В ночь, когда la Casa Madrigal рухнула

      В ночь, когда la Casa Madrigal рухнула, в ущелье расколотой горы ступила нога того, кого в Энканто ожидали увидеть меньше всего. Мужчина, чей портрет уже пятьдесят лет висел в доме главы поселения, разглядывал разросшийся и немного поврежденный землетрясением город, размышляя над тем, как он здесь оказался, ведь ещё пару минут назад ему казалось, что он видит последние мгновения своей жизни. И подняла его из мертвых старая ведьма…       Нет, эту историю надо начать не так.       Старая Памезсо искала "энканто" с тех самых пор, как увидела в отражении свою первую морщину. Богаты Анды на чудеса! Не Непал, конечно, и не Алтай, но леса Патагонии, воды Амазонки и небо над Карибским морем дышали не менее ярким волшебством. Старой Памезсо не нужны были все силы Латинской Америки, ей нужно было одно маленькое чудо "вечная молодость". Условно вечная, конечно. Бессмертными могут быть только драконы Азии. И то, потому что эти змеи на ножках все время спят. Любые остальные заклинания на бессмертие были связаны с некромантией, и старая Памезсо изучила её вдоль и поперёк. Шутка ли, но по меркам бесконечности и смерти "вечная молодость" это как курага или чернослив – сочный, сладкий прекрасный абрикос, высушенный песком и ветрами времени.       Нет, старой Памезсо нужна была обратная сила, сила стихий, природы, жизни. И будь неладны эти Альма и Педро Мадригали, когда повели своих глупых неотёсанных беженцев через её “энканто”. Почти её. Не успела ведьма приготовить всё для своего ритуала, как Альма ударила рукой об землю и призвала всех духов этих мест. Силы у мамаши Мадригаль было немерено, а вот ума маловато, так что она сама не поняла всего размаха сотворённого. “Энканто”, чудесный магический оазис, будто пересох и снова родился, вот только всё в нём начало подчинятся воле не той ведьмы.       С мамаши Мадригаль старой Памезсо было взять нечего. От необразованной дурынды толку мало, а вот на почившего Педро ведьма направила все свои проклятия. Пошёл бы он другим путём, встретился бы спокойно со всевышним вместе со всей своей “делегацией неудачников”. Но нет, он же был исследователем, учёным мужем, знание “чего-то” там направило его в горы к её, старой Памезсо, “энканто”!       И вот теперь стоит этот Энканто, благоухает, и вместо того, чтобы дать старой Памезсо то, чего она так жаждет, дарует глупым детям и внукам неотёсанной мамаши Мадригаль игрушечные чудеса.       Был, конечно, один вариант, подключиться к источнику волшебства, но для этого надо было войти в семью. Вариантов старая Памезсо могла рассмотреть не так много: стать приёмной дочерью или невесткой. И тот и другой вариант предполагали обращение к некромантии. Ещё можно, конечно, постоянно пить дурманящие зелья, но от них рассудок мутнеет не хуже, чем от рома.       Полистав в который раз древнюю потрёпанную книжку в собачей шкуре, старая Памезсо поняла, что дьявол ей не благоволит никак. Надеть чужую шкуру можно только предварительно эту шкуру содрав и обсушив лавандовыми корешками. Кости же, согласно древнему труду, надо было пропустить через жернова и, смешав с кровью жертвы, вылить в ночь красной луны в реку. И в этой воде натянуть на себя чужую личину. Проблемы начинались на фразе “содрать шкуру”. Старая Памезсо не переносила вид крови. Таким образом вариант с чужой личиной отпал.       Дурманяшее зелье старую Памезсо привлекало мало. Ходить всё время будто опьяненной – удовольствие не самое приятное, зато окружающие представляли тебя именно тем, кем ты хотел казаться. А ведьма не хотела казаться девочкой, она хотела казаться молодой красивой женщиной. И, значит, путь в семью Мадригаль ей оставался один – стать невесткой дурынды Альмы.       Молодой и яркий мужчина Бруно Мадригаль старую Памезсо поначалу немного пугал. Песок и время были именно теми вещами, которых она хотела избежать. Хотя… Часто старухой она разговаривала и ещё с мальчиком, и с юношей, и уже с молодым мужчиной и понимала, что сила, которой тот владеет, для него самого была загадкой. Именно Бруно получил от волшебного оазиса, ту магию, к которой Памезсо так хотела припасть. Нельзя сказать, что мальчик был не симпатичным, просто в её возрасте все мужчины без седины выглядели детьми. А соблазнять детей ей совсем не хотелось. Что ж… Красота - это единственное, что имеет значение.       Наваренное и настоянное дурманящее зелье немного помогало разглядеть в Бруно мужчину. Он был милым, весёлым, обаятельным и безвредным. Охмурить его для Памезсо не составило бы труда, будь она самой собой. Но под влиянием сброженного сока голубой агавы, смешанного с высушенными грибами и особыми водорослями, в её поступках начинала пропадать логика. То она закатит ему истерику из-за неправильного цвета надетой им рубашки, то обидится на его предсказание, то… Ох, сколько всего она выслушивала про себя от расстроенного и обиженного младшего из тройняшек Мадригаль, снова возвращаясь к виду старухи. Самое неприятное заключалось в том, что перед Бруно ей было неимоверно стыдно. Не такая была старая Памезсо шесть семь десятков лет назад. Стать бы ей снова молодой, вот такой, какой её видят после зелья, ух, она бы закрутила! Она бы приголубила этого глупого Мадригаля.       “Зачем он мне, если я снова буду молодая,” – пронеслась мысль на задворках сознания.       “Хороший он,” – ответила ей совесть.       “Все они одинаковы,” – убедительно заявила Памезсо.       “Этот другой.”       “Кыш.”       “Другой,” – настояла совесть. – “И он тебе нравится. Совсем как “тот”.”       Старая Памезсо вздохнула, вытянула из кармана тряпичную куколку и затянула вокруг неё потуже нитку. “Тот” должен был мучиться даже после смерти. Ведьма делала всё возможное для этого. Нельзя бросать женщин ради женщин. В том числе ради мамы.       Одним дождливым январским вечером, когда даже Пепа Мадригаль не могла справится с зимним циклоном, старая Памезсо обнаружила Бруно на пороге своего дома.       – К дочери пришёл? – проворчала она, вспоминая, что дурманяшего зелья у нее не осталось, и обернуться она сейчас не сможет.       Мадригаль помотал кудрявой головой.       – А чего тогда?       – В-вы же ведьма, сеньора. В городе все говорят, что вы la bruja.       – Говорят.       – Так почему же про вас так говорят с уважением и благоговением, а про el brujo с ужасом и презрением.       – Кто это у нас тут колдун. Ты что ль?       Он кивнул.       – Первый раз слышу. А что мамаша твоя бестолковая ничего с этим не сделает? Где это видано, что б такие почётные титулы просто так раздавали?!       – Не знаю, – пробубнил Мадригаль и всхлипнул.       “Обижают ребёнка,” – прошипела ядовито совесть.       “Да-да, – ответила ей мысленно Памезсо. – “Ох, будь у меня зелье, его хоть сейчас обнимай, целуй, веди сначала в кровать, а завтра в церковь. Магия была бы у меня в кармане.”       “А потом?”       “А потом я эту дурынду вместе с её городком в порошок сотру.”       Мысль о том, что она хочет защитить младшего из тройняшек Мадригаль, старую Памезсо так удивила, что она погладила Бруно по голове, завела к себе в дом и напоила сонным отваром.       Цель у ведьмы вырисовывалась странная. Она хотела посмотреть в само нутро этого по сути мальчишки. Ей нужно-то было всего ничего: дыма, пальмового благовония и клубок ниток. Благовония открывают сознание, дым вырисовывает потаённое, нитки рвут или привязывают плохое и хорошее.       Старый очаг чадил сырыми дровами и мхом, поднимая к потолку клубы серого дыма, а тот, собираясь вокруг Мадригаля, чернел.       – Кто же тебя так проклял? – удивлялась Памезсо запуская нитку в облако. – Неужто дурында мамаша? – нитка ни за что не цеплялась, будто проклятие и не проклятие, а просто мысль. – Неужто сам себя?       Нитка чернела, впитывала дым и пыталась обтянуть что-то, но никак не могла ухватиться. Ведьма оставила это облако и приступила к исследованию другого, бурого.       – А, вот и твоя мамаша, – хмыкнула Памезсо и дернула за собравшуюся в клубок покрасневшую нитку. Та вытянулась, вырвала немного от заклинания, но оно быстро восстановилось. – Слаба я для неё. За ней мой “энканто”, а за мной?..       Скоро возле Бруно сгустились ещё два дымных облака.       – Сестрицы синицы, – взмахнула руками ведьма. – И туда же, в мамашу свою. Обе тоже тебе кровушку пьют. Все сильные. Весь дом. Мне бы мою молодость назад, я бы их поставила на место.       “Зачем тебе это?” – спохватилась совесть.       “Неправильно всё.”       Старая Памезсо разогнала дым вокруг Бруно и приняла решение оставить молодого мужчину в покое. Хватит с него трёх ведьм. Надо только найти идиотский повод расстаться.       После того раза младший из тройняшек Мадригаль часто к ней наведывался. Оправдывался, что чай вкусный, что спится хорошо, что кошмары не мучают. На одурманенную её версию он пожаловался только один раз, когда увидел танцующей с Хосе. Памезсо за своё поведение стало стыдно, а Бруно облегчённо вздохнул.       В день, когда к старой Памезсо пришла сама дурында Мадригаль с вопросом, ведьма начала плести своё самое чёрное заклинание.       – Сеньора… – начала Альма, пытаясь вспомнить фамилию.       – Памезсо. Можете звать меня просто Памезсо. Чего вам надо? За все сорок лет вы ни разу не были в этой части города.       – Мне, признаюсь, что-то словно мешало, – задумалась мамаша Мадригаль.       – А сегодня не мешает? – ведьма покосилась на сухую оплетённую паутиной ветку. Та вроде была целой.       – Я… пересилила.       Памезсо вздохнула – целый “энканто” куда сильнее её давно растраченных способностей.       – Памезсо, люди говорят, вы…       – La bruja?       – Да… Вы можете сказать, что с магией нашей семьи, нашего Энканто?       “С магией моего “энканто” всё прекрасно,” – прошипела про себя ведьма. – “Вон как отводящие заклинания обошла, даже не разорвав их.”       – Что вас может беспокоить? – вежливо поинтересовалась Памезсо.       – Mi nieta, Мирабель. Вы слышали, наверное, прошлой ночью она не получила дар.       Вдохнув полной грудью, ведьма прислушалась. В Энканто стало на одну ведьму больше. Она покосилась на мамашу Мадригаль.       “Дурында,” – закатила глаза Памезсо. – “Ничего не чувствует. Столько силы и никакого мастерства.”       – А что говорит ваш сын?       “У него-то чуткости побольше.”       – Мой сын разочаровал меня, – тихо объявила Альма. – Он принял решение уйти от своих обязанностей.       Поперхнувшись ведьма закашляла:       – Что вы имеете ввиду?       – Это семейная история. Вы можете что-то сказать про нашу магию? Про Энканто?       Памезсо снова прислушалась. Колдунов всегда было проще поймать, мужчины же. Чего от них ожидать. Но младший из тройняшек Мадригаль был другим, провидцем с черным проклятием под сердцем, и сейчас магия “энканто” его не защищала. Вкус обречённости пришёл вместе со звоном печали.       – Энканто в полном порядке, – пробормотала ведьма. – А вот Бруно…       – Мой сын, это моё дело, – отрезала мамаша Мадригаль и ушла.              Старая Памезсо была раздосадована. Город бурлил сплетнями и небылицами. Кто-то сетовал, а кто-то радовался исчезновению городского пророка. Семья…       “А что семья? Не у кого теперь кровушку пить,” – стукнула по столу ведьма.       “Признайся, старуха, ты влюбилась. Совсем как в “того”,” – хохотнула совесть.       “Тогда было по-другому. Этот нашёл силы бросить маму.”       “Тот тоже был хороший.”       “Был.”       “Его семейка тоже пила его кровь.”       “Пила…”       “Отпусти его. Он своё отстрадал. К тому же, нам понадобятся все силы на то, что ты задумала.”       Достав из кармана куколку, Памезсо погладила нежно её контуры. Нитку, что стягивала старое проклятие, она разрезала острыми швейными ножницами, огонь очага принял всё, что осталось. Глядя на пламя, старая Памезсо опять попыталась дотянуться до Бруно, но что-то изменилось. То чёрное проклятие, что окутывало его, пропало из виду.       Он ушёл. Ведьма не задумывалась, из Энканто ли, из жизни. Это не важно. Там, на улице радовались, что он исчез, кто-то даже ликовал. Памезсо знала, как она их проклянет. Их герой, икона, эталон станет предвестником горя.       Собрав все свои угасающие силы она снова обратилась к некромантии. Десять лет самое чёрное заклинание старой Памезсо ждало своего часа, вспышки магии, случая, судьбы, чего угодно. В ночь, когда la Casa Madrigal рухнула, Памезсо получила доступ к своему "энканто".       В ночь, когда la Casa Madrigal рухнула, в ущелье расколотой горы ступила нога того, кого в Энканто ожидали увидеть меньше всего. Старая ведьма Памезсо Муэрте подняла из мёртвых Педро Мадригаля.