12 wishes

      Я никак не мог уснуть.       Как и сказал доктор Ямамуру, я принял две таблетки на ночь, и, хотя головная боль действительно немного ослабла, это всё равно не помогло мне справиться с моей бессонницей. Моё и без того скудное положение осложнялось ещё и тем, что я не мог часто ворочаться на кровати: из-за старых пружин она тут же начинала протяжно скрипеть, а я уж точно не хотел потревожить Чифую, спящего на соседней кровати, или, что ещё хуже, свою мать — её спальня располагалась сразу за стенкой.       Я вздохнул и открыл глаза.       Сон никак не шёл.       К этому времени я уже перепробовал все известные мне методы быстрого засыпания, но ни один из них не оказал на меня должного влияния. Не помог ни контрастный душ перед сном, ни тёплое молоко, ни отказ от гаджетов. Вскоре я почувствовал подступающую к горлу тошноту и понял, что сон на сегодня окончательно отменяется. Такое нередко со мной случалось, особенно, после тяжелого дня: организм был слабым, к тому же, я плохо переносил дорогу, смену обстановки и другую еду. Я знал, что должен был встать и выпить немного воды, чтобы несколько притупить этот кислый привкус у себя во рту, а затем лечь обратно в постель и просто надеется, что это поможет мне ограничиться лишь тошнотой, и следующие несколько часов мне не придётся блевать в туалете, пока от обезвоживания я наконец не потеряю сознание.       Я снова вздохнул, медленно перевернулся на бок и постарался как можно тише подняться, что, конечно, не представлялось возможным из-за дурацких пружин. Они громко заскрипели из-за смещения веса, когда я сел на кровати и свесил ноги, чтобы в темноте нащупать на полу свою домашнюю обувь. К счастью, беда миновала: Чифую даже не шелохнулся, его дыхание оставалось таким же глубоким и редким. Кажется, прошедший день вымотал не только меня, но и моего верного компаньона, поэтому теперь он спал без задних ног.       Дождавшись, пока мои глаза привыкнут к темноте, я поднялся с матраса, в который раз ругая самого себя за излишний шум, и медленно поплёлся в сторону кухни. В этот момент я понял, как сильно ошибся: мама ещё не спала, а сидела за столом, безмятежное потягивая сакэ из уже третьей по счёту бутылки. Рядом с ней стояла старая жестяная банка со следами не полностью оторванной этикетки, использованную вместо пепельницы и теперь доверху наполненная окурками.       Делая вид, будто я не увидел её, я подошёл к кувшину с водой и доверху наполнил стакан.       Но мне не суждено было остаться незамеченным.       — Скажи, Такемичи… — её голос, неприятная смесь растянутых звуков, приправленных жалобной ноткой, послышался у меня за спиной. — Я была для тебя плохой матерью?       — Хм? — я оглянулся на неё, хотя и не планировал этого делать. Она сидела, ссутулившись и безнадёжно уронив голову на собственные руки, и её затуманенный взгляд на мгновение показался мне глубоко печальным. Однако я постарался отогнать от себя эти мысли. С ней всегда происходило одно и то же, когда она так сильно напивалась. В детстве я одновременно и боялся, и ждал наступления такого её состояния, ведь только в такие редкие моменты, как этот, она, казалось, проявляла ко мне хоть какой-то интерес. Искренний или нет, вопрос уже вторичный, но только тогда я чувствовал, что у меня есть мама, которой не всё равно. Мама, которая постоянно жаловалась на отца, упорно жалела себя (иногда и меня, но только по большим праздникам), впустую извинялась и обнимала (зачем-то), как-то глупому сгребая меня в охапку.       «Нерадивая у тебя мама, да, сынок? Ничего у неё не получается…», обыкновенно говорила она, немного неаккуратно гладя меня по волосам. И мне ничего не оставалось, кроме как обнимать её в ответ, задерживая дыхание, чтобы не чувствовать едкого запаха алкоголя вперемешку с табаком.       — После ухода твоего отца… — пробормотала она себе под нос. — Это было тяжело. Видеть тебя, говорить с тобой, воспитывать тебя… Тяжело. Денег ни на что не хватало, а ты был таким слабым ребёнком, и ты постоянно плакал. А мне всё время хотелось сбежать.       — Да, я знаю, — согласился я, даже не до конца понимая, зачем я вообще решил с ней заговорить. Мне хотелось поскорее вернуться в свою постель и снова попытать удачу в надежде поспать хотя бы четыре часа, но по какой-то неведомой причине я вообще вступил в этот бессмысленный диалог. Нарастающая головная боль делала меня ещё более раздражённым. — Ты только и делала, что сбегала.       И я, конечно, сполна перенял эту твою дурную привычку.       — Не говори так. Не всегда. Я ведь пыталась… Правда пыталась, так много пыталась… Ради тебя… — она отняла голову от рук, и глаза её почему-то засияли, а уголки губ дёрнулись в слабой ностальгической улыбке. Ну, вот, сейчас она начнет вспоминать о том самом Дне Рождения, когда мне исполнилось семь. Осенью того же года они с отцом развелись из-за его измены, и он убрался восвояси, оставив мне в подарок дорогущий велосипед, на котором она никогда не разрешала кататься. Поэтому-то он и пылился на заднем дворе, пока Майки и Дракен не сломали его во время одной из своих разгорячённых ссор. — А помнишь, на твой День рождения? Когда мы поехали в парк развлечений? Я купила тебе карнавальную маску, которую ты хотел, и дораяки с пастой анко! Помнишь? Тебе же так понравилось!       — Это было давно, — я вздохнул, крепко сжимая стакан в своих руках. Теперь мои воспоминания были смазанными, а эмоции от них — размытыми и далёкими. — Незачем вспоминать прошлое.       Но она проигнорировала мои слова и просто продолжила говорить:       — А, помнишь, как ты в первый раз пошёл в школу? — она негромко рассмеялась, доставая из глубин сознания ещё одно воспоминание. — Ты тогда сломал ногу, потому что в конце лета неудачно упал с велосипеда, и доктор наложил тебе гипс. Ты проплакал весь школьный день и умолял Такую отвести тебя домой. И всё следующее утро мне пришлось уговаривать тебя пойти в школу и даже пообещать, что я как-нибудь разрисую его, чтобы ты выглядел круто. А Такуя… даже пакет на ногу нацепил, чтобы ты не грустил!       — Мама, перестань, — всё ещё пытаясь быть вежливым, попросил я её. Но что-то больно кольнуло в моей груди, острое, горькое и намеренно заставленное в самый дальний угол покосившего дома моих воспоминаний. И мне вдруг так живо вспомнилось бледное лицо маленького Ямамото с его сощуренными глазами и этой глуповатой улыбкой, в которой не хватало парочки зубов. В детстве он часто болел, но я никогда не видел, чтобы он поддавался унынию. Даже в нашем многострадальном прошлом, даже когда мы были на побегушках у «Тосвы» и ежедневно подвергались избиению, он не терял этого качества. Временами хлопал меня по плечу и только ободряюще улыбался: «Ничего, Такемичи, мы им ещё покажем».       — А когда я купила модель той машины, которую ты так хотел? — заговорила она. Боже, как же она называлась… Я тогда столько магазинов ради неё оббегала…       — Какая разница? — спросил я, утомлённый её болтовнёй. — Хватит уже об этом.       — Знаешь, Такемичи… — тем не менее, мой резкий тон не заставил её полностью замолчать. Закончив предаваться воспоминаниям, она посмотрела на меня своими глупыми пьяными глазами и только вздохнула. Её щеки стали алыми от количество выпитого, она лениво шевелила губами, а я едва мог разобрать, что она говорит. — Мы могли бы проводить больше времени вместе. Да, путь от Токио до Саппоро неблизкий, но ты ведь совсем меня не навещаешь. А мог бы приезжать чаще. Один или с Чифую. Ты ведь уже взрослый, Такемичи, ты должен помогать матери. Я ведь здесь совсем одна… А хочешь, я сама приеду к тебе в Токио? Следующим летом. Хочешь? Давно же я не была в Токио… У тебя же там есть своя квартира, да?       — Ты первой отказалась от меня, — ответил я ей с очевидным упреком и тут же почувствовал себя дураком. Взыгравшая во мне детская обида, которую я столько лет носил глубоко в себе, скрывая за покорностью, заставила меня укусить её в ответ. Беззубо и весьма неумело. Как если бы маленький «я» впервые решился сказать, как обидно и больно мне было от её отношения ко мне. Но только всё это уже не имело никакого смысла. Я так и не повысил тона, до последнего стараясь казаться равнодушным, и только опустил голову, отчаянно пытаясь высмотреть что-то на дне стеклянного стакана. — Чего ты хочешь от меня теперь? Ты хочешь общаться больше? После того, как двадцать семь лет ты делала вид, что меня не существует?.. После того, как ты бросила меня одного? Нет… Нет, мне этого не нужно.       Я с неожиданной для себя громкостью поставил стакан на столешницу, несколько капель брызнуло на рукав пижамы, намочив тонкую ткань. Я принялся раздражённо отряхивать руку в попытке избавиться от неприятного ощущения.       — Ты жесток со мной, — жалобно протянула она, вновь наполняя стакан сакэ. Я поморщился от отвращения. Она и раньше много пила, поэтому я и предпочитал ночевать у Чифую, который никогда не задавал мне вопросов и просто позволял мне оставаться в его квартире столько, сколько мне будет нужно. Я не хотел снова быть свидетелем этого зрелища. И всё же я почему-то им был. А она, как и все встречавшиеся мне по жизни пьяные люди, была нестабильной и переменчивой в своих эмоциях. Ещё недавно с таким упоением предававшаяся воспоминаниям о редких моментах нашего совместного времяпрепровождения, она раздосадовано фыркнула и залпом опустошила только что наполненный стакан. Следом ещё. И ещё один.— Ты стал таким грубым, Такемичи. Таким злым. Ты никогда таким не был. В кого же ты вырос такой неблагодарный, а? Наверняка в своего нерадивого папашу. Точно в него. Дурная кровь. Я отдала тебе всё, что у меня было, я пожертвовала своей молодостью, чтобы вырастить тебя, и вот, как ты благодаришь меня за это? Ты тоже хочешь бросить меня, как и он! Все вы… одинаковые. Как же бесит…       Я вздохнул, понимая, что не было никакого смысла продолжать этот странный спор. Она была обижена на поступок отца даже спустя столько лет, и, должно быть, именно это послужило причиной, почему она так сильно меня не любила. Потому что я был похож на него — по крайней мере, так она мне говорила.       Я подхватил стакан со столешницы, развернулся и направился в сторону комнаты, стараясь игнорировать её никчёмные попытки затянуть наш диалог хотя ещё бы на одну минуту. Я небрежно захлопнул за собой дверь, давая понять, что не хочу больше ничего слышать, и только в тот момент наконец-то вспомнил о Чифую. К сожалению, он уже не спал и даже не пытался притворяться спящим — он сидел на кровати, скрестив ноги по-турецки, и смотрел на меня с нескрываемым беспокойством. Я был уверен, что он слышал, о чём мы говорили. И мне было жаль, что наша внезапная перепалка с матерью нарушила его крепкий сон.       — Всё в порядке? — осторожно поинтересовался у меня Мацуно.       — Небольшая семейная драма, — я устало махнул рукой, не желая давать ему подробных объяснений. Мы старались говорить друг с другом тихо, почти вполголоса, хотя и оба знали, что в этом не было никакого смысла. — Это в порядке вещей. Просто не обращай на это внимания, ладно? И… Извини за это. Ты помнишь, мы с ней не очень ладим.       — Я заметил, — он понимающе улыбнулся. Я был рад тому, что он не спешил устраивать мне допрос с пристрастием по этому поводу. — Это ничего. Когда ты собираешься рассказать ей?       — Завтра, — коротко ответил я, вновь усаживаясь на кровать. Я сделал глоток из своего стакана и отставил его на прикроватную тумбочку. Мне стало немного легче, но я сомневался в том, что смогу заснуть после такого бурного разговора с матерью. Как и всегда, она оставила мне много пищи для размышлений. — Не хочу надолго задерживаться в Саппоро. Это место меня угнетает.       Чифую посмотрел на меня так, будто хотел спросить что-то ещё, но почему-то не решался этого сделать.       Я выжидающе качнул головой.       — Ну? Говори.       — Не могу, — он терпеливо поджал губы. — Я пообещал тебе не вмешиваться, если ты сам не попросишь.       Я негромко вздохнул.       Я знал, что это нелегко. Чифую не всегда мог совладать со словами и чаще показывал то, что чувствует, через действия и поступки. Теперь же, когда я не позволял ему этого делать, он снова оказался в беспомощном положении. Но я тоже кое-что ему пообещал.       Как минимум…       Быть честным.       — Последнее время у меня проблемы со сном, — я залез на кровать с ногами и обнял колени руками. Чифую тоже сел вполоборота, чтобы ему было удобнее слушать меня. Было странно говорить с ним в такой полутьме, когда единственным светом, падающим на его лицо, был тусклый светильник на тумбочке. Я едва мог его разглядеть. — Они появились из-за приступов, иногда даже снотворное не помогает уснуть, — я выдержал паузу, раздумывая над своими словами. Они давались мне с огромным трудом, потому что я был не из тех, кто мог попросить другого о помощи. Я думал, что справлюсь сам, своими силами. Но, очевидно, я не справлялся. Вернее, справлялся паршиво. Я взволнованно оттянул ткань своих пижамных штанов и поднял глаза на Чифую. Он терпеливо ждал, пока я соберусь с мыслями. — Может быть… У тебя есть… Ну, знаешь, какие-нибудь идеи на этот счёт?       — У меня? — он удивлённо заморгал. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что я хотел его помощи, когда он наконец заёрзал на кровати, повернулся и потянулся к верхнему ящику, чтобы достать из него свой блокнот. Он пролистал в нём несколько страниц, прежде чем остановился на одной из них и повнимательнее вчитался в текст. Тонкие пальцы проследили непродолжительный список. — Ох… Эм… Доктор Ямамуру говорил, что можно использовать грелку или попробовать травяной чай. Тёплое молоко тоже подойдёт, ещё ванночка для ног, вечерняя прогулка на свежем воздухе…       — Я уже всё это делал, Чифую.       — Хм… — он задумчиво прикусил губу. Я заметил, что его взгляд был неподвижен, как если бы он смотрел на какую-то определенную строчку. — Есть ещё один способ, но я не уверен, что…       — Что за способ? — полюбопытствовал я.       — Это… Прикосновения.       — Что?       Чифую с сомнением взглянул на меня, а затем снова опустил глаза, чтобы вслух зачитать записанное им на приёме у доктора Ямамуру:       — «Прикосновения активируют парасимпатическую нервную систему, которая отвечает за успокоение и расслабление тела. Они также способствуют замедлению сердечного ритма, снижению артериального давления и уровня кортизола (больше известного как гормон стресса), в том числе высвобождению окситоцина (широко известного как гормон любви и привязанности). Мягкие поглаживания по спине и волосам, а также близкие объятья успокаивающе влияют на работу нервной системы и способствуют лучшему засыпанию». Как-то так.       — Ого, — удивлённо протянул я, впервые пожалевший о том, что был настолько невнимателен к словам собственного врача. И всё-таки было полезно иметь под рукой такого человека как Чифую, который конспектировал практически каждое его слово.       — Я поищу что-нибудь ещё, — так и не дождавшись от меня внятного ответа, он снова принялся листать блокнот.       — Давай попробуем, — выпалил я ещё до того, как успел нормально это обдумать.       — А? — рассеянно переспросил он.       — Если для тебя это нормально, то… давай попробуем.       На несколько секунд он замолчал, вероятно, раздумывая над моими словами. Вы можете сказать, что я поступил опрометчиво, соглашаясь на нечто подобное, но в самом деле в этом не было ничего странного. По крайней мере, не для меня. В юности меня часто мучали кошмары, связанные с гибелью моих друзей, а так как большую часть своего времени я проводил в доме Мацуно, на футоне рядом с кроватью Чифую, они нередко заставали меня именно там. И если поначалу я старался не привлекать к себе излишнего внимания и просто не спал до рассвета, чтобы никому не мешать, то со временем сам Чифую, узнав о моих проблемах со сном, начал помогать мне с ними справляться. Иногда мы говорили с ним до самого утра, иногда он уступал мне свою кровать, а сам перебирался на футон, но куда чаще он разрешал мне ложиться вместе с ним, и мы засыпали в объятьях друг друга.       Это было даже по-своему забавно: сейчас, в силу своего состояния, я мог забыть обо всем на свете, но я отчётливо помнил о времени, которое проводил с Чифую. И всё-таки, как же удивительна человеческая память!       Увлечённый своими мыслями, я даже не заметил, как он аккуратно приземлился на край моей кровати.       — Тогда ложись поудобнее, — произнёс он ещё на полтона тише. Я послушно выполнил его указания, следом позволяя ему укрыть меня тяжёлым одеялом. — Тебе поменять подушку?       — Нет, всё хорошо, — я отрицательно помотал головой, отвечая ему таким же шёпотом, каким он со мной говорил. Я сдвинулся ближе к стене, чтобы оставить ему пространство, и дождался, пока он переложит на мою кровать свою подушку и одеяло, а затем потушит светильник.       Комната снова погрузилась во тьму.       Чифую лёг рядом со мной, и я повернулся к нему лицом. Я не мог разглядеть его полностью — только небрежные очертания: блеск в его тёмных глазах, заострённый нос.       — Иди сюда, — он несмело приблизился, стараясь сохранять между нами дистанцию, и почти невесомо коснулся своими пальцами моих отросших волос. От его прикосновения, бережного и трепетного, по моей коже прошли мурашки. Я не сразу понял, что слежу за каждым его движением, не отрывая взгляда, пока он сам об этом не напомнил: — Закрывай глаза и постарайся заснуть, хорошо? Я буду рядом.       Я вновь повиновался. Его руки были тёплыми, но не горячими, а кожа — гладкой и приятной. Иногда он случайно касался моего виска или щеки, когда вёл пальцами вдоль особенно длинной пряди. Признаться, я не думал, что это поможет, но спустя несколько минут я почувствовал, как моё тело медленно расслабляется, как веки тяжелеют, и меня начинает клонить в сон.       Я придвинулся к нему ещё немного, когда он перешёл с волос на плечи, а затем принялся мягко поглаживать мою спину и лопатки через одеяло. Я слушал, как он дышит, и моё собственное дыхание постепенно углублялось, выравнивалось, пока не начало совпадать с его дыханием. Он был так мягок и осторожен в своих движениях, как будто я мог бы рассыпаться, надави он хоть чуточку сильнее.       Я всегда удивлялся этой его способности. Ему даже не нужно было ничего говорить, чтобы заставить меня чувствовать себя лучше. Ни единого слова. А мне достаточно было лишь звука его дыхания, такого же спокойного и размеренного, как и вечерние волны, чтобы понять, что я был в безопасности.       В этой приятной ночной тишине мои тревожные мысли наконец-то угасли. Я больше не думал о матери и её словах, я не думал о том, что будет со мной завтра, проснусь ли я следующим утром или усну навечно в объятьях Чифую — я думал только о звуке его дыхания и его руках, выводящих круги на моей спине.       — Чифую, — пробормотал я уже в полусне куда-то в его плечо, ни капельки неуверенный в том, что он сможет меня услышать. — Спасибо.       — За что? — шёпотом спросил он, и я был так близко к нему, что смог почувствовать, как вибрировали его голосовые связки. Мне хотелось ему ответить: за всё, что ты делаешь для меня, за всю твою заботу, за то, что тебе не всё равно. За то, что ты присматриваешь за мной, даже если притворяешься, что этого не делаешь, и за то, что остаёшься рядом, даже если я уверяю тебя уйти.       — Ты знаешь, — но я сумел выдохнуть только это. И на грани между сном и реальностью я услышал, как он усмехнулся. Потому что он всегда знал, что было у меня на уме, даже если я никогда не говорил об этом вслух.

***

             Когда я снова открыл глаза, в комнате было уже светло. Солнечные лучи просочились внутрь сквозь неплотно задёрнутые шторы и местами порванную белую тюль. Я нашёл себя в руках Чифую, почти в той же позе, в какой мы уснули; разве что теперь я значительно сдвинул его к краю кровати и оккупировал добрую половину его подушки, пока моя собственная подушка бесхозно валялась у самой стены. Должно быть, Чифую было не очень удобно. Я решил, что стоит сделать заметку в телефоне и позже извиниться перед ним за все доставленные мною неудобства.       Как раз с этой целью я осторожно потянулся через него, чтобы взять свой мобильный с тумбочки. В ответ на моё движение Мацуно промычал что-то нечленораздельное, его густые тёмные брови сошлись у его переносицы, образуя неглубокую складку, которая расправилась уже через пару секунд, когда он снова расслабленно засопел.       На часах была уже половина восьмого, и я поразился тому, что проспал куда больше, чем планировал изначально. Правда ли метод Чифую оказался эффективным или я просто так сильно устал за день, я так и не понял, но пообещал себе подумать об этом позже.       Стараясь быть тихим, я осторожно выбрался из тёплой постели, подхватил оставленный мною стакан со столешницы и поспешил на кухню. Она, вопреки моим ожиданиям, оказалась пуста. Я думал, что мама будет готовить завтрак или убираться с утра пораньше, но, кажется, у нее были другие планы. Я не стал проверять её спальню, чтобы удостовериться в том, что она действительно спала, а вместо этого решил заняться полезным делом. Собрав все составленные под столом бутылки, а также другой мусор, брошенный здесь со вчерашнего дня, я разложил его по пакетам, чтобы затем небрежно залезть в свои кеды, выйти из дома и быстро разложить их по нужным контейнерам. Это слегка меня позабавило: скажи мне кто-нибудь годом раньше, что я буду беспокоиться о чистоте в доме и сортировать мусор, я бы просто рассмеялся ему в лицо. Эх, видел бы меня сейчас Наото!       Закончив с уборкой, я вернулся в комнату, переоделся, взял карандаш и блокнот Чифую, уже вполне имеющий право называться нашим общим блокнотом, и вместе с ним вышел во двор. С удобством разместившись на лавочке прямо в пижаме и понадеявшись найти вдохновение в единении с природой, я принялся думать над своими желаниями. В голову совершенно ничего не лезло: в отличие от Чифую (чего стоил один его план с дораяки!), с фантазией у меня было туго, и за полчаса мои полторы извилины не выдали ничего толкового. Лист по-прежнему был чист, не считая тех корявых рисунков, которые я успел начиркать, когда уже совсем отчаялся что-то придумать.       Чего бы мне хотелось? Я читал, что в последние месяцы жизни люди пробовали то, на что прежде никогда бы не осмелились. Но всякие экстремальные развлечения по типу прыжков с парашютом или любых других прыжков с высоты более детской горки я считал для себя неподходящими. Я бы хотел покататься на гоночном автомобиле, но с учётом того, как часто меня тошнило, когда я просто стоял на земле, этот вариант мне тоже пришлось отмести. Я пожалел, что всегда пропускал в социальных сетях посты в стиле «101 дело, которое вы должны успеть сделать в своей жизни», потому что сейчас они точно бы мне пригодились. Выучить новый язык? Перекрасить волосы? Купить совершенно бесполезную дорогую вещь? Прочитать Толстого? Подстричься в монахи? Ох, это всё неимоверно меня утомляло!       — Ай! — я так увлёкся своими размышлениями, что смог вынырнуть из них лишь тогда, когда кто-то легко ущипнул меня за щёку. «Кто-то», конечно, преувеличение. Только один человек на планете мог быть так беспощаден к моему прекрасному лицу. — Чифую!       — Доброе утро, — мой лучший друг приземлился рядом со мной и с нескрываемым интересом покосился на всё ещё пустующий лист. Это вызвало у него улыбку. И на мгновение я задумался: действительно ли я так старался придумать эти желания для себя или делал это лишь потому, что мне очень хотелось его порадовать. — Как твои успехи?       — Пока не очень, — честно признался я, со страдальческим вздохом откладывая блокнот в сторону.       — Я знаю, как это прозвучит, но тебе действительно стоит относится к этому… проще, — аккуратно сказал и, увидев моё недоверчивое выражение лица, поспешил объясниться: — Я имею в виду… Нам не нужно покорять Эверест или переплывать Амазонку просто потому, что так пишут на форумах.       — Плавать с пираньями тоже необязательно? — с надеждой уточнил я.       Он издал тихий смешок. Чифую выглядел сонным, потому что только недавно поднялся с постели — наверное, поэтому я слышал в его голосе эту небольшую хрипотцу. Его тёмные волосы тут и там торчали в разные стороны, крупными прядями чёлка ниспадала на его глаза, из-за чего ему то и дело приходилось откидывать её назад.       — Конечно, нет, — он помотал головой. — Мы можем попробовать другую кухню или пойти в поход с ночёвкой. Можем сходить в музей или побывать на горячих источниках. Покричать изо окна или опустошить мини-бар в отеле. Всё, что захочешь. Я уже говорил тебе: мне неважно, какими именно будут эти желания, главное, чтобы они тебя порадовали. Потому что так они порадуют и меня. Понимаешь?       От его слов мне почему-то стало теплее. Мы оба хотели порадовать друг друга, и оба делали это весьма неуклюже. Наверное, мы просто не умели по-другому. Но слова Чифую пробудили во мне то самое вдохновение, которое я надеялся снискать в одиночестве и утренней прохладе. Его голос смог успокоить меня, вернуть обратно и поставить на твёрдую землю. Я не знал, почему, но всё сложное, непонятное и запутанное вмиг показалось мне простым и разрешимым. Это всё ужасное влияние Чифую Мацуно: однажды попав под него, ты больше не можешь ему противостоять — можешь лишь улыбаться, как идиот, слушать, что он говорит, и думать, чем же ты заслужил в своей жизни такого чудесного человека. Его обаяние и харизма были его смертоносным оружием. Я убеждался в этом уже не раз.              — Я думаю, что хотел бы увидеть море. Или океан, — выдохнул я в полном спокойствии спустя несколько минут молчания. Это было банально и предсказуемо, но Чифую сам сказал, что мне не нужно было прыгать выше своей головы.       — Серьёзно? — удивлённо сказал он.              — Знаю, есть много пляжей недалеко от Токио, но за всё время, что я жил там, я ни разу там не был, — в который раз раздосадованный собственной безалаберностью, я с неловкой улыбкой почесал свой затылок. Я всегда откладывал всё на потом, на какие-то «лучшие времена», которые так и не настали. Поездка на море тоже входила в этот список. — Добираться туда было слишком долго и дорого, а когда я сбежал из дома, то думал только о том, чтобы найти работу. Платили мне мало, потому что у меня толком не было образования, так что хорошо, что денег хватало хотя бы на еду и аренду квартиры. А потом… Потом мне было как-то не до того.       Потом были путешествия во времени, хотел я сказать, но только устало махнул рукой. Мне не хотелось ни думать, ни говорить о них. И хотя я был благодарен судьбе за возможность спасти Хинату и познакомиться со столькими замечательными людьми, воспоминания о прыжках во времени больше не вызывали у меня положительных эмоций. Я не жалел о них. Правда. Никогда. Я был благодарен судьбе за этот шанс. Но было трудно не остаться разочарованным, когда вместо собственного счастья я получил лишь билет в один конец.              — Я тебя понял, — как всегда тонко чувствующий все мои эмоции, Чифую ободряюще подтолкнул меня плечом. Затем он повернул голову, чтобы взглянуть на меня, и улыбнулся немного шире. Его улыбка всегда действовала на меня удивительным образом: сам того не замечая, я тоже начинал улыбаться. Вот у кого была настоящая суперспособность. Чифую нетерпеливо похлопал руками по своим коленям. — Ну, что же… Море так море. Я слышал о нескольких пляжах в Саппоро, так что мы можем съездить туда после завтрака, а там уже решим, куда отправимся дальше. Идёт?       — Идёт, — я кивнул, отвечая ему такой же широкой улыбкой.       Он положил ладонь на мои волосы и мягко разворошил их, прежде чем поднялся с лавочки. Что-то внутри меня ответило на это движение мягким и тёплым приливом. Я надеялся, море будет таким же тёплым, как-то, что я чувствовал в тот самый момент.       — И не сиди на холоде в пижаме, не то простудишься, — учтиво напомнил он.       — Чифую, — протянул я, пытаясь таким образом напомнить ему о нашем договоре. — У меня всё под контролем.       Он подмигнул мне и показал, как закрывает рот на невидимый замок и выбрасывает ключ через плечо. Я закатил глаза, забавляясь его дурачеством.       — Молчу-молчу, — усмехнулся он, махая мне перед тем, как скрыться за дверью.       Я помахал ему в ответ, благодарный за возможность ещё немного побыть в одиночестве, а затем взял в руки карандаш, чтобы сделать надпись в блокноте:

12 желаний для Такемичи

      Желание №1: сделать парное тату!       На самом деле Чифую заставил меня! (ಥ﹏ಥ)       Желание №2: увидеть море!              Или настоящий океан?

***

      Мы завтракали в напряжённом молчании.              Мне казалось, что мама ждала от меня извинений, а я делал вид, будто упорно этого не замечаю. Мне не за что было просить у нее прощения. Я не считал свою вчерашнюю дерзость чем-то зазорным или постыдным, и я уж точно не хотел возлагать на себя вину, которая никогда мне не принадлежала. Я делал это уже достаточно раз. Возможно, вы этому удивитесь: до конца моей жизни осталось порядка шести месяцев, и с моей стороны было бы куда мудрее простить её за все плохое и попрощаться на хорошей ноте. Ведь дети не выбирают родителей. Но я всегда был слишком слаб, чтобы дать ей отпор или признаться в том, что на самом деле было у меня на душе. Столько лет я ждал её любви и поддержки, столько времени я нуждался в ней, в её присутствии и ласке, в её одобрении, но теперь я наконец-то понял, что в пустом ожидании больше не было никакого смысла. И я чувствовал лишь облегчение от того, что обрезал со своей стороны давно уже порванную нить.       Мы всегда были чужими.       Ими мы и останемся.       В этот раз прогулка с Чифую прошла куда лучше, чем в прошлый раз. Не могу сказать, что я полностью расслабился и отдался моменту — в моей голове по-прежнему были мысли, которые неимоверно тяготили меня. Но каждый раз, когда эта воронка снова начинала закручиваться вокруг меня, я смотрел на свое запястье с частью парного тату, а затем на его вторую половину на руке Мацуно, и всё постепенно возвращалось к балансу. Я знал, что я не один. И эта мысль наконец-то меня утешала.       Чифую осторожничал со словами и действиями. Каждый раз, собираясь куда-то пойти или что-то купить, он оборачивался ко мне с вопросительным выражением лица и терпеливо ждал моего одобрения. Если же я не давал его, он уступал и предлагал альтернативу. В конечном итоге мы оба приходили к компромиссу.       Вдоволь насмотревшись на фонтаны в парке и исследовав вдоль и поперек всю многолюдную торговую улицу, мы сели на электричку, чтобы отправиться к пляжу.              Уже через полчаса я сидел на берегу.       В моём воображении вода представлялась совершенно другой: лазурной, прозрачной, сквозь которую без труда можно было увидеть песчаное дно. Но море в Саппоро было серым, местами исчерна-синим, беспокойным. Я даже не мог помочить ноги, потому что было слишком холодно, и я сидел, кутаясь в свой шарф и ветровку, в надежде хотя бы немного согреться. После обеда небо снова заволокло тучами, и я ожидал, что скоро снова начнётся дождь. Не то чтобы я был разочарован тем, что увидел, или жалел о потраченном впустую желании… Я просто не знал, как мне стоило реагировать. Я не чувствовал восторга или эйфории, когда пенистые волны ударялись об острые скалы и с шумом уходили вдаль. Я совсем ничего не чувствовал.       Чифую сидел возле меня. Он, кажется, любил это море так же сильно, как и эти дурацкие чёрные камушки: подбирая их с песка, он периодически подбрасывал их под углом, чтобы на водной глади появились характерные круги. Следуя его примеру, я тоже попробовал кинуть парочку, но все они, как один, почти сразу же утонули. В конце концов, мне редко в чём-то везло. Кроме знакомства с Чифую, конечно.       Я грустно вздохнул.       — Поехали туда, где тепло, — наконец подал голос Мацуно. Я повернул голову, чтобы взглянуть на него. Из-за ветра его причёска довольно быстро оказалось испорчена: тёмные пряди спали на его лицо, закрыв невысокий лоб. Привыкший поддерживать с ним зрительный контакт, я боролся с желанием как можно скорее убрать их от его лица, чтобы вновь увидеть его зелёные глаза.       — Гавайи? — шутливо протянул я, растирая свои колени, чтобы не чувствовать холода.       — Я серьёзно, — сказал Чифую. — Если хочешь на Гавайи, то почему бы и нет?       Я улыбнулся и покачал головой, конечно, не восприняв его слова всерьёз.       — Это слишком дорого, Чифую.       — Мы не говорим о деньгах, — мягко напомнил он мне.       Я закатил глаза всё с той же снисходительной улыбкой.       — Если ты действительно так хочешь потратить несколько миллионов йен, почему бы не пустить их на что-то более полезное? — предложил я. — Ну, знаешь, например, на зарплату Баджи и Казуторы. Я думаю, они не будут против.       — Обойдутся, — Чифую беззлобно цыкнул. Я был уверен, что он действительно любил этих двоих, несмотря на то, что они часто доставляли ему неприятности, и мне было легче от мысли, что после моей смерти он не останется в одиночестве. — Эти два оболтуса и так ни хрена не работают. К тому же, я кормлю их ужином практически каждую пятницу. Им не на что жаловаться.       — Я бы тоже хотел попробовать то, что ты готовишь, — невзначай сказал я. Прежде, занятый бесконечными подработками и подготовкой к свадьбе, я так и не выделил времени, чтобы попробовать стряпню своего лучшего друга, которую так старательно нахваливали Баджи и Казутора. Возможно, под дулом пистолета и только потому, что еда — это единственное, что они получали, работая на Чифую, но меня это, конечно, уже не касалось. Хотя и в глубине души я искренне надеялся, что они не оставляли на чеках послания о помощи — я их обычно сразу выбрасывал. — Ты вроде как обещал мне. Ах, как же это…       — Курицу в соусе терияки, — закончил он за меня. — Я приготовлю, если захочешь. Или можешь выбрать любой другой рецепт, и я что-нибудь придумаю.       — И во сколько мне обойдутся услуги личного шеф-повара? — усмехнулся я, мысленно представляя себе этот удивительный прайс-лист. С учётом того, что минимум два человека находились у него в трудовом рабстве, я боялся, что моих накоплений не хватит даже на один-единственный кусочек.       — Даром, — но Мацуно, как оказалось, человек большой и щедрой души, лишь хмыкнул и пожал плечами. Поднявшийся ветер ещё больше растрепал его волосы. Всегда собранный, сдержанный, теперь он всё больше напоминал мне прошлого себя — немного хаотичного, импульсивного, резкого. Его голос был звучным, но всё же безвольно таял в шумных приливах пенистых волн и звуках пролетающих над водной гладью чаек, подающих голос сквозь поток порывистого ветра. Он повернул голову и несколько секунд просто рассматривал меня, прежде чем с привычной себе небрежностью заявил: — Просто позволь мне увезти тебя подальше от этого холода. Большего я не прошу.       Я помотал головой, всё ещё неубеждённый.       Чифую снова подтолкнул меня плечом, на этот раз немного сильнее. Я тихонько усмехнулся, покачнувшись в другую сторону, и медленно вернулся в исходное положение. То же тепло, которое я почувствовал, когда он трепал мои волосы, возникло снова. Плечо начало ощутимо покалывать в том месте, где оно соприкасалось с плечом Мацуно. Если что и согревало меня в Саппоро, то только его присутствие — постоянное, как земля под ногами, спокойное и непоколебимое.       — Ты только представь, — воодушевлённо сказал он. — Купим себе эти уродские гавайские рубашки, нацепим цветочный венок на шею и пойдём танцевать на какой-нибудь местный праздник.       — Ты знаешь, что я не умею танцевать, — поспорил я с некоторым смущением, хотя был искренне тронут его решимостью. Чифую всегда умудрялся описывать даже самые абсурдные идеи так, что они начинали выглядеть привлекательно. Я даже представил нас обоих, безудержно играющих в Лимбо, где я, конечно, не изменяя своим привычкам, тоже ему проигрывал. Естественно, позорно и с дальнейшей депортацией.       — Я тоже, ну и что с того? — мягко настаивал Чифую. — Кого это волнует, если можно просто забить на мнение окружающих и веселиться? К тому же, ты сам сказал, что не хочешь задерживаться в Саппоро. Так давай увидим мир. Гавайи, Тайвань, Сеул, Бангкок… Куда захочешь. Можем просто поездить по Японии — здесь тоже найдётся, что посмотреть.       — Вдобавок к услугам личного повара бонусом идёт ещё и талантливый турагент? — я рассмеялся немного смелее, уже ничуть не удивлённый его умением убеждать меня даже в самых глупых его идеях. Однажды я согласился на план с дораяки. Наверное, я с самого начала был безнадёжен. — Да я счастливчик.       Чифую разделил со мной свою новую улыбку.       — Турагент не только талантливый, но ещё и довольно симпатичный. Если хорошо попросить, может даже попробовать станцевать хулу, — заметил он с хитрой улыбкой.       — Ху… кто? Это что-то ругательное? — переспросил я, заставляя его хихикнуть.       — Нет, идиот, — ответил Чифую, пытаясь сдержать смех. Он показательно тыкнул пальцем в середину моего лба, и я почти возмутился, что по отношению к смертельно больному человеку это вообще-то как-то невежливо. — Хула — это танец, который танцуют на Гавайях. В фильмах часто показывают.              Мой рот вытянулся в молчаливом понимании, и я кивнул ему с поистине знающим видом.       — Так что, согласен на Гавайи? — его тон требовал моего подтверждения, и я был более, чем уверен, что пока я обдумывал ответ на этот вопрос, одна его рука уже бронировала места на ближайший самолёт, а другая — паковала чемоданы. — Это место довольно скучное. Уверен, там нам будет гораздо веселее.       — А к билету на Гавайи прилагается обязательная хула в твоём исполнении? — разучив новое слово, я, не теряя времени, решился тут же его опробовать. Я не обратил внимания, но мысли о теплой воде и таком же тёплом песке под ногами немного меня раззадорили. Конечно, внутренне я уже согласился на безумный план своего лучшего друга, но по своему обыкновению не мог упустить возможности немного его поддразнить. Для поддержания, так сказать, боевого духа. — Знаешь, чтобы я точно не заскучал.       — А я-то думал, куда подевалось твоё ужасное чувство юмора, — Чифую вздохнул и закатил глаза с выражением явного неудовольствия. Конечно, шутливого и сопровождаемого звуком его мягкого и нежного голоса.              — Оно всегда со мной, — уверенно подтвердил я. И, уже полноценно войдя во вкус, я со смехом добавил: — Я же надеюсь, в качестве музыкального сопровождения будет «Акуна матата»? Иначе оно того не стоит.       Неспешно поднявшийся с влажного песка и теперь старательно отряхивающий свою одежду, Чифую бросил на меня предупреждающий взгляд. Но вместо того, чтобы в очередной раз отчитать меня за весьма низкосортный юмор, он лишь покачал головой и протянул мне свою руку.       — Дурак ты, — ласково подметил он. Я схватился за его ладонь, небольшую, увесистую и тёплую, и тоже приподнялся с земли. И прежде чем я успел уточнить, рассчитывать ли мне всё-таки на «Акуну Матату», он наклонился и свободной рукой поднял с песка несколько плоских камушков. — Хочешь, научу тебя?       

***

      Почему-то я был твёрдо уверен, что рассказать матери о своём диагнозе будет довольно просто. Да, нас всё ещё связывали условные родственные узы, но моя связь с ней была не настолько крепкой, как с теми, кого я по-настоящему мог бы назвать близкими. Нам не о чем было говорить, нам не о чем было молчать, и если бы не наша похожая внешность, в толпе нас тоже сочли бы двумя незнакомцами. «Это моё последнее одолжение как сына», убеждал я себя. «Это просто для галочки, чтобы на смертном одре мне было не о чем сожалеть».       И всё же…       Я нервничал.       Завести с ней разговор уже было непросто. Сказать ей, что, возможно, это один из последних наших разговоров — ещё сложнее. Я не знал, как к ней подступиться, с какой стороны подойти, с чего начать. И я просто маячил возле неё, находя бесполезные дела и не менее глупые причины ошиваться где-то поблизости, иногда поглядывая на неё украдкой и всё пытаясь собраться с мыслями. Вместе с этим я не мог не думать о том, какой будет её реакция на это. Она почему-то представлялась мне безучастной, почти отстранённой от этих проблем, пожимающей плечами и только беспечно разводящей руками. В конце концов, ей никогда не было дела. Но по-настоящему мне хотелось совсем другого. И хотя я не решался признаваться в этом даже самому себе, каждый взрослый — это навечно запертый в теле ребёнок, которому порою не нужно ничего, кроме тепла материнских объятий. Чтобы гладили по головке, нежно перебирая волосы, чтобы хвалили, жалели и защищали, чтобы оставались рядом. И пусть я совершенно точно знал, что эти надежды пусты и никчёмны, избавиться от них у меня почему-то не получалось.       Когда стрелка часов перевалила за восемь, я понял, что оттягивать больше нельзя. Я не планировал оставаться в Саппоро ещё дольше, здешний холод и хмурые пейзажи всё больше меня угнетали.       Я нашёл её сидящей на той же скамье, на которой я сидел сегодня утром: закутанную в старую вязаную кофту, задумчиво всматривающуюся в ночную темноту.       Я неловко прочистил горло, привлекая её внимание. Она обернулась, отвечая мне небольшим кивком, после чего я обогнул скамейку и приземлился рядом с ней. Под моим весом лавочка недовольно заскрипела, сырые старые доски, с которых давно уже слезла краска, как будто немного прогнулись. Собственное тело вдруг показалось мне неудобным костюмом: кожа словно мне натирала, я не знал, как расположить конечности, как свернуться в этом пространстве так, чтобы не чувствовать себя настолько неловко. Она наблюдала за моими неуклюжими движениями, за тем, как я ёрзал на сидении, не понимая, куда мне деться, и просто молчала.       — Я хотел сказать… — с трудом я вырвал из себя небольшую фразу. Она тут же показалась мне какой-то идиотской, но я уже не мог вернуть её обратно. — Мы с Чифую завтра уезжаем. Спасибо… что разрешила остаться. Надеюсь, что мы не принесли тебе неудобств.       — Ты ведь не на Саппоро приехал посмотреть, — сказала она, ненадолго поворачивая голову, чтобы окинуть меня своим обычным снисходительным взглядом. — И явно не меня навестить. Тогда зачем?       От прямого вопроса я почему-то совершенно растерялся.       — Это как-то связано с твоим другом, да? — предположила она, всегда имевшая привычку цепляться за незначительные маловажные детали. — Ты вроде планировал приехать с невестой. Но вместо этого зачем-то притащил сюда Чифую.       — Это ты к чему? — я нахмурился, не совсем понимая, как связано присутствие Чифую с целью моего приезда в Саппоро. — Не знаю, что ты там себе надумала, но этого нет и в помине. Он мой друг, и мы хорошо понимаем друг друга. Это единственная причина, почему он здесь. А невеста… — я вздохнул, мысли о Хинате, которые до сих пор так старательно подавлял, отдались в сердце тягучей болью. Интересно, где же она теперь? Как поживает? — Невеста у меня была, но нам пришлось расстаться.              — И почему же? — поинтересовалась она.       — Об этом я и хотел поговорить, — тяжёлый ком встал поперёк горла. Я сглотнул его с трудом, уже не замечая, что от волнения начал заламывать пальцы на руках. Я опустил голову, разглядывая землю под ногами, мокрую от воды, с мелкими серыми камушками всевозможных причудливых форм. — Понимаешь… Недавно мне сказали, что я заболел… Чем-то серьёзным. — я безуспешно пытался подобрать слова, но каждое звучало глупее другого. В конце концов, я смирился с тем, что сообщить о таком без оплошностей было практически невозможно, и потому я заставил себя закончить начатое: — Тем, что не лечится.       — Сейчас уже всё лечится, Такемичи, — произнесла она тихим, но решительным голосом. После ухода отца она всегда была такой, холодной и скудной на заботу. Казалось, я и не заслуживал ничего большего: если болел, то наверняка придуривался, если набил шишку на лбу, то только потому, что был недостаточно внимателен, а если упал и разбил коленку, то сделал это исключительно ей назло. Из-за этого я начал чувствовать, что мои собственные переживания не имеют никакого значения. Они неважны, они вторичны, и я скорее всего просто преувеличиваю. Я сгорбился, явственно ощущая, что мне снова десять, и я вынужден оправдываться перед ней из-за того, что опять заболел.       Горло сдавило еще сильнее.       — Н-нет, мама, ты… Ты не поняла, — негромко возразил я, но голос предательски дрогнул. Я чувствовал пот на своих ладонях, липкий и неприятный. Не в силах совладать с собственными руками, я переплёл пальцы в крепкий замок и медленно поднял голову, чтобы взглянуть на неё. — Дело совсем не в этом… Просто я… У меня обнаружили рак.       Её лицо побледнело. Она замерла и безмолвно открыла рот, словно что-то внезапно отняло у неё голос, её глаза расширились в ужасе. Что-то обнаружилось в этой знакомой мне синеве. Что-то давно забытое нами обоими, что-то, чего я не видел в её глазах уже очень и очень давно. Видел лишь тогда, когда впервые поранил ногу, быстро сбегая по лестнице, и она старательно дула на саднившую ранку. Или когда пришёл к ней среди ночи, сбивчиво объясняя, что меня непременно сейчас стошнит.       Она как будто хотела мне что-то сказать, но все слова казались неправильными. Неподходящими. Наверное, поэтому она и продолжала молчать. Не выдержав её пристального взгляда, я немедленно опустил свой. А она и дальше смотрела на меня, почти не моргая, и я ощущал это каждой клеточкой тела, но больше не решался поднять головы, взглянуть на неё в ответ.       Я боялся того, что мог там увидеть.              — Мам… — тихо произнёс я, не зная, что ещё сказать. Внутри меня всё перевернулось от ожидания, что вот-вот произойдёт что-то такое, что разрежет тяжесть этого гнетущей тишины. Но даже холодный ветер, скользящий между нами, не мог этого сделать. Я выдохнул, с каждой секундой чувствуя себя ещё более жалким. — Скажи что-нибудь.       Пожалуйста.       Мне так сильно захотелось, чтобы она закричала, чтобы выругалась, отчитала меня, выразила хотя бы единственную эмоцию, потому что её молчание давило на меня гораздо сильнее злости или недовольства. И даже если бы она разозлилась на меня, это было бы значительно лучше, чем безразличие. Это значило бы, что ей не совсем всё равно.       — Рак? — переспросила она, будто не уверенная в том, что она правильно меня расслышала. Я отстранённо кивнул. — Но… к-как? Почему?       Я не нашёл, что ответить, потому что и сам не знал правильного ответа на её вопрос.       — Я не знал, как тебе сказать… Просто хотел, чтобы ты знала, — только и произнёс я, отчётливо понимая, что зачем-то всё ещё продолжаю оправдываться и вместе с тем вести неравный бой с собственными подступающими слезами. Я выдавил из себя совершенно абсурдное извинение, даже не понимая, за что и перед кем я обязан был извиняться. — Прости меня.       В этот момент я увидел, как её рука задрожала, когда она незаметно коснулась краёв своей старенькой кофты, кутаясь в неё посильнее и из-за этого выглядя ещё более маленькой, чем обычно. Я узнал этот взгляд — это была привычная мне маска, но сейчас за ней скрывалась тревога и страх, о которых я никогда не задумывался. О которых никогда не подозревал.       Быть может, ей действительно было не так уж и всё равно?       Я тотчас отбросил эти мысли.       — Это неправда, — бессмысленно мотая головой, тихо произнесла она, словно больше для себя, чем для меня. Она не знала, что делать, как вести себя со мной, что говорить. И, наверное, никто в этом мире не знал. Даже я сам. — Это было бы слишком жестоко… Из всех людей на земле…       Каждое из её слов пронзало меня, словно ножом, и я, сам того не замечая, всё больше и больше съеживался, надеясь спрятаться, провалиться сквозь землю прямо в этот момент. Я задавался теми же вопросами, что и она, и стоящая за ними неопределённость меня добивала. Я тысячу раз думал о том, чтобы похвастаться ей — смотри же, мама, я теперь настоящий герой, я спас так много жизней, ты можешь мной гордиться! — но оказалось, что и герой из меня тоже не вышел. А если и вышел, то никудышный какой-то, помятый, бракованный. И хвастаться оказалось совершенно нечем.       — Я знаю, — глухо отозвался я то ли в ответ на её слова, то ли в ответ на собственные мысли. — И мне жаль.       Мне казалось, что в этот момент мы оба понимали: между нами лежит огромная пропасть, и это затянувшееся молчание словно подтверждало, что всё, что я ожидал от неё, навсегда останется лишь ожиданием.       Первые слёзы показались на глазах, но я стёр их небрежным движением рукава. Я посильнее сжал зубы, пытаясь совладать с эмоциями, которые не планировал выпускать наружу. Перед ней я не мог позволить себе этой слабости. А потом я задумался: может, сейчас настал тот самый момент, когда я должен высказать ей всё, что таилось у меня на душе? Раскрыть душу нараспашку, вывалить все обиды, все недосказанности, чтобы вздохнуть с облегчением.       Однако с языка сорвалось совсем иное:       — Но знаешь, ты не переживай… Мне от тебя ничего не нужно, правда. Я умею… Умею справляться сам, ты же знаешь. И тебе совсем необязательно приезжать, когда всё случится, я не обижусь. Это далеко и очень дорого, да и незачем совсем. Только время зря потратишь. Ты, главное… — я поднял голову вверх, часто моргая. Звездное небо, угрожающе спокойное и безмятежное, показалось мне раздражающим. Слова полились из меня, бессмысленные и отчуждённые. — Ты береги себя, хорошо? Одевайся тепло. И не пей так много, у тебя же печень больная. А крыша… Ты за неё не волнуйся, я уже позвонил, договорился, завтра все починят. Должны хорошо сделать, на совесть, течь больше не будет. А то дожди, рассохнет же всё…       Я уже не ждал от неё никакой реакции, никакого ответа. Главное, что она знала, а всё, что будет дальше меня уже не касалось. Так я себе сказал. Не смея даже взглянуть на неё и чувствуя себя ещё более глупым в нарастающей тишине, я спешно поднялся со скамейки и молча направился к дому, по пути ускоряя шаг. Оказавшись внутри нашей маленькой комнаты, я тут же закрыл за собой дверь и прижался к ней спиной, тяжело дыша. Я уже смутно помнил, как миновал последние несколько метров до заветной двери практически бегом.       Чифую обернулся на звук и медленно приблизился, будто спрашивая разрешения.       — Как всё прошло? — осторожно спросил он.       Я успел только втянуть носом воздух и едва ли поднять глаза, когда услышал его негромкое «иди сюда» и в то же мгновение почувствовал на своей спине его тёплые руки. Совершенно не имевший в планах просить его утешения, я вдруг обнаружил себя уткнувшимся носом в его плечо, крепко сжимающим ткань его серой футболки в районе лопаток и больше не сдерживающим слёзы.       Этим вечером мы с мамой больше не говорили. Остаток дня я просидел в своей комнате, вместе с Чифую собирая чемоданы, пока он не отвлёк меня просмотром какого-то фильма.       Уже засыпая, я услышал, как скрипнула дверь, а следом за ней заскрипела и моя кровать. Пружины старенького матраса недовольно отозвались под тяжестью чужого веса. Я боялся не то что пошевелиться, даже вздохнуть. Ещё секунда — и я почувствовал тепло женской руки на своём лбу, несколько прядей были заботливо убраны подальше от глаз. Одеяло неуклюже натянули повыше, а по бокам подоткнули под бок. Сверху накинули тяжёлый колючий плед.       Мне стало намного теплее.       Я почувствовал, как глаза снова защипало от слёз. Я и сам не понимал, почему мне так сильно захотелось расплакаться. Слёзы лились из моих глаз под неясным углом, некрасиво стекая по носу и быстро намачивая подушку. Я старался плакать беззвучно, но тело всё равно дрожало. Я уцепился за край наволочки, сжимая её изо всех сил.       В эту ночь, истощённый, я уснул удивительно быстро. Но когда проснулся ближе к обеду рядом уже никого не оказалось.       Мы прощались как-то сумбурно. Ей было трудно на меня смотреть, я проспал, и теперь мы с Чифую опаздывали на рейс, а нетерпеливый таксист вот уже в третий раз грозился поднять стоимость за накопившееся время ожидания.       Я поклонился ей и подхватил чемодан, уже собираясь выйти за дверь, когда она остановила меня, мягко придержав за локоть.       — Такемичи, — позвала она, впервые за это время наградив меня своим взглядом. Я не узнал её, сегодня ещё более уставшую и печальную. От неё немного пахло алкоголем, и я инстинктивно поморщился, но ничего сказал, ожидая её объяснений.       Она замялась, вновь опуская глаза и нервно теребя пальцами края своей шали.              — Тебе здесь… совсем не нравится, да? — тихо уточнила она, уже наверняка догадываясь, каким будет мой ответ.       — Почему ты спрашиваешь? — я пожал плечами, пытаясь понять, зачем ей было нужно об этом знать.       — Здесь не Токио, конечно, но есть неплохие врачи… — она засуетилась, вытаскивая из кармана смятые купюры и вкладывая их в мою ладонь. — Я читала в каком-то журнале про химиотерапию. У меня остались сбережения, я откладывала на починку дома. Там немного, но может быть…       Я покачал головой, запоздало понимая, к чему она клонит. Я отложил деньги на ближайшую полку и повернулся, чтобы сказать:       — Я отказался от поддерживающей терапии.       — Понятно… — как-то глупо ответила она. Было заметно, с каким трудом она выдавливала из себя слова. — Так ты… действительно уезжаешь?       Я коротко кивнул.              Мне стало стыдно, но деваться уже было некуда.       — И больше… не приедешь?       Я кивнул, но уже неувереннее. Таксист просигналил снова, Чифую предложил доплатить за ожидание. Я понял, что время нашего прощания подходит к концу, и я должен идти, чтобы сложить вещи в багажник.       — Можно будет тебе позвонить? — собрав всю силу, что у неё была, попросила она. Верно, это был не вопрос, а просьба, мольба, которой я вряд ли бы осмелился отказать.       — А ты хочешь? — я вздохнул и взглянул на неё исподлобья.       На этот раз кивнула она.       И я кивнул следом, подтверждая.       — Тогда, можно.       С тех пор, как она уехала в Саппоро, я не менял свой номер, надеясь, что, может быть (просто может быть), она когда-нибудь мне позвонит. Но она никогда не звонила.       Я сказал, что мне нужно идти, и мама спешно поправила воротник моей куртки и застегнула молнию повыше. В каком-то тумане я вышел из дома и передал свой чемодан Чифую, чтобы он сложил его в багажник, а затем загрузил самого себя на заднее сидение такси.       Она вышла проводить нас без верхней одежды, завёрнутая только в старенькую шаль, и они перекинулись со стоявшим снаружи Чифую парочкой слов. Уставший и глубоко погружённый в свои мысли, я не разобрал, о чём именно они говорили. Вскоре Чифую тоже приземлился рядом, натягивая ремень безопасности, и ворчливый таксист тронулся с места.       Через пару секунд я уткнулся лбом в стекло, наблюдая за тем, как её маленькая фигура отражается в зеркале заднего вида. Я всё ждал, когда она зайдёт в дом, чтобы побыстрее согреться, но, сколько мы ехали до ближайшего поворота, столько я видел её, машущую рукой уезжающей вдаль машине.       Только в аэропорту я вспомнил, что так и не помахал в ответ.

***

      Преимущества японского паспорта и безвизовый режим в 191 стране мира позволили мне и Чифую перелететь океан, чтобы сойти с трапа самолёта уже на Гавайях. Воздух был спёртым и душным, и я молился как можно скорее добраться до бутылки с водой. В самолёте меня немного укачало, и я выпил двойную дозу таблеток, прежде чем провалился в обрывистый сон.              — Куда мы теперь? — полюбопытствовал я, когда мы с Чифую лениво прогуливались по пляжу после заселения в один из маленьких прибрежных домиков. Вечерний ветер был куда более приятным, чем дневной: он трепал мои волосы и свободно бродил под рубашкой с дурацким принтом, и я с благодарностью я подставлял ему своё лицо, наслаждаясь долгожданным теплом.       — Запоминай, Такемичи, — с видом большого знатока в сфере путешествий, Чифую, который, как я знал, никогда не выезжал за пределы Токио, принялся умничать. — Первое и самое главное правило любого туриста: всегда иди за местными. Там, где больше всего иностранцев, обычно не протолкнуться, а ещё там часто воруют вещи. Да и места заезженные.       — Там, куда ты нас сегодня отвёл, у меня трижды чуть не вытащили кошелёк, — ненавязчиво напомнил я ему, в ответ на что он только повёл плечами, отмечая, что даже у таких непревзойдённых гениев, как он, иногда случаются такие промашки. Я согласился, не имея аргументов, и продолжил потягивать свой коктейль, приобретённый в одном из ларьков недалеко от нашего домика.       — Коктейль «секс на пляже»? — Чифую в голос рассмеялся, когда услышал мой заказ, а затем склонился к моему уху и шепотом спросил: — Скажи мне честно, ты заказал его только потому, что это единственное крутое название, которое ты слышал в фильмах?       — Нет! — возразил я ему, принимаясь злостно высасывать напиток через трубочку. — Ладно, может быть… Но ты вообще-то заказал себе «Кровавую Мэри»!       Теперь мы следовали вдоль берега, встречая редких туристов. Пару метров назад я скинул обувь, которую Чифую так любезно нёс в другой руке вместе со своей парой кроссовок. Ещё не остывший, тёплый песок приятно ощущался под стопами. Иногда их обдавало приливом, но я не ощущал никакого холода. Всё-таки вода здесь была совершенно другой. Не такой, как в Саппоро, а яркой, блестящей от лунного света, расходящегося рябью по водной глади, такой тёплой-тёплой…       Всё было идеальным в этот момент: ленивые волны, тёплый ветер, широкая спина идущего впереди Чифую, который о чём-то рассказывал. Я бездумно глядел себе под ноги, слушая его голос и иногда оборачиваясь, чтобы посмотреть на оставленную нами дорожку следов. Но я ничего не находил позади себя.       Мне казалось, я ухожу. От проблем, от болезни, может быть, даже от самого себя. Ухожу далеко-далеко. Я ухожу, и волны навсегда уносят мои следы. Словно брошенный камушек, я оставляю на поверхности несколько мелких кругов и медленно погружаюсь под воду. Я ненароком задумался, будет ли моя смерть такой же безмятежной, как эта вода? Такой же тихой и спокойной? Будет ли рядом со мной Чифую?       Я так надеялся, что да.

***

             Женщина открыла коробку, не покрытую ни единым слоем пыли, и достала из неё стопку слегка пожелтевших листов. Это были кривоватые рисунки всевозможных машин, поездов, мотоциклов с всевозможными подписями: «Такемичи 4 года», «Такемичи 5 лет», «Такемичи 8 лет»… Она медленно пересматривала их, бережно откладывая каждый, пока не дошла до последнего — с приложенной фотографией, на самой старенькой бумаге красовался отпечаток маленькой детской ножки, сделанной самой обычной краской. Внизу виднелась небольшая подпись.

«Твой первый шажок, Такемичи. Июль. 1992 год».

Пальцы, сжимающие края листа, сжались немного крепче, когда она бережно прижала его к груди и согнулась, позволяя всхлипам перерасти в порывистый плач.