядка двадцати, а то и куда больше. По этой причине мы единогласно приняли решение, что добраться до префектуры Хоккайдо на поезде, как я и планировал изначально, будет значительно проще. Чифую согласился оставить свою машину на парковке у вокзала, чтобы позже её мог забрать оттуда Казутора. Насколько я понял, на время нашего отсутствия Мацуно разрешил ему и Баджи пользоваться своей машиной. Я не мог судить о том, насколько хорошей была эта затея, и просто надеялся, что к моменту возвращения Чифую в Токио его тойота не превратится в кучу обгоревшего металлолома. Всё-таки Баджи и Казутора всегда оставались Баджи и Казуторой, даже если им теперь было по двадцать восемь. Признаться, я даже немного завидовал их безбашенности и неутомимому рвению к безрассудным поступкам. Сам я так никогда не умел.       Мы прошли в вагон поезда: я захотел себе место у окна, чтобы наблюдать за дорогой, и Чифую легко согласился на оставшееся место у прохода. Я знал, что, будь это обычная наша поездка, нам пришлось бы сражаться до смерти за моё сидение, но сейчас всё было не так. Сейчас Чифую готов был уступить мне абсолютно во всём, о чём бы я его ни попросил, — вероятно, это было его способом проявить заботу, но так я только больше осознавал своё никчёмность. Как бы сильно мы оба ни пытались притвориться, что всё хорошо, и это всего-навсего поездка двух лучших друзей, решивших развеяться в середине лета, мы знали, что это не больше, чем самообман.       Когда я повернулся, чтобы что-то спросить у него, я заметил перед собой объектив фотоаппарата и зажмурился от света резко сработавшей вспышки. Мацуно тут же выглянул из-за камеры и зубасто улыбнулся, спешно извиняясь передо мной за невыключенный режим.       — Это ещё что? — спросил я без особого энтузиазма, хотя, конечно, уже сумел предположить ответ.       И, честно говоря, он не особо меня воодушевил.       — Улыбнёшься для меня? — попросил Чифую. В отличие от моих, его зелёные глаза сияли от нетерпения, он потянул меня за рукав, но я только покачал головой, отмахиваясь от него и отворачиваясь обратно к окну. Я находил его поведение слегка утомительным. Мацуно же, очевидно, придерживался иного мнения. — Да брось, мы же собираемся путешествовать вместе, нам нужны совместные фотографии!       — Для чего? Чтобы потом смотреть на них и расстраиваться? Даже думать об этом забудь, — я ответил куда грубее, чем мне бы хотелось, и Чифую сразу же замолчал. Улыбка медленно сползла с его лица, слабый огонёк в его глазах померк, и он послушно опустил фотоаппарат.       — Прости, — Чифую виновато опустил глаза.       Следующие полтора часа мы провели в молчании. Я надел наушники, наблюдая за тем, как пейзажи за окном быстро сменяли друг друга. Раскидистые зелёные поля и приземистые дикие лилии с крупными светло-розовыми цветами, часто встречающиеся вдоль железных дорог, полуразрушенные деревенские домики и старые станции с потрескавшимися от времени стенами… И, наблюдая за этим, я смог почувствовать небольшое спокойствие. Как будто я был в собственном вакууме, и ничто за его пределами отныне меня не колышило. Иногда, когда меня укачивало, я отворачивался от окна и окидывал взглядом пассажиров в своём вагоне, чтобы дать глазам немного отдохнуть. Мама рассказывала ребёнку о какой-то местной легенде, пожилая пара негромко о чём-то спорила, мужчина читал свежую газету, а сидящие напротив него парень и девушка то и дело пытались незаметно поцеловаться.       Колёса ощутимо ударялись о рельсы. В детстве я обожал поезда: запах железной дороги, старые составы мягкого жёлтого цвета с жутко неудобными кожаными сидениями, запыленные окна жарким июльским днём, сквозь которые едва можно было увидеть проносящиеся мимо города и посёлки. Я любил бегать между вагонами, доставая других пассажиров, и мама вечно ругалась, называя меня непослушным ребёнком. Вся моя жизнь была связана с дорогой — постоянное бегство, переезды с места на место в попытке спрятаться от собственной трусости. И вот я снова оказался здесь — там, откуда и начал, потому что время всё же циклично, и стрелки непрерывно движутся по одному и тому же кругу. А может, мне стоило закончить всё именно так? Шагнуть за предупредительную черту, оставив позади все страхи и сомнения, и наконец-то стать по-настоящему свободным?       Я вновь украдкой взглянул на Чифую. Он натянул капюшон себе на голову и что-то сосредоточенно писал в своём блокноте, периодически останавливаясь, чтобы постучать обратной стороной карандаша о бумагу. Я вытянул шею, надеясь хоть что-то увидеть, но из-за положения его рук так и не смог разглядеть основной части написанного текста — только заголовок, красующийся в верхней половине листа.

«12 желаний для Такемичи»

      Мне стало стыдно за собственные мысли.       Я неуклюже подтолкнул его локтем. Он посмотрел на меня растерянно, вероятно, уже и не надеясь, что я вдруг решу нарушить его покой. В его взгляде таился немой вопрос.       — Хочешь послушать вместе? — пробормотал я, неловко протягивая ему второй наушник.       Он тут же оживился и кивнул, придвигаясь ко мне поближе, чтобы не слишком натягивать провод. Недолго посовещавшись, мы выбрали песню из моего плейлиста, и я нажал на треугольную кнопку включения. Иногда Чифую замечал что-то за окном и сразу же сообщал мне об этом, и мы, цепляясь за это, увлекались новой беседой. Я больше молчал и слушал, внимая тому, что он говорил. Может, тогда я ещё не был готов признаться себе в этом, но мне всегда нравилось, как он выглядел, когда был чем-то увлечён.       Порою он замолкал, думая, что болтает слишком много, но потом замечал мой заинтересованный взгляд и вновь возвращался к рассказу. «Всё хорошо? Ты не слишком устал?», — временами спрашивал он. И я отрицательно мотал головой: «Пожалуйста, продолжай». Плейлисты сменяли друг друга, пока подборка наконец не закончилась, и песни не стали повторяться.       Дорога до Саппоро занимала порядка восьми часов, и, в отличие от остальных пассажиров, уже успевших окончательно проснуться к середине поездки, меня, напротив, начало клонить в сон. Я плохо спал этой ночью из-за головной боли (спасибо доктору Ямамуру: она стала чуть слабее благодаря новым таблеткам), и мнимая бодрость уже как двадцать минут прошла. Я всё больше зевал и клевал носом, пока моя тяжёлая голова окончательно не упала на плечо Мацуно, и я не заснул почти до самого конца нашего пути.       Я проснулся, когда диспетчер объявил о прибытии на конечную станцию. На часах было уже около половины третьего: прежде сидевшие пассажиры поднялись со своих мест и принялись собирать вещи, и я протёр заплывшие ото сна глаза, чтобы подняться и тоже последовать их примеру. Мой компаньон, сложив руки на груди и уложив свою голову на мою макушку, всё ещё мирно дремал.       Я уже собирался разбудить его, когда вдруг заметил фотоаппарат, небрежно оставленный им на верхушке рюкзака. Стараясь двигаться как можно аккуратнее, чтобы не потревожить его чуткий сон, я нагнулся и подхватил камеру. Отодвинулся, чтобы отыскать для фото удачный ракурс и поймать солнечный свет, неравномерно бьющий в окна из-за снующих туда-сюда пассажиров, а затем нажал на кнопку в верхней части корпуса. И, наконец, готово — в памяти устройства сохранилась свежая фотография.       Мне захотелось запомнить его таким: свободным от бремени забот и волнений, безмятежно спящим; с этими растрёпанными тёмными волосами и слегка приоткрытым ртом, мелко подрагивающими ресницами. Сейчас он казался таким спокойным и умиротворённым, что я считал варварским нарушать его чистый покой. Но я всё-таки вернул фотоаппарат на место и разбудил Мацуно, напоминая о том, что нам уже пора выходить.       Наверное, мне стоило немного рассказать вам о Саппоро. Это был пятый по величине город во всей Японии, настоящий рай для туристов, как обычно говорили местные, в особенности для тех, кто приехал сюда ради горячих источников. Саппоро принадлежал префектуре Хоккайдо, занимающей территорию одноименного острова. Она же, в свою очередь, была связана с соседней провинцией Аомори большим железнодорожным тоннелем под названием Сэйкан, по которому и пролегал наш путь. Его протяжённость составляла практически 53,85 километров (я вычитал это в какой-то статье), и частично он даже проходил под водой, а именно под Сангарским проливом. Поистине завораживающее зрелище! Особенно, если вы не собираетесь проспать большую часть дороги, как это сделал я.              Возможно, вы скажете, что авиаперелет до Саппоро занял бы у нас куда меньше времени, но в период отпусков цена билетов показалась и мне, и Чифую ужасающе большой, поэтому мы единогласно отказались от этой идеи, решив сберечь наши деньги для чего-нибудь другого.       От вокзала на метро, а затем на такси мы добрались до дома моей матери. Если я верно помнил, она перебралась сюда сразу после того, как я окончил школу, и поселилась в небольшом домике почти на самой окраине Саппоро. В сезон дождей здесь часто протекала крыша, сам дом был старым и не очень ухоженным — половицы и двери неистово скрипели, с водой и электричеством нередко случались перебои, а сад на заднем дворе давно уже был заброшен и зарос сорняками.       Я был не в лучших отношениях с матерью — вернее будет сказать, ни в каких. Сколько я её знал, она всегда была отстранённой и строгой женщиной, проявление привязанности было для неё чем-то постыдным, и в детстве я часто делал глупые вещи, пытаясь хоть как-то привлечь её внимание. Но её волновала её собственная жизнь, её друзья и её карьера, и я привык к тому, чтобы быть для неё обузой, тяжелым грузом, который она вынужденно волочила на себе после смерти отца. Она занимала меня пазлами и головоломками, чтобы я не доставал её лишний раз, и в какой-то момент я привык к одиночеству. Ей не было до меня никакого дела — я хорошо это знал. Это причина, почему она никогда не задавала вопросов, когда я приползал домой избитым до полусмерти, это причина, почему она и не думала искать меня, когда я сбежал от издевательств так далеко, как только мог. Это причина, почему я всегда завидовал Чифую, — его мама не была примером идеального родителя, но она хорошо заботилась о своём сыне и хорошо заботилась обо мне. Хотя, конечно, я был не больше, чем ещё одним проблемным ребёнком, свалившимся на её голову. Тем не менее, я знал, что она очень меня любила, и я безмерно любил её в ответ.       Сюда я приехал лишь для того, чтобы сообщить о своей болезни. Мне показалось, что так будет правильно — всё-таки мы были друг другу не чужими людьми. Хотя, здесь я бы определённо нашёл, с чем поспорить.       Я позвонил ей несколько дней назад, предупредив о своём приезде. Сейчас же я занёс руку над дверью, намереваясь постучаться, когда она открылась передо мной сама, и худощавая женщина с кудрявыми тёмными волосами показалась на пороге, закутанная в старый платок.       — Такемичи… — она слабо улыбнулась, делая несмелый шаг вперёд. Её голос отличался от того, что я слышал в нашу последнюю встречу, — прямо перед тем, как она вытащила несколько купюр из своего кошелька, всунула их мне и зашла в вагон поезда, отправляющегося в Саппоро. Сейчас он казался мягче и скромнее. Хотя я, наверное, преувеличивал.       — Здравствуй… — с трудом вымолвил я, склоняясь перед ней в приветственном поклоне, — …мама.       Она запоздало отступила назад, позволяя нам войти внутрь. Мы с Чифую изрядно промокли, пока добрались: как только вышли из метро, на улице хлынул ливень, а пока дождались такси, доехали и пешком дошли до дома у пристани, одежду и нас самих уже смело можно было выжимать и сушить на верёвочке. Где-то между метро и такси Мацуно даже успел всучить мне свой шарф, несмотря на то, что я до последнего от него отказывался. Это было до глупости забавно — у меня был рак, а он всё также боялся, что я застужу горло.       Чифую сложил промокший зонтик, который нёс всю дорогу, и быстро отряхнул его, позволяя дождевым каплям стечь с гладкой поверхности на каменную крошку. Вытерев ноги о коврик, лежавший у самой двери, он переступил через порог и тут же согнулся в поклоне.       — Меня зовут Чифую Мацуно, — представился он, лишая меня возможности сделать это самостоятельно. — Мы уже встречались с вами раньше. Но вы, наверное, не помните меня.       «А с чего бы ей помнить?», — фыркнул я про себя. — «Её вечно не было дома».              И это действительно было так. Чем старше я становился, тем меньше нуждался в её присутствии. Я мог сам о себе позаботиться: приготовить поесть и убраться, постирать свои вещи или внести ежемесячный платёж за коммунальные услуги с помощью оставленных ею наличных. Наверное, это было единственной причиной, почему она вообще продержалась со мной так долго — до моего совершеннолетия ей приходилось меня содержать. Но когда у неё была возможность быть где-то ещё — не со мной и не дома — она охотно ею пользовалась. Поэтому они с Чифую пересеклись всего несколько раз, и эти встречи были короткими и поверхностными.       «Он мой друг», — этого хватало, чтобы она пожимала плечами и возвращалась к своим делам.       — Ах, тот самый Чифую? Да, кажется, я припоминаю, — её глаза радостно заблестели, когда она осмотрела Мацуно с ног до головы и улыбнулась немного шире. Чифую был несколько смущён её заявлением и только кивнул в ответ, неловко поджимая губы. Я по-прежнему молчал. — Ну что же вы стоите на пороге? Проходите скорее, я уже подготовила вашу комнату.       — Из-за туристов все места в ближайшем мотеле были заняты, — объяснился я, как будто действительно должен был оправдываться перед ней за своё присутствие. — Извини, что нам пришлось тебя побеспокоить. Это всего на несколько дней.       — Ничего страшного, — она доброжелательно покачала головой. — Вы можете оставаться здесь, сколько хотите, — а следом добавила чуть тише: — Такемичи, это ведь и твой дом тоже.       — Ага, — сухо согласился я, хотя на самом деле так не считал. Это был не мой дом — я был здесь гостем, и то не особо желанным. Мой дом был в Токио — за несколько часов езды отсюда, через туннель и широкий пролив, там была моя жизнь и мои друзья. Но теперь и это осталось в прошлом.       Саппоро был мне донельзя противен: мне никогда не нравился этот город, эти дома и эти люди — всё, что было связано с этим местом. К счастью, я не планировал задерживаться здесь надолго. Небольшая прогулка по главным улицам с экскурсией для Чифую, разговор с мамой и сразу на вокзал — брать билеты куда-то ещё.       Мама проследовала на кухню, а мы, подхватив привезённые вещи, отправились дальше по коридору. Подготовленная для нас комната оказалась просто чудовищно маленькой: две кровати с прикроватными тумбочками уместились по обе стороны стен, угрюмый коричневый шкаф с не до конца закрывающейся дверцей разместился прямо напротив. Я со вздохом приземлился на первую попавшуюся мне кровать, и пружины матраса громко заскрипели под моим весом. Я с ужасом представил, как буду жить здесь ближайшие несколько дней. Из-за головной боли мне не всегда удавалось уснуть даже в полной тишине, не говоря уже о комнате с двумя старыми скрипящими кроватями.       Мы разложили вещи, переоделись и сели за стол. Мама не очень умела готовить, и я сказал ей, что мы с Чифую поужинаем в кафе, но она меня не послушала. Рис явно был переварен, но на голодный желудок и он оказался по вкусу. Я быстро опустошил тарелку и выпил две чашки горячего чая, Чифую даже наложили добавку.       — Мацуно-сан, а кем вы работаете? — спросила она наконец, не выдержав затянувшегося молчания. Хотя её явно мучил совсем другой вопрос — цель нашего приезда. Но пока я молчал об этом, она тоже ни о чём не спрашивала.       — У нас с друзьями свой зоомагазин, — прожевав, сдержанно ответил он.       — Как здорово! Такой молодой, а уже свой бизнес! — воскликнула она, не скрывая своего восхищения. Я закатил глаза: конечно, у твоего-то сына грязная однокомнатная квартира и должность старшего менеджера в убогом магазине с DVD, которые давно уже никто не покупает. — Вы с Такемичи работаете вместе?       — Нет, — Чифую покачал головой. — Вернее, я предлагал ему, но он не захотел.       — А вы женаты?       — Женат? — растерянно переспросил он, не совсем понимая, зачем ей нужно было об этом знать. — Ну, я…       — Мама, оставь его в покое, — не в силах и дальше быть молчаливым свидетелем её допроса с пристрастием, я вклинился в их диалог. — Он не женат, и детей у него тоже нет. И вообще, это не твоё дело.       Она замерла с палочками в руках, как замер и сидящий рядом Чифую, но я не намерен был объясняться. Вместо этого я взял побольше риса и небрежно запихнул его себе в рот, как ни в чём ни бывало продолжая трапезу.       — А ты? Я думала, ты приедешь ко мне со своей девушкой, — явно не придав значения моим предыдущим словам, она просто переключилась на меня.       Мы с Мацуно коротко переглянулись, прекрасно понимая, что это была не лучшая тема для разговора, особенно после долгой дороги.       — Мы расстались, — коротко и без лишних подробностей ответил я ей и, прежде чем она успела придумать новый провокационный вопрос, Чифую резко поднялся из-за стола.       — Спасибо за еду, всё было очень вкусно, — он сложил ладони вместе и кивнул. Его манеры вкупе с обворожительной улыбкой и низким голосом неизменно очаровывали всех вокруг, и я знал, что он всегда пользовался этим, когда хотел избежать неприятных ситуаций, подобных этой. Конечно, это не могло оставить равнодушной и мою мать, падкую на красивых мужчин с обложек старых журналов. Не то чтобы в тот момент я сравнил Чифую с одним из таких… Впрочем, неважно. — И, прошу простить, у нас ещё были планы на сегодня, так что мы лучше пойдём собираться, пока погода совсем не испортилась.       Я посмотрел на него с благодарной улыбкой, и он незаметно подмигнул мне, давая понять, что всё в порядке. Я искренне обожал его за это: он всегда находил выход, даже если ситуация казалась мне абсолютно неразрешимой.       После ужина мы направились в город.       И только когда мы добрались до центра, я заметил, что в спешке снова надел на себя его шарф. Вы, наверное, будете в недоумении: шарф? Да ещё и летом! Не сошли ли мы с ума? Что же, у меня есть для вас объяснение. Июль в Саппоро оказался даже холоднее, чем в прошлом году, и в последние несколько дней температура держалась на уровне десяти градусов. Для моего слабого организма, привыкшего к теплу, это было критически — как ни старался, я никак не мог согреться. Я и словом об этом не обмолвился, но всё равно был вынужден ходить в шарфе, который на меня, как на маленького ребёнка, нацепили ещё несколько часов назад.       Только я захотел снять его, чтобы вернуть владельцу, Мацуно приблизился ко мне, поправил небрежно торчащий капюшон моей ветровки и натянул край своего шарфа повыше на моё лицо, прикрывая рот. Я хотел было возразить, но он беспечно щёлкнул меня по носу и рассмеялся, вероятно, находя смешным моё нахмуренное лицо.       Я вздохнул, но больше ничего не сказал.       — Идём, партнёр? — полный воодушевления, спросил он, в своей привычной манере перекидывая свою руку через моё плечо. Я просто кивнул, позволяя ему тащить меня вдоль узких городских улочек.       Он много фотографировал. Я имею в виду, действительно много! И, ладно бы это были местные достопримечательности, о которых я не особо успешно пытался ему поведать, или красивые виды с горами и равнинами, судоходными каналами и протяжёнными набережными, где обычно и собиралось большинство туристов, — куда чаще Чифую делал селфи вместе со мной или просил меня улыбнуться на одиночных фотографиях. С тем же успехом мы могли сделать это и в Токио — я очень скоро устал от фотосессий и попросил его убрать камеру.       К счастью, он меня послушал.       Но это было далеко не самое страшное. Сувениры. Боже, чёртовы сувениры! Всё, на что я засматривался дольше одной секунды, почти сразу же оказывалось на кассе, и Мацуно уже прикладывал свою банковскую карту к терминалу, оплачивая мою покупку.       — Тебе нравится этот? Давай возьмём!       Идиотские магнитики, фигурки, памятные талисманы, по словам продавцов обладающие волшебной силой, — я понятия не имел, что мне со всем этим делать, но Чифую было не остановить.       Он буквально не давал мне покоя: стоило взять в руки более двух пакетов, когда он в спешке выхватывал их и всю оставшуюся дорогу упрямо нёс самостоятельно. Если я хоть немного отставал от него, он останавливался и терпеливо ждал, пока я снова с ним не поравняюсь. Он часто спрашивал, в порядке ли я, не слишком ли я устал, хочу ли я есть, должны ли мы сделать перерыв, прежде чем идти дальше. Это начинало меня раздражать. Именно такое поведение стало причиной того, почему я начал сомневаться в успешности нашего плана.       — Перестань, — я покачал головой, когда он снова начал меня доставать.       — А? — он растерянно заморгал. — Что-то не так? Не хочешь идти в ту сторону?       — Всё не так, Чифую, — я раздражённо вздохнул. — Прекрати вести себя так, будто я вот-вот изойдусь кровью и умру прямо в твоих руках, иначе я передумаю и возьму тебе обратный билет до Токио.       — Но я… — он замялся, вероятно, не до конца осознавая, что именно он хотел сказать. Я увидел, как его пальцы, держащие пакеты, сжались немного крепче. Это его задело. Мои слова… задели его. — Я просто пытаюсь заботиться о тебе.       — Да, знаю, но это… Слишком, ладно? — я несколько смягчил свой тон и попытался сгладить углы. Не то чтобы у меня получилось. — Я всё ещё в состоянии ходить и дышать без твоей помощи, и ты вроде бы сам настаивал на том, чтобы я жил полноценной жизнью, так что, ради всего святого, хватит относиться ко мне, как к беспомощному насекомому. — Я ненадолго замолчал, размышляя, стоило ли мне добавлять последнюю фразу, но в последний момент всё-таки не выдержал и сказал: — Я всё ещё не умер, Чифую.       — Д-да… — его лицо мгновенно изменилось после моего «всё ещё». Он потупил свой взгляд и неровно сглотнул. — Извини меня.             Это было его десятое «извини» за сегодня.       Конечно, я корил себя за то, что был с ним слишком резок. Люди на форумах называли такое поведение побочным эффектам рака: в отчаянии онкобольные нередко отталкивают от себя самых близких, начинают вести себя совершенно иначе, злиться из-за каждой мелочи. Всё в них, в их желании помочь, защитить, отгородить тебя от всего остального мира, как будто ты какой-то экспонат в музее, начинает казаться ненавистным и раздражающим. Мне было жаль, что я вёл себя так же с Чифую, потому что он совершенно того не заслуживал. И всё же я ничего не мог с собой поделать.       Под конец прогулки мы совсем разругались.       — Ты уже подумал над своими желаниями? — оживлённо спросил Чифую. Он перевернул новую страницу в своём блокноте, который за всё это время так и не выпустил из рук, и восторженно затараторил: — Послушай, я здесь набросал пару вариантов… Вот, например…       — Да, я согласен, — я равнодушно махнул рукой, стараясь не отвлекаться от карты в своём телефоне, показывающей направление нашего движения. Ещё по дороге я наметил себе пару ключевых точек, которые хотел показать Мацуно — знаменитая часовая башня с музеем, синтоистский храм и фабрика шоколада. Хотя мои мысли были заняты совсем другим: мне хотелось закончить экскурсию как можно скорее, чтобы вернуться домой и забраться в тёплую ванну.       — Но ты ведь даже не дослушал… — расстроенно протянул он.       — Мне без разницы, — устало вздохнул я, не имея намерения обидеть его своими словами. — То есть… Просто выбери что-нибудь, и мы сделаем это, ладно? Что угодно. Я тебе доверяю.       — Нет, постой, — он подхватил меня под локоть, заставляя остановиться и отвлечься от телефона.       — Что? — я нахмурился, нехотя отрывая взгляд от экрана. — Ты же хотел посмотреть Саппоро. Нам лучше поторопиться, пока заведения ещё не закрылись.       — Я хотел, чтобы мы вместе немного развеялись, но ты ведёшь себя так, будто тебе нет до этого никакого дела.       — Это не так, — я прикрыл глаза, раздосадованный тем, что он в очередной раз неправильно меня понял. Было так сложно объяснить ему, что творилось у меня на душе, что я даже не пробовал этого делать. Наверное, зря. Ведь я не злился совсем не на него — на самого себя и собственную беспомощность, ставшую теперь ещё более явной, чем прежде. Это я вёл себя с ним отвратительно — впервые за долгое время я был так занят собственными чувствами, что не придавал значения тому, что чувствовал в этот момент Мацуно.       — Не обманывай меня, — вполголоса попросил он, и его глаза наполнились болью — болью неведомой, непонятной мне или кому-то другому. Его собственной болью, которую я в упор не замечал. А он как всегда видел меня насквозь. — Это должна была быть поездка для нас двоих. Если ты здесь из жалости ко мне и таким образом делаешь мне одолжение, то лучше не надо. Если тебе здесь не нравится — расскажи обо всем своей матери, и мы уедем завтрашним утром. Просто поговори со мной, умоляю. Давай сделаем по-твоему, давай пойдём, куда хочешь ты!       Это звучало… правдиво. Я не чувствовал радости от нашего путешествия, я чувствовал себя обременённым, замкнутым в клетку, наполненную лишь его жалостью и ненужной опекой. Я знал, что не должен был грубить ему ещё больше, но к этому времени моя голова разболелась достаточно сильно, чтобы лишить меня всяких сил, и я всплеснул руками, даже не ожидая, что мой голос вдруг зазвучит так громко:       — Но я не хочу никуда идти. Почему ты не можешь понять? Ты знаешь, как это тяжело? Я просто хотел побыть в одиночестве! А эта поездка… Все эти… дурацкие сувениры, эти фотографии на каждом углу, как будто я какая-то картина из Лувра, эти идиотские вопросы, эти воспоминания… Это нужно только тебе! Это ты этого хотел! Не я! — мне стоило держать свой язык за зубами, но вместо этого я кричал на него посреди оживлённой улицы, не обращая внимания на удивлённых прохожих. — Но это не принесёт никакой радости! Тебе будет только больнее! Мы только притворяемся, что всё хорошо, но это не так, Чифую, и это никогда не будет так!       Я ожидал от него всё, что угодно — ответного крика, злобы, обиды, но я никак не ожидал одного.       — Может быть, ты и прав, — он звучно втянул носом воздух. Ему было тяжело говорить, его голос был задушенным и тихим. Он поднял глаза и несколько раз поморгал, чтобы сдержать подступившие слёзы. — Может, это действительно нужно мне больше, чем тебе.       — Чифую… — опомнился я.       Но я слишком поздно решил идти на попятную.       Он болезненно улыбнулся, делая вид, что всё хорошо.       И, беспечно махнув рукой, сказал лишь:       — Давай вернёмся домой.       Мы следовали до станции в полном молчании. Чифую шёл впереди, по-прежнему неся пакеты, а я, засунув руки глубоко в карманы и стыдливо понурив голову, медленно плёлся за ним. Он больше не оборачивался, вероятно, боясь того, что я снова разозлюсь на него, но я видел, что он всё равно смотрел за мной через затемнённые витрины магазинов и кафе, мимо которых мы проходили. Если я отставал, он едва заметно замедлялся, если у меня развязывались шнурки — он ждал, пока я их завяжу, чтобы дальше идти вместе.       Я остановился возле одной из вывесок. Снаружи здание казалось полузаброшенным, вместо двери здесь был лишь занавес из бус, но изнутри слышался смех и оживлённые голоса посетителей. Неоновые буквы, составляющие название, уже порядком выцвели, а некоторые из них теперь не горели и вовсе. Я наклонился, с любопытством рассматривая эскизы, выставленные за стеклом вместо рекламы. «Красиво всё-таки», — подумалось мне тогда.       — Тату-салон?       Я вздрогнул, когда вдруг услышал голос Мацуно прямо над самым ухом. Я так засмотрелся, что даже не заметил, как он оказался за моей спиной.       — Хочешь тату? — Чифую поставил пакеты на землю и совершенно спокойно возложил свои руки на мои плечи, как будто ещё минуту тому назад мы не были в самом разгаре ссоры. Он вытянул шею и выжидающе взглянул на меня. Я вопросительно вскинул брови, не понимая, чего он от меня хотел.       — Да… То есть, нет… Вернее, я не знаю. Зачем нам вообще тратить на это время и… Ох, Чифую, куда ты снова меня тащишь? — не успел я договорить, как меня со звоном затолкали внутрь, заставляя всех сотрудников и посетителей салона обратить на меня своё внимание. Я смущённо извинился за то, что потревожил их и поторопился к выходу, когда вновь наткнулся на Мацуно, который без особых усилий развернул меня обратно.       — Здравствуйте! — его глаза блестели, он расплылся в своей фирменной улыбке и торжественно произнёс: — Мы бы хотели сделать парную татуировку!       — Парную татуировку?! — я посмотрел на него одновременно изумлённо и возмущённо. Ей богу, однажды этот парень убьет меня своей непосредственностью! — Нет, Чифую, речь шла только об одной! Или о разных, в конце концов!       — Так значит ты всё-таки хочешь татуировку? — он ехидно усмехнулся, в очередной раз подлавливая меня на моей же оплошности. Я закатил глаза. — К тому же, почему бы и нет? По-моему, будет здорово!       — Это же на всю жизнь, Чифую! Ты что, не понимаешь? — шикнул я на него, стремительно закипая от недовольства. — Нет, конечно, её можно попробовать свести, но тебе не кажется, что в нашем случае это не лучший вариант?       — Я просто хочу что-нибудь памятное, — ответил он вполголоса, ничуть не раздражаясь. — Поверь, я знаю о последствиях. Но если ты действительно не хочешь этого, а хочешь сделать что-нибудь другое, то я подожду снаружи. Правда, никаких проблем! Главное, Такемичи… Хоть раз в жизни… Прошу, сделай что-нибудь для себя.       На мгновение я застыл, его слова были равносильны отрезвляющей пощёчине.       Я?       Для себя?       Не то чтобы я никогда не делал ничего для себя, я делал, конечно, я в принципе достаточно много беспокоился о собственном благополучии, но… Задумавшись, вдруг не смог вспомнить ни одной вещи, которую я бы позволил себе просто потому, что мне так захотелось. Не потому, что того требовали обстоятельства или долг, не потому, что кто-то попросил меня об этом, а просто… без особой причины.       Я вздохнул и опустил глаза.       Может, Чифую был прав?       Я так долго старался осчастливить всех остальных, оставляя в стороне собственные желания… Может, мне действительно стоило наконец сделать что-нибудь для себя? Переступить через страх и сомнения, дать волю собственным чувствам? Хотя бы разочек. В конце концов, вдруг этой мой последний день на Земле?       — Я буду на лавочке возле входа, хорошо? — он понимающе кивнул, некрепко сжимая моё плечо. — Не торопись и выбирай хорошенько, — он подмигнул мне и сделал шаг в сторону выхода, когда я неожиданно схватил его за рукав.       — Мы хотим парную татуировку! — громко сказал я, и девушка на ресепшене, всё это время наблюдавшая за разыгравшейся между нами сценой, прыснула от смеха.       — А? — Чифую опешил и попытался отговорить меня, вероятно подумав, что его давление оказало влияние на мое решение. — Такемичи, ты уверен? Если не хочешь, то…       — Я сказал: давай сделаем это! — почувствовав в себе непонятный прилив сил и решимости, я снова вскрикнул и ещё сильнее дёрнул его за рукав. — Я хочу парную татуировку!       — Может, мы могли бы предложить вам что-нибудь? — с двух сторон к нам заспешили работники, раскрывая огромные альбомы с разного рода эскизами и указывая, какие, по их мнению, подошли бы именно нам. — Как насчёт этого? А этого? Вам точно понравится вот эта!       — Благодарю, не нужно, — я помотал головой, осторожно отодвигая от себя альбомы. — Думаю, у меня уже есть идея.

***

      Когда мы вышли из салона, Мацуно наконец позволил себе расхохотаться. Клянусь, он едва не сгибался пополам от смеха! А я лишь поднял плечи, уткнулся носом в его шарф и недовольно заворчал.             Нет, конечно, мне стоило подумать заранее, когда я радостно заявил мастеру в салоне, что хочу набить иероглифы 相棒 на наших запястьях. Да, в японском это обозначало «близкий друг», «компаньон» и «товарищ», но, кажется, мужчину всё равно несколько смутила формулировка. И сколько бы я ни оправдывался перед ним (зачем-то), в тщетной попытке хоть как-то разъяснить ситуацию, это мало чем помогло. Он долго и пристально разглядывал нас, переводя взгляд с меня на Чифую и обратно, как будто пытался что-то понять, а затем просто пожал плечами. Я уж было подумал, что мы друг друга поняли, когда он внезапно добавил:       — Мне понравилась ваша задумка, — подготовив инструмент, чтобы набить 相 на моей руке, он довольно усмехнулся, словно раскрыл какую-то большую тайну. — Этот иероглиф по звучанию очень схож с другим. Вы вложили в это глубокий смысл.       — Чего? — я вопросительно поднял брови. — Какой ещё смысл?       Сидящий недалеко от меня Чифую с уже набитым 棒 нервно откашлялся в свой кулак.       — Ну, знаете… Это напоминает мне 愛, — он отвлёкся, чтобы написать его на листке бумаги, и я едва не подскочил на месте, отдёргивая руку. Мои уши и лицо стремительно покраснели, я снова принялся оправдываться.       — Вовсе нет! Всё не так! — я отчаянно замотал головой, заикаясь и захлёбываясь в словах. — Вы нас неверно поняли! Мы лучшие друзья, просто он придумал называть меня так! Скажи же, Чифую? Это его идея, понимаете? Я здесь вообще ни при чём! Мы не вместе!       Вместо того, чтобы хоть как-то подтвердить мои слова и не выставлять нас в дурном свете, Мацуно просто закрыл себе рот рукой, стараясь смеяться не слишком громко.       — Чифую! Какого хрена ты ржёшь?! Ты вообще обалдел?!              Мастер посмотрел на меня так, будто знал то, чего я не знаю, и как ни в чём ни бывало вернулся к своей работе. Только тогда, когда игла коснулась кожи, я осознал, что моя безалаберность никуда не делась: делать тату на запястье оказалось действительно больно — там много нервных окончаний, совсем нет жира или каких-то массивных мышц, близко расположены друг к другу кости (узнал я об этом, конечно, уже в процессе). Вдобавок к моей тонкой коже это привело к одному — я заплакал и был вынужден умолять Мацуно, чтобы тот посидел рядом со мной и подержал меня за другую руку. Он был хорошим другом, поэтому позволил мне сжимать его ладонь так крепко, насколько это было возможно, не волнуясь о том, что это, должно быть, причиняло ему не меньшую боль.       Девушка на ресепшене мечтательно вздохнула, когда мы, не забыв поблагодарить мастера, расплатились и направились к выходу из салона.       — Ты! Предатель! Почему ты ничего не сказал? — я ударил по-прежнему задыхающегося от смеха Чифую по плечу, когда мы свернули в ближайший переулок, чтобы сократить путь до станции.       — А зачем? — он засмеялся только громче, не придавая особого значения моим слабым ударам. — Ты бы видел их лица! Это было очень смешно!       — Смешно?! — возмутился я. — Они приняли нас за пару, что тут смешного?!       — Да брось, мысль об отношениях со мной так сильно тебя пугает? — глупо пошутил он, следом прикладывая руку к своей груди, чтобы со всей трагичностью произнести: — Ох, моё бедное сердце теперь разбито! Посмотри, что ты наделал!              — Ч-что? Нет! — я отчего-то смутился и счёл лучшим решением снова ударить его по плечу, чтобы не привлекать к этому его внимание. — Просто это… Это неправда, вот и всё! Да прекрати ты уже смеяться, чёрт возьми!       — Ладно-ладно, всё, — он набрал в лёгкие побольше воздуха, но когда повернул голову и взглянул на моё недовольное лицо, не выдержал и снова рассмеялся.              — Боже, ты совершенно невыносимый идиот, ты знаешь об этом?       — Да, абсолютно, и это причина, почему мы лучшие друзья, — он положил руку на мою макушку и мягко взъерошил мои волосы.       И я впервые за долгое время почувствовал себя хорошо. Как будто на несколько секунд мы оказались в идеальном мире — в мире, в котором я не болел, в мире, в котором я и Чифую совершенно спонтанно решили сделать парную татуировку — просто потому, что это действительно показалось нам хорошей идеей. И на мгновение я словно снова стал самим собой: тем неуклюжим, глуповатым парнем, которым всегда и был. Тогда я и думать забыл, что ещё недавно мы с Чифую (вроде как) были в ссоре — теперь мы снова шли рядом, он что-то говорил, и я заливисто смеялся, не помня себя от радости. Мой живот разрывался от смеха, а головная боль напомнила о себе только тогда, когда мы заняли сидения в вагоне.       Его левая рука лежала на его колене ладонью вверх, я держал свои руки в похожем положении, сомкнутыми в замок. Два иероглифа на наших запястьях сложились в одно слово.

«Партнёр»

      

***

             Я застал его собирающим вещи в нашей комнате.       — Куда ты? — спросил я испуганно, совершенно позабыв о том, что мама попросила меня позвать его к столу.       — Я думал над твоими словами, Такемичи, — сказал он, даже не обернувшись, и продолжил утрамбовывывать обратно в чемодан только-только разложенные вещи. — Ты прав. Я поступил эгоистично, заставив тебя отправиться в это путешествие ради меня. Ты хотел совсем не этого, ты хотел путешествовать в одиночку, чтобы увидеть мир… И я тебе для этого не нужен. Поверь мне, я знаю, что бываю навязчивым время от времени и всё в этом духе, и это… Мне действительно жаль. Я не должен был так поступать. И я не хочу, чтобы ты вспоминал обо мне как о человеке, который только и делал, что не давал тебе дышать. Так что… Я вернусь в Токио завтра днём. Так будет лучше для тебя.       Я так и застыл в дверях.       Он тяжело приземлился на край своей кровати.       — Это был хороший день… Правда, — Чифую попробовал улыбнуться мне, но его губы так сильно дрожали, что улыбка вышла неестественной. Он посмотрел на меня таким глубоким и ясным взглядом, что стало не по себе. — Спасибо тебе, — я почувствовал, как всё внутри меня перевернулось от одной лишь мысли, что он действительно может уехать. — Я запомню его на всю свою жизнь.       Он поднялся с матраса и низко поклонился, выказывая мне свою признательность, прежде чем покинул комнату с одной лишь фразой:       — Пойду попрощаюсь с твоей матерью.       Всё во мне похолодело. Казалось бы, ещё недавно я только и делал, что мечтал об одиночестве, мечтал отправить Мацуно обратно первым же рейсом, но теперь вдруг понял.       Я не могу.       Я приблизился к его кровати. Чемодан был раскрыт и собран наполовину — кое-какие вещи по-прежнему оставались в шкафу. Наверху, укрытый лишь его толстовкой, дабы остаться незамеченным, нашёлся двойной набор моих лекарств, разложенный по способам применения вместе с инструкцией. А я даже не знал о его существовании. Когда он успел купить это? В моём чемодане и то было всего несколько упаковок, а все остальные деньги я отложил для других нужд.       А ещё…       Его блокнот.       Я был не из тех, кто читает чужие записи, но в этот раз я всё же не смог побороть любопытство. Несколько страниц уже были исписаны: что-то про глиобластому со слов доктора Ямамуру и того, что Чифую, по-видимому, сумел вычитать в интернете, что-то про поезд и обед в доме моей матери. Очень много про то, чему я сам никогда не уделял должного внимания: упоминая какие-то вещи, которые мне понравились или которые я хотел бы сделать в случайных разговорах с Мацуно, я не мог и предположить, что он и вправду станет их записывать.       И наконец.

«12 желаний для Такемичи»

      И заголовок, и несколько пунктов, сделанные карандашом, теперь были перечеркнуты.       Я подорвался с места, принялся рыться в ящиках в поисках пишущей ручки, а затем пулей вылетел из комнаты, едва не столкнувшись в коридоре с недоумённой матерью.       — Такемичи? В чём дело?       — Где Чифую? — проигнорировав её слова, я схватил её за плечи и задал единственный волнующий меня сейчас вопрос.       Она молча кивнула в сторону входной двери, вероятно, подразумевая, что Мацуно был где-то снаружи, и я тут же выскочил из дома. Я застал его на скамье, стоящей у самой пристани. Он одиноко смотрел вдаль, в темноту летней ночи, иногда наклоняясь, чтобы подбросить влажные от прошедшего дождя камушки в речную воду.       — Хей, — тихо прошептал он, увидев меня.       Поспешно утерев свои глаза, он приподнялся с места, чтобы спросить, в чём дело, когда я молча встал напротив него, напрочь забыв обо всём, что я хотел ему сказать. Я просто продолжал сжимать в руках его блокнот и ручку, беззвучно шевелил губами и бормотал что-то невнятное и неразборчивое, пытаясь объясниться, пытаясь что-то сказать, пытаясь просто попросить его остаться.       Но я собрался с силами, зажмурился и выпалил как на духу:       — Пожалуйста, давай выполним наш план!       Я долго не решался открывать глаза, но когда всё-таки сделал это, то увидел перед собой его удивлённое лицо. Его глаза были широко распахнуты, и он, почти не моргая, смотрел на меня, ожидая подвоха.       — Такемичи… — обескураженно пролепетал он.       — Это то, чего я хочу! Правда! Я… Я даже напишу свои желания в наш список! Я… Вот, я уже пишу, видишь? Смотри: «желание №1»… — задыхаясь, я дрожащими руками принялся что-то писать в его блокноте, хотя и толком не видел букв — слёзы легли пеленой на мои глаза. В голове колоколом раздавались одни и те же слова: «только не уезжай, не уезжай, не уезжай…».       Чифую остановил меня.       — Такемичи, — снова сказал он, положив свои руки на мои плечи и некрепко сжав их. Когда я не отреагировал, он переместил их на мои щёки и терпеливо повторил: — Такемичи.       Я поднял на него глаза.       Он всегда умел возвращать меня обратно на берег, когда меня уносило течением, а я никогда не мог не плакать, когда он был со мной так искренен.       — Всё хорошо, — сказал он своим спокойным и размеренным голосом, и его лицо окончательно прояснилось. Чифую улыбнулся так широко и искренне, как улыбался всегда, когда был действительно очень рад. Он кивнул, заверяя меня: — Я тебя услышал.       — Мне жаль, что я…       — Я знаю, — он оборвал меня на полуслове. — И это ничего. Мне тоже жаль, что я поставил тебя в неудобное положение. Но давай договоримся: впредь, если тебе станет тяжело или потребуется моя помощь — ты честно скажешь мне об этом. А до тех пор я не стану помогать, если в этом не будет надобности. Идёт?       — Идёт, — я согласно кивнул.       — Точно? — он прищурился, ища подтверждения, потому прекрасно знал о том, что я не любил о чём-то просить.       Тем не менее я был совершенно серьёзен.       — Я обещаю, Чифую.       Обернув свои руки вокруг его шеи, я крепко обнял его. Он сжал меня сильнее и несколько раз похлопал по спине, заверяя, что конфликт между нами полностью исчерпан. И только тогда я заметил фигуру матери, мелькнувшую в окне, выходящем на эту сторону: прежде пристально наблюдавшая за нами, она тут же отпрянула от стекла и поспешила удалиться, и только потревоженная её присутствием старая белая тюль по-прежнему продолжала раскачиваться.