В ночь, когда la Casa Madrigal рухнула

      Старая Памезсо думала, что знает о некромантии всё, и технически она была права. Но только технически. Колдовать на покойниках она не пробовала никогда, и оттого не знала, как выглядит чёрное заклинание, как ощущается, как потрескивает на кончиках пальцев. О том, что что-то пошло не так, она начала догадываться, когда в её дверь настойчиво и шумно постучали.        – Ты был таким милым мальчиком, Педро Мадригаль, – проворчала ведьма, изучая следы от ботинок на двери.       – А ты никогда не была милой старушкой, Памезсо Муэрто. – строго ответит Педро, зайдя в дом и определив себе место на ближайшем стуле.       Аккуратно закрыв дверь, ведьма проверила веточку с паутиной. Все одиннадцать Мадригалей попались в неё и блуждали по улицам Энканто в поисках её дома. Как хорошо, что магия покинула их.       – Ах, какое воспитание недополучили твои дети, – вскинула Памезсо руки в воздух и подошла к своему очагу. – Сколько новых колкостей не услышали мы от Пепы.       – Тебе-то откуда знать, каким я был мальчиком? – Педро с интересом посмотрел, как она засыпает в чайник какие-то травы. – Колдовство?       – Как же. Качала вот на это самой ножке милого пухлого мальчонку, – она похлопал по левому бедру и налила воду. – А это чай.       – Волшебный? – глаза старшего Мадригаля зажглись интересом, но он, помотав головой выбросил лишние мысли. – Что ты со мной сделала?!       Памезсо цокнула языком и поставила чайник на огонь:       – Ты должен быть благодарен, что я подняла тебя из мёртвых!       – Премного благодарен, но зачем?       – Что бы принести горе и печаль в La Casa Madrigal.       – Прекрасный план! Зачем делать меня La Casa Madrigal! Что я тебе сделал, Памезсо? Пятьдесят лет!       – Я не… – ведьма замерла на месте. – Неужто твоя дурында и здесь…       За окном что-то брякнуло и вывело её из ступора. Выудив из-под очага немного мха, она бросила его в огонь вместе с пальмовыми листьями, но дым, собравшийся вокруг Педро, совсем никак не хотел собираться и клубиться, переливаясь цветами заклинаний.       – Ни одного проклятия… Но я же прекрасно помню… – бормотала Памезсо себе под нос. – Вчера вот этими самыми руками… Всю силу Энканто… Вернуть во плоти… Где оно?       – Что-то не так? – старший Мадригаль попробовал развеять руками дым.       – Помолчи, – приказала ведьма и плеснула в угли немного застоялой воды. Старая муть поднимала прежние заклинания. Золотистый пар притянулся к дыму и немного покраснел.       Хмыкнув, ведьма плюнула в сторону:       – Какая она у тебя дурында!       Из клубов выбилась, наконец, дымная бабочка и, покружившись над головой Педро, села ему на голову.       – Кто? – немного растерянно спросил он.       Небольшие облачка начали собираться вокруг него и превращаться в новых и новых бабочек, стремившихся облепить его с ног до головы.       – Жёнушка твоя, – Памезсо сняла железным совком с очага недогоревший мох. – Ты никогда не умирал, – и широким движением швырнула его в окно.       На улице кто-то взвыл от боли и заполошно начал бормотать отводящие неудачу заговоры.       – Бруно? – хором вскрикнули ведьма и старший Мадригаль и бросились к двери.       На улице пророк, перескакивая с ноги на ногу, пытался стряхнуть с руаны тлеющий мох.       – Ай, hijo, – покачал головой Педро.       – Бруно вернулся? – не поверила своим глазам Памезсо.       – Он никуда и не уходил. Жил у меня в вентиляции, – пояснил старший Мадригаль.       – Вентиляции? – почесала нос ведьма.       – Да, ты знаешь, выводить всю сырость из комнаты Пепы – нужна хорошая вытяжка. Я к её половому созреванию предполагал, что сгнию живьём. Плесень и грибок появлялись быстрее, чем я их выводил.       – Вытяжка? – уточнила Памезсо.       – Плесень и грибок? – замер на месте младший из тройняшек Мадригаль.       – Все несовершенны! Представьте, что вы осознаёте себя домом на двадцать седьмом году жизни. И вы не инженеры по образованию. Я себя собрал в силу своего представления наспех.       – Собрал… – ведьма словно просмаковала слово.       – Ну, было такое зудящее чувство, которое меня разрывало и собирало заново, набор слов: безопасность, защита, сухо, очаг, тепло, вода. В какой-то момент этот набор слов оформился в одну идею…       – … дом. Дурында. Я же говорю, – Памезсо повернулась к Бруно и смахнула с его волос остатки мха, слава богу, не горящего. На щеке и лбу пророка краснели два небольших ожога. – А ты сын этой дурынды, – она вздохнула, взяв его за руку, и повела в дом.       Усадив младшего из тройняшек Мадригаль рядом с очагом, Памезсо принялась хлопотать вокруг его ожогов. Приговаривая успокаивающие фразы, она сбрызнула какие-то листья ромом и приложила их к ранам. Зашипевший Бруно, смиренно приложил руки, удерживая компрессы на месте. Взгляд его уткнулся в собственную одежду.       – Руану жалко, – расстроился он.       На секунду Педро снова померещилась дымная бабочка, и он уверенно ответил:       – Мирабель заштопает. Будет очень красиво. Ты же знаешь, какая она молодец. А я смотрю, вам это не в первой?       – Что именно? – без особого любопытства спросила Памезсо, убирая странные листья от ран и освобождая здоровую чистую кожу.       Заметив ожог на руке сына, старший Мадригаль поймал на указательный палец ещё один золотистый мираж, а тот в свою очередь, вспорхнув, уселся на мгновенно затянувшуюся рану. И если магию и возню Памезсо Бруно воспринимал смиренно и с привычкой, то от странных действий отца неуверенно отстранился.       – Развелось магов. Куда ни плюнь, в чародея попадешь, – проворчала ведьма, разливая чай по чашкам. Первую получил Бруно вместе с баночкой мангового варенья, вторая опустилась на стол рядом с Педро, а третью долго никто не брал.       – Памезсо. ты не первый раз лечишь моего сына?       – Ну, ты же знаешь, как к нему относятся в городе.       Уловив сомнение старшего Мадригаля, ведьма цокнула языком.       – Ну да, ты же не выходил из дома последние пятьдесят лет.       – Не надо, – вздохнул Бруно.       Памезсо кивнула и потянулась к своему чаю. Приятная тишина опустилась на маленький ведьмин дом. В очаге трещал самый обычный не магический огонь, из носика чайника шёл пар без капли заклинаний, в подполе шуршала мышь. Памезсо достала откуда-то вощёный мешочек и ссыпала в него немного сахара. Педро пытался понять, что ему теперь делать.       Мысли старшего Мадригаля привычно хаотично разбредались в разные стороны. Оно-то, конечно, понятно, столько лет одновременно и огонь поддерживать, и следить чтобы дети не упали, и воду подкачивать, и крыс по щелям гонять, Бруно еду иногда подкидывать, Мирабель нитки собирать, воду от комнаты Пепы отводить, Камилло разбросанную по полу одежду собирать. Вот и человеком Педро одновременно пытался думать обо всем: надо бы Бруно помочь, от излишнего внимания прикрыть; хорошо бы Джульетте новой посуды достать, уработается на старой испорченной; Пепе бы драгоценности её из-под завалов спасти, переживает за них, серёжки прабабкины там; Исабеллу надо к портнихе сводить; Долорес надо туфли перебить, набойки совсем истёрлись; дети его как постарели…       На этой мысли Педро передёрнуло. Почти полвека он их не видел и не слышал, но ощущал, оберегал, играл. (Луизе нужно построить спортивную площадку за домом.) Для него они все пятьдесят лет просто были где-то в нём. (Камилло расстроится без своих футбольных мячей. Нужно раздобыть хоть один.) Вчера он не узнал Альму, пока она одним лёгким действием не остановила всю семью.       Суетливо обернувшись на оклик ведьмы, Бруно стукнулся об очаг и уронил чашку. Его длинные немного узловатые пальцы под аккомпанемент извинений собрались в кулаки и оставили хаотичное удары по стульям, столу и голове пророка.       Старший Мадригаль посмотрел на свои руки. (Антонио нужно подобрать животных с фермы.) Здоровая кожа, крепкая хватка, у него кисти молодого мужчины. (Эму похожи на динозавров.) Его дети давно сами родители. Его дети старше чем он. Его дети умрут раньше, чем он.       Памезсо протянула Бруно мешочек полный сахара, и он, благодарно улыбаясь, нежно прочитал:       – Порой мне кажется, что небо – это самый чёрный чай…       Педро сглотнул и продолжил:       – И звёздный сахар беспокойною рукою кто-то сыпет…       – Я… Я не знал, что это чьё-то стихотворение, – смутился младший из тройняшек Мадригаль и уронил мешочек.       – Мне кажется, это придумал мой tio, – попробовал пробудить вспоминание Педро.       – Тебе не кажется, – ведьма улыбнулась. – Он обожал придумывать для вас стишки про еду.       – И в них всегда были звезды. Мы посыпали звёздами кашу, удобряли ими кукурузу.       – Lanzador de estrellas, – фыркнула Памезсо.       – А как же el mago de las estrellas? – вспомнил Педро, и ещё одна дымная бабочка появилась у него перед глазами.       Порхая в воздухе, он кружилась вокруг очага, склоняясь то в сторону ведьмы, то в сторону пророка. Зависнув ненадолго перед Бруно, она почти коснулась лапками его носа, отчего младший из тройняшек Мадригаль громко чихнул. Покружившись, еще немного, бабочка опустилась на уголёк, и тот, объятый пламенем, превратился в тряпичную куколку.       Выудив её голыми пальцами, пророк нежно сдул пепел и грустно поднял из глубин памяти старое стихотворение:       Не верю, что любовь твоя, растая,       исчезла – так бессильна и хрупка…       Ты вздрогнешь, книгу памяти листая,       когда прошелестят, с листов слетая,       стихи мои, как лепестки цветка.              Меня ты не забудешь. Светлой сказкой       вновь дни любви перед тобой пройдут       и растревожат душу прежней лаской,       не дав покрыться ей той тиной вязкой,       где лотосы забвения цветут.              Меня ты станешь видеть ежечасно       в неверных сумерках и на заре,       за вышиваньем сидя в день ненастный       на галерее, глядя, как бесстрастно       сплетает дождик нити на дворе.              И заточит тебя в воспоминанья       печаль неизлечимая моя…       Пределом твоего существованья,       немым укором твоего сознанья,       надгробьем вечным в сердце – стану я.       – Заклинания на стихотворения самые сложные, – вспомнила Памезсо.       – Это подарок, – отчего-то решил Бруно. – Его нельзя сжигать.       – Это было проклятие, – пояснила ведьма. – Я его развеяла десять лет назад       – Было, – задумался пророк. – Двухстороннее. Как свадебная клятва, произнесённая обоими супругами.       – Памезсо, – подал голос старший Мадригаль, рассматривая очередной золотистый мираж. – Что Альма сделала не так?       Недовольно выдавив скрип, ведьма поинтересовалась:       – На каком этапе своей жизни?       – Ты сказала что-то про дом.       – А. Твоя жена попросила отчаянно о помощи, и «энканто» ответил ей. Но «энканто», это сила. У него нет представления о человеческих страстях. Чудо выполняет то, о чем его просят. «Энканто» услышал мольбу женщины, спасти её мужа, и сделал это, но он не знал концепцию слова «спасти». Чудо слушает внимательно тех, кто к нему обращается. Женщина горевала о том, что ей обещал муж, и погрязшая в своей утрате, она не подумала, что разговаривает с силой, свалившейся ей в руки. Услышав образы, «энканто» спас мужа женщины именно так, как она их выражала, обратив в живой дом.       – Как же я снова стал человеком?       – В отличие от твоей дурынды, я умею правильно формулировать просьбы. В ночь, когда la Casa Madrigal рухнула, «энканто» покинул ту, чьи просьбы выполнял всё это время, потому что другая ведьма, более сильная, но тоже бестолкова, попросила о помощи. А чудеса падки на женские голоса. И вот тут моя вина… Я воспользовалась высвободившейся энергией и попросила вернуть Педро Мадригаля во плоти. Каким помнила, таким и представила. Ну, и… Вот ты тут. Да ещё и сочишься магией, потому что «энканто» не знает, какую из твоих баб слушать.       Слегка подрагивающими пальцами Бруно потянулся к торчащей из куколки нитке и распустил несколько стежков. «Не надо,» – хотела крикнуть Памезсо, но взгляд младшего из тройняшек Мадригаль её остановил. С каждой высвобожденной ниткой что-то уходило из души ведьмы. Обиды, злость, грусть растворялись. Педро показалось, что ведьма даже как-то помолодела.       – Так лучше… – решил пророк. – Это не совсем моё, но мне как-то кажется, что и моё.       Старший Мадригаль поглядывал то на ведьму, то на своего сына и представлял, как дымные бабочки мечутся от одного к другому, будто пытаясь усесться на что-то невидимое. Памезсо сияла, молодея от света воображаемых крыльев, а Бруно будто обретал какой-то внутренний покой.       – Памезсо, мне надо чтобы ты сейчас пошла со мной, – твёрдо решил старший Мадригаль.       – Куда? – возраст вновь вернулся к ведьме, а плечи пророка поникли.       – Ты объяснишь всё Альме, – Педро уверенно скрестил руки на груди.       – Зачем мне это надо?       – Скажешь ей, какая она дурында. Или что ты хочешь? Я отдам тебе столько магии, сколько тебе нужно.       – Столько магии, сколько мне нужно. Не велика ли цена? Или тебе нужна ещё одна услуга.       – Я не хочу быть молодым. Я не хочу сочиться магией.                                   В ночь, когда la Casa Madrigal рухнула, вместе с ней над Энканто развеялось так много проклятий, что магия, повисшая в воздухе, не знала, куда её деваться, и чьи просьбы выполнять. Маленький волшебный оазис «энканто» метался и кружился от одной вершины горы к другой мечтая осесть где-то, но никак не мог найти правильные мольбы.       В день, когда la Casa Madrigal вновь возвысилась на своём месте, лёгкий, но в тоже время сильный голос громко и чётко попросил о доме, счастье, защите, радости и всей семье целиком, и «энканто» ударив о землю, снова стал маленьким волшебным оазисом. Он вложил в руки Джульетте способность исцелять, в душу Пепы – власть над погодой, в разум Бруно – взгляд в грядущее, в глаза Исабеллы – видение прекрасного, в уши Долорес – чуткость к происходящему, в мускулы Луизы – силу и выносливость, в улыбку Камилло – озорство и радость, в сердце Антонио – голоса животных, в Педро, Августина и Феликса – la Casa Madrigal.              А ещё, на дальнем краю города одна старая ведьма получила то, чего так давно хотела. И это была не молодость. Хотя её она получила тоже, но не вечную. Старая Памезсо снова каждый день слышала: «mi pequeña bruja más Hermosa.»