Красный шторм

      — Франсис? Франсис, просыпайся, демоны тебя задери!       Голова была тяжелой, будто ее залили свинцом, — не от похмелья, хотя он пил, пока хватало монет. В горле было сухо и пакостно, свет был слишком ярким, очертания предметов так и норовили уплыть. Он валялся в казарме Казематов пятый день — пятый день без единой крохи лириумной пыли. Не то чтобы раньше ее было намного больше.       — Пёсий ты сын, — Франсис выдавил слова через пересохшее горло и тут же закашлялся. Нутро скрутило — если бы он съел вчера хоть кусок хлеба, он бы уже блевал прямо на старого товарища по Ордену.       Самсон беззлобно ухмылялся ему в лицо. Живой и почему-то с непривычной веселой злостью. Годы сидел Создатель знает на какой хартийской дряни вместо чистого церковного лириума, а ведь не подох. Выдержал. И Франсис выдержит, только… как же сложно было вспоминать об этом.       Франсис приподнялся — с трудом; его трясло, словно в лихорадке — и тяжело вдохнул.       И почуял.       — Ты на лириуме, — шепнул Франсис. Глаза Самсона блестели, яркие, живые, болезненные морщины разгладились, словно его не мучила ломка, словно он… но лириума не было во всем Киркволле, даже Хартия уже не возила сюда синюю пыль, какой контрабандист и за какие горы золота согласился бы…       — Пей, — сказал Самсон и всунул ему в ладонь неполную флягу. Франсис сжал ее непослушными, подрагивающими пальцами. Хлебнул — не думая, и еще, и еще, даже когда лириум непривычно остро обжег глотку, даже когда он понял, что пьет не чистый, он пил и пил, пока фляга не опустела, до последней капли.       Жидкий огонь тек по венам, и Франсис горел изнутри, но…       Он не чувствовал боли. Только силу.       Франсис глубоко вздохнул.       Такой силы не было у чистого лириума.       Мысли стали прозрачными, будто орлейский хрусталь, быстрыми, острыми. Комната, плавающая в дурмане, остановилась и сложилась, как мозаика, из множества крошечных частей, и он видел и помнил их все — одновременно.       Самсон был под этим, мешаным лириумом, это можно было прочесть в его глазах, в его движениях — точных, спокойных. И он тоже горел изнутри, мешаный лириум пел в его крови, опьянял одним запахом — сумасшедшей, невиданной силы.       Франсис сел на койке и пригладил растрепанные волосы. Он был рыцарем Ордена, в конце концов.       — Что это? Откуда ты это достал?       — Кровь Создателя нашего, — сказал Самсон, — ибо ему выпустили потроха на портовом рынке. У нас есть поставщик. Поднимайся, пропойца, надо помочь интенданту.       Раньше на такие шутки Самсона не тянуло.       Франсис посмотрел на пустую флягу в своей руке. Если бы он верил в чудеса, он бы решил, что это оно и есть — чудо Создателя, снизошедшее на его верных защитников — но Создатель давно уже не заглядывал в Тедас, а про Киркволл ему и вовсе, наверное, забыли рассказать.       — Что это за дерьмо, Ралей? Уверен, что мы пьем не отраву?       — Не уверен, — Самсон передернул плечами, — но это лучшее, что у нас есть. Или красный, или мы подохнем без капли лириума.       — Кто поставщик?       — Хартия.       Франсис глубоко вдохнул и выдохнул снова.       Это звучало как брехня, но в его груди горела сотня свечей, от них было горячо и светло, и их пламя превращалось в силу по его воле. Это был лириум, несомненно; возможно, другой сорт, но…       — Ты сказал, красный? — тихо переспросил Франсис.       Самсон сощурился, но не стал ни спорить, ни сбегать прочь. Сел на койку напротив — храмовник, с которым Франсис делил келью, теперь выходил на дежурства за двоих. Обычное дело в Ордене в последние месяцы.       — Ага. Я стоял около статуи битых полчаса, внюхивался, как собака. Там есть что-то еще. Сходи, сравни сам. Этот — другой, не такой… бешеный.       — Я и близко туда не подойду. Кто связной от Хартии?       — Ларий, — сказал Самсон, — только он не хартиец, а Серый Страж. Ну, вроде того. Хартийцы на него работают.       История была полное дерьмо. Может, с похмелья Франсис бы и не заметил ничего странного, но мешаный — красный — лириум вытряхнул из него последние следы дряни из «Висельника», которой он пытался заглушить ломку.       Самсон не был дураком. Он и сам отлично все это понимал.       — Он хочет, чтобы мы выступили против Церкви, — добавил он. — И согласен помочь нам с поставками красного лириума.       Они зашли уже очень далеко за черту, где еще можно было остановиться. Их затащили за эту черту на церковных поводках, вышвырнули прочь и забыли, и теперь Самсон говорил: мы можем закончить всё это раз и навсегда.       В нем была злость, которой Франсис не видел уже очень давно. Он думал, нищета и ломка вытравили из него эту злость, ломаются даже мечи из доброй стали, что говорить о людях; что говорить о гордости и о долге — от них ничего не осталось. Но теперь Самсон стоял перед ними, злой и сильный, как много лет назад, он сжигал себя на сумасшедшем красном лириуме и собирался сделать из них армию.       Армию.       Чтобы закончить всё это раз и навсегда, говорил он; чтобы никого больше не травили синей дрянью, как их. Не превращали в покорных сторожевых псов, чтобы вышвырнуть за порог, как только хозяину надоест их кормить. Казематы были тюрьмой не только для магов, говорил Самсон, но об этом было так легко забыть, пока у них был лириум, пока им твердили, что всё, что они делают — правильно.       Он привел Маддокса обратно. Тот вырос и уже едва напоминал юного парнишку-ученика, которым был когда-то. Самсон присутствовал на его усмирении; Мередит на этом настояла, и Франсис даже не хотел знать, как сильно тот ненавидел статую во дворе Казематов. Маддокс, по крайней мере, ненавидеть уже не мог. Маддокс был тем, что называлось «правильно» во времена Станнард; и многие из Ордена в самом деле уговорили себя в это поверить.       Франсис не стал оправдываться, Самсон не стал обвинять. Какой теперь был в этом смысл; они делили вину на всех, и злость — на всех, и когда Франсис учуял в изуродованном скверной Страже запрещенную магию, он не сказал ни слова. Они больше не были тюремщиками — все тюрьмы опустели. Они больше не были защитниками Создателя — Создатель оставил их очень давно. Старые стяги Ордена хлопали на ветру — меч милосердия, окрыленный пламенем; Ларий называл его по-тевинтерски «Юдекс», справедливость. Он собирался вскрыть Церкви горло их собственным мечом милосердия. Сумасшедший безумец, подумал Франсис, а потом Ларий начал говорить — и Франсис позабыл обо всём.       Перед ним стояла непривычно высокая фигура, исковерканная магией, скверной и лириумом, но у нее был человеческий голос и человеческая память, и даже имя было человеческим. Франсис знал его.       Под ногами у меня были следы Создателя, сказал Корифей, криво улыбнувшись изуродованным шрамами ртом, и царила вокруг безмерная Тишина.       Франсис ощущал себя… одураченным.       Они все, наверное, так себя ощущали.

***

      Четвертый год пошел со взрыва Церкви, четвертый год, как все окончательно рухнуло в бездну, их бросила умирать Церковь, их рыцарь-командор сбежал прочь, они выскребли подчистую все старые запасы лириума — и они все еще были живы. Наверное, это удивляло Самсона больше всего, когда он задумывался над этим всерьез.       Он едва заставил Маддокса уйти спать — для усмиренных ничего не значила усталость, если задание было достаточно важным, а Маддокс помогал интенданту рассчитать подходящие дозы. Красный был совсем не таким, как обычный лириум, Айдан едва пришел в себя после того, как выпил свою обычную фляжку — через три дня, когда орденский лекарь уже почти потерял надежду. Эта дрянь давала силу, которую Самсон никогда прежде не видел в обычных людях, но и убивала так же легко. Не зная нужных доз, можно было угробить весь Орден.       Самсон заново пролистал маддоксовы записи. В последней из них Франсис жаловался на странную резь, но Франсис пил не просыхая во время ломки, только сейчас оторвался от бутылки — после красного даже гномья выпивка из «Висельника» была как вода. Он был одним из старших рыцарей, Самсон велел интенданту отпускать старшим храмовникам красный лириум по необходимости: зависимость у всех проявлялась по-разному, для нее не существовало единой мерки. Когда-то Самсон разводил сырой синий песок с примесями демоны знают какого дерьма — что привозили контрабандисты, то и разводил — и остался жив и в своем уме. Не всем везло так же.       За окном уже была глубокая ночь. Самсон ругнулся: он потерял счет дням, под красным сон превращался скорее в привычку.       Лириум пел в крови, гудел, как едва колеблющаяся струна: глубже, ярче, сильнее. Когда Самсон попытался сотворить Кару на красном в первый раз, струна превратилась в кнут, хлестнула по нему ослепляющим пламенем — он едва удержал контроль. Если бы бил в полную силу, не удержал бы.       Корифей говорил: тебе придется научиться и научить своих людей. Ничто не дается даром.       Как будто они этого до сих пор не поняли.       Самсон закрыл глаза; темнота под веками отдавала красным. Боли не было — такой, которую он ждал. Даже неестественный жар в венах, пульсирующий в такт ударам сердца, постепенно становился привычным. Ему уже было за сорок; под красным он мог сражаться, словно не замечая последних пары десятков лет, но главное было даже не в этом, а…       Впервые за долгое, долгое время он чувствовал себя живым.       В красном жила ярость — ядовитая, бешеная, выевшая Станнард, как устрицу из раковины — только оболочка и осталась. Но Станнард была чокнутой сукой задолго до того, как впервые села на красный, так что винить во всём лириум было глупо — как винить магию в том, что существуют малефикары. Может быть, это в Самсоне жила эта оглушающая слепящая злость, лириум лишь позволил ей проснуться. Он в самом деле хотел увидеть, как сходятся алые лучи над высокой башней, чтобы превратить ее в пыль — чтобы никто, никогда, не посмел повторить то, что сделала с Тедасом Церковь. Что сделала Церковь с ними.       Где сейчас безымянный отступник, развеявший ее по воздуху в Киркволле? Жаль, не дошел до Великого Собора.       Самсон моргнул. Он стоял в пустом дворе Казематов, перед коленопреклоненным трупом из красного лириума; по рукам и груди Мередит изредка еще пробегали тонкие змейки алого света. Может быть, ему мерещилось.       Ларий — Корифей; он вновь выглядел иначе, но Самсон узнал бы его в любом облике, почуял бы, как почуял в «Висельнике» даже без лириума — разглядывал осколок стали в своих руках.       — Я нашел это в хранилище Казематов, — произнес он, обернувшись. — Этот меч был источником силы Мередит Станнард. Сталь лопнула, когда она зачерпнула из него слишком много.       — Ага, — осторожно сказал Самсон. Его больше занимало кое-что другое. — Как мы здесь оказались?       — Мы в твоем сне. Клинок хранит отпечаток мощи, что прошла сквозь него; красный лириум изменил его, как меняет всё, чего касается. Его можно перековать. Превратить в оружие, способное направить силу лириума, как направляет посох силу мага.       — Ага, — снова сказал Самсон. — А что ты делаешь в моем сне?       Это всё здорово напоминало запрещенную магию, и ему это не нравилось. Он все еще был храмовником, в конце концов.       Корифей посмотрел на него.       — Я Корифей Хора Тишины, верховный жрец Думата.       …       — Это значит, что я сновидец, — уточнил Корифей Хора Тишины, верховный жрец Думата.       Ах. Разумеется, это всё объясняло. Один парень из Круга, которого он нечаянно отправил к работорговцам, вроде тоже оказался сновидцем, некстати вспомнил Самсон; хорошо бы тот позабыл о своем благодетеле до того, как научится вот так ходить по снам.       — Я могу спросить Маддокса, сумеет ли он перековать этот меч, — предложил Самсон. Корифей сощурился.       — Я не сумел отыскать его сны. Он из гномов?       — Нет, он… — Самсон запнулся на мгновение. Как он мог объяснить усмирение, объяснить Маддокса — через бездну длиной в тысячу с лишним лет?.. — В Кругах существует практика усмирять магов, которые могут поддаться влиянию демонов. Усмиренные полностью отрезаны от Тени.       Корифей смотрел на него несколько мгновений.       — Я не понимаю, — сказал он, легко и спокойно, словно из них двоих не он был всемогущим древним магистром. — Нет, не трать время на объяснения. Гораздо проще мне будет отыскать ответ в твоих снах. Но сейчас я пришел не для этого; я пришел сказать тебе о связном Хартии, гноме по имени Бренвик. Он мелочен и скуп, но не упустит своей выгоды. Когда я покину Эмерий — Киркволл — ты будешь договариваться с ним о дальнейших поставках лириума.       Самсон моргнул.       — Ты покидаешь Киркволл? Разве тебе не нужна была армия храмовников?       — Армия, а не полсотни людей. Ты соберешь ее, и ты ее поведешь.       — Что? — переспросил Самсон. — Я даже не рыцарь-командор Круга. Половина людей в Киркволле отлично помнит, как я выпрашивал у них медяки ради горстки лириумной пыли, или помогал отступникам, или…       — Хочешь, чтобы они жили? — спросил Корифей, и Самсон запнулся.       Глаза у древнего магистра все еще были человеческими, но взгляд резал, точно лекарский нож, снимая слой за слоем. Самсон не отвел взгляда, потому что он видел достаточно дерьма, чтобы не бояться слов, и он напомнил себе об этом, но ему захотелось — ему в самом деле захотелось отвернуться.       — Ты не сможешь долго скрывать красный лириум и его последствия, — продолжил Корифей. — Тебе придется найти убежище для своих людей, убежище получше продажного города на крови. Форт, достаточно большой, чтобы вместить несколько сотен храмовников, достаточно надежный, чтобы дать нам время.       Казематы за его спиной плавились, будто свеча из воска. Выросли новые башни и новые стены — один высокий каменный ряд за другим, размытые в облачной дымке. Самсон не знал очертаний крепости перед ним — и знал одновременно, потому что сон срисовывал ее из его собственных мыслей. Такой он представлял ее, такой она представлялась им сейчас.       Самсон кивнул:       — Теринфаль.       Он никогда не видел его своими глазами — храмовничья крепость стояла в глубине Ферелдена, почти на самой границе с долийскими лесами, куда не слишком охотно забредали люди. Знал о нем только по рассказам. В Теринфале не было Круга; это была крепость Ордена, куда не было дороги никому больше.       — Я ходил по вашим снам и видел только отчаяние, — сказал Корифей, — не хуже меня ты знаешь, как легко превратить его в надежду. Ты пошел за мной не потому, что у меня есть титул, и они пойдут за тобой точно так же. Я дал тебе силу — но никто другой не сможет овладеть ею за тебя.       Слепящий луч скользнул по глазам — из чистого небесного золота, невесть как вырвавшийся из дымного неба Тени, словно из того самого Града Создателя. Самсон зажмурился.       И проснулся.       За окнами Казематов брезжил рассвет, а ему все еще чудился жар прошитой лириумом рукояти меча в его ладони.