Красный шторм

      — Что там было на самом деле?       Корифей посмотрел на него — человеческими глазами. Во снах он был похож на человека — не на вурдалака в одеждах Серых Стражей, не на тварь из подземных глубин; может, таким он помнил себя, магистра Империи людей. Как его звали? Сетий, кажется, так он назвал себя?       Самсону было наплевать, под каким именем Корифей вошел в историю. Были вопросы поважнее.       Город, черный, как и всегда, виднелся вдали — высоко в небе, за стенами Казематов, за любыми пределами. Обычные сны были совсем другими, но магия сновидца позволяла помнить, где они по-настоящему находятся.       — Про вас придумали Песнь Света, — сказал Самсон, пропустив сквозь пальцы зеленоватый туман. Хорошо, что он не маг, не то беспокоился бы об одержимости, вот так проснувшись наяву в собственном сне. — Ну, не целиком, но пару куплетов точно. О преступлении магистров против воли Создателя.       — Создателя нет, — ответил Корифей, — его выдумали, чтобы пугать непокорных слуг великими карами.       Мостовая сыпалась у Самсона под ногами — песочным крошевом в зеленое небо, в безграничную бездну пустоты. Он отступил назад, но сзади стоял Корифей, по-прежнему спокойный и собранный, и пришлось остановиться; он был рыцарем Ордена, в конце концов, и в Песни Света что-то было и про них.       Золото соткалось перед ним в мосты и башни, растущие друг из друга; они двигались непрестанно — малое становилось большим и вновь разбивалось на меньшие части, каждая из которых превращалась всё в новые и новые, меняя формы и рождая бесконечное множество. Самсон оглянулся: Город рос всюду вокруг, башни уходили вниз и вверх, и во все стороны, словно для него не существовало земли, неба и сторон света.       Свет лился отовсюду. Даже зеленоватый туман, дававший оттенок всему вокруг, не мог исказить его — золотое сияние оставалось безупречным. Так, наверное, касалось бы земли дыхание бога.       Рядом с ними стояли шесть человеческих фигур, облаченных в иной свет — их магические заслоны едва позволяли увидеть очертания силуэтов, и Самсон не мог различить лиц, но он знал, кто они. Он мог вспомнить даже их титулы, если бы постарался; имен Песнь Света не сохранила.       — Что с ними стало? — спросил Самсон.       Корифей покачал головой. Золотой свет лился на Город, возрожденный его памятью — и ни один луч не касался его самого.       — Я не знаю. Я разыщу их в Тевинтере, если они вернулись.       — Прошла тысяча лет. Они могли уже погибнуть, — пробормотал Самсон, скользнув взглядом по молчаливым фигурам. Корифей усмехнулся.       — Моя память о Городе так дурно сохранила их? Они были великими магами, рыцарь, дерзновенными и сильными. Запомни их: вместе со мной они совершили невозможное, вместе со мной они вошли в Золотой Город, и если вместе со мной они разделили тьму, то смерть им более не страшна. Отчего же ты ждешь? Разве твой Создатель не зовет тебя к своему трону?       — Не знаю, как он меня, а я звал его уже слишком много раз, — сказал Самсон, развернувшись туда, куда смотрели жрецы Звездного Синода. Город везде казался одинаковым. Помедлив, он сделал шаг на мост с каменного острова сырой Тени; золото вздрогнуло под ногами…       Самсон замер.       Божественный свет изменился. Он не успел заметить, как; в тот миг, когда он ступил под своды струящихся арок, Город стал — нет, Город был другим. Он всегда был другим. Золотой свет существовал лишь за его пределами, как фальшивая обманка, красочная обертка для уродливой истины.       Впереди высились семь врат, недвижимых и постоянных в бесконечной изменчивости всего вокруг. Из них сочилась тьма, чёрная, непроглядно чёрная — такого цвета не могло существовать вне сновидений.       — Они… — Самсон запнулся. Он не хотел говорить этого, но ошибиться было невозможно.       — Рукотворные, — негромко произнес Корифей. — Да. Их создали руки эльфов, древних, куда древнее порабощенных остатков их народа. Но не богов. Мы прошли Тень насквозь, вскрыв Завесу клинком из лириума и крови, мы напоили тень силой и жизнью — своей силой и своей жизнью, и не сожалели, ибо нас звали за собой боги. Но в Городе не было богов — ни одного из них, ни твоего, ни моего.       — Что за этими вратами? — спросил Самсон. Он не мог разглядеть ничего за тьмой, не пропускающей ни единой крупицы света; казалось, та размывала очертания всего, чего касалась.       — Взгляни сам, — ответил ему Сетий Амладарис, некогда звавшийся Корифеем Тишины, верховным жрецом Думата. Почти неслышно усмехнулся. — Это всего лишь сон, рыцарь, всего лишь память. Настоящий Черный Город далеко.       Это было слабое утешение, но сейчас сновидец был его единственным проводником, и Самсону пришлось поверить. Разве он мог отступить, стоя у самого края одной из главных тайн в истории Тедаса — разве кто-либо вообще мог бы?       Он сделал шаг навстречу центральным вратам, и еще шаг, и еще. Тьма струилась ему под ноги; врата оставались все там же — всего в десятке шагов, а он прошел уже куда больше. Самсон оглянулся и не увидел, где заканчивается мост, что привел его сюда: по обе стороны он растворялся в пустоте и уводил в пустоту.       Пути назад не было. Может быть, это шепнул голос Корифея. Может быть, ему чудилось; пустота пенилась образами, которые он больше не мог распознать, истекала тьмой из невидимых ран.       Самсон наклонился и коснулся цвета, которого не должно было существовать.       Потом была боль, и у нее был тот же цвет.       Потом вернулись другие цвета, и стены Казематов воздвиглись вокруг вместо бесконечных мостов, и под ногами у него снова была киркволльская брусчатка. Самсон глухо кашлянул; боль ушла без следа, словно обрывок сна, и он забыл о ней раньше, чем успел ее осознать.       — Я ничего не увидел.       — Это всё, что сохранила моя память, — сказал Корифей. Он снова стоял рядом, устремив взгляд к Черному Городу — настоящему Черному Городу, недостижимому где-то в бесконечной дали. — Я не помню, что было за вратами, если они и отворились; не помню, как я покинул Город и покинул ли его я один. Но там не было ни одного бога. Город сотворили точно так же, как творят любые города, пусть не из камня, а из магии. Кто написал Песнь Света?       — Первая Верховная Жрица… — Самсон запнулся. Нет, Куплеты Тишины писала не Верховная Жрица, ее написал какой-то тевинтерский правитель — оттого эту часть Песни и не учили в Ордене. — Нет, тевинтерский архонт. Не помню, какой.       — Архонт, — ровно повторил Корифей. Самсону отчего-то подумалось, что архонту, чье имя он забыл, очень повезло не дожить до встречи с возвратившимся из Черного Города магистром.       Но это было уже неважно.       Кто бы ни написал эту Песнь, жрецы Церкви или тевинтерские правители, они знали правду. Может, не всю, но они знали правду — и предпочли ее скрыть.       — Вся моя жизнь, — задумчиво сказал Самсон, — была ложью.       Он был рыцарем Создателя, который был ложью. Всё, что он делал в своей жизни, было во имя лжи.       Все, кто погиб во имя Создателя, маги и храмовники, жрецы Церкви и еретики, погибли во имя лжи.       Ему не хотелось вспоминать молитвы — ни чужие, ни свои собственные. Он верил когда-то. Он был рыцарем Ордена, когда-то он верил по-настоящему. Конечно, слова Корифея как ничто другое объясняли молчание, которое неизменно встречали любые молитвы.       — Да, — ответил Сетий Амладарис, некогда верховный жрец Думата, — как и моя.       Мир прошит ложью насквозь — помоги мне выжечь ее. Я вернусь в Город к престолу богов по дороге крови и силы, которую прошел однажды. Я стану богом, который слышит своих людей, и ни одна жертва больше не будет напрасна.       Ты пойдешь со мной, спросил Сетий Амладарис, Корифей Тишины; ты станешь моим клинком?

***

      Осколки клинка были прошиты красными прожилками, пульсирующими живым, настоящим светом. Сталь великолепного двуручного меча разлетелась на куски и уже потом проросла лириумом — Самсон мог расслышать его шепот, даже не подходя близко. Неслышный гул лириума вибрировал у него в костях, едва заметно, будто врастая в него самого.       — Вам не стоит прикасаться к этим осколкам, — произнес Маддокс с неизменным дружелюбным спокойствием, — сырой лириум в подобной концентрации смертелен для мага и опасен даже для храмовника.       Стоило бы помнить об этом вне снов.       Корифей провел ладонью над осколками — тускло блеснули когти и скрылись снова, когда он опустил руку. Самсон принял бы его за одержимого, если бы не храмовничье чутье: рядом не было ни демонов, ни духов. Корифей не напоминал зверя, не был похож на порождение тьмы. Он вообще ни на кого и ни на что не был похож.       — Ты слышишь? — спросил Корифей, и Самсон вынырнул из непривычно ускользающих мыслей, вгляделся снова в разломанные куски меча. Что за сила это должна быть — чтобы вот так разбить, будто дешевое зеркало, двуручный меч из превосходной стали? Как подчинить такое?       — Слышу, — сказал Самсон. Это была не песнь — гул да и только, но и гула было достаточно.       Корифей задумчиво склонил голову. Самсон чувствовал магию, клубящуюся вокруг него, сплетающуюся в чары, которых он никогда не встречал прежде; вот только любой другой маг уже лишился бы сознания так близко к сырому лириуму.       — Дотронься до осколков. Они не убьют тебя.       Когда-то Самсону попалась дрянная лириумная пыль — плохо перемолотая, вместо песка были крупные гранулы. Орзаммарские добытчики халтурили, сдавали контрабандистам дерьмовый товар. Он тогда всерьез думал, что отправится прямиком к Создателю: вроде и попытался отмерить дозу поменьше, но когда вдохнул, всё внутри вспыхнуло словно огнём и не затихло, как обычно, живительным теплом. Ему тогда казалось, сырая пыль выжгла ему всё нутро. Дышать было больно еще полмесяца.       Магия обволакивала всё вокруг, и Самсон моргнул, давя инстинктивное желание развеять чары.       — Это небезопасно, — вмешался Маддокс. Он не чувствовал Тень, не ощущал плотный туман чужой силы. — Неизвестный вид сырого лириума может иметь непредсказуемые эффекты.       — Ничто не дается даром, — повторил Корифей.       Он не приказывал. Не просил. Самсон никак не мог понять, на кого — на что — похож Корифей на самом деле.       Сталь оказалась холодной и горячей одновременно; Самсон прижал ладонь к плоскости клинка, стараясь не касаться всё ещё острой кромки — и гул толкнулся из костей в кровь, запульсировал в такт его собственному сердцу. Не так, как синий. Не…       Сила рванулась сквозь него — алая, бешеная, Самсон перехватил ее уже у самого края. Алый вскрикнул, хлестнул злостью, как кнут, заставил подавиться глотком воздуха. Ладонь жгло огнём — Самсон, ругнувшись, отдернул руку, как только сумел.       Магия змеилась вокруг, растворяя боль, словно были на свете чары, способные исцелять лириумные ожоги.       — Мне по нраву мой орденский меч, — хрипло пробормотал Самсон, — но если ты хочешь, чтобы я сражался вот этим, придется придумать что-нибудь получше.       Что-нибудь, что не сожжет ему ладонь до костей, как только он возьмется за рукоять, и не сведет его с ума.       Корифей смотрел на него внимательно. Изучающе. Словно искал что-то — Самсон не знал, что, и не стал спрашивать. Только пропустил сквозь себя на вдохе послушный ему красный, чтобы все-таки оттолкнуть прочь непонятную чужую магию; он был храмовником, в конце концов.       Боль вернулась, хоть и куда слабей, чем раньше. А в глазах Корифея — человеческих глазах на лице оскверненной твари — мелькнуло что-то, похожее на усмешку.       — Это лишь эхо памяти и силы, которую впитал лириум. Со временем ты научишься подчинять ее себе.       Со временем, подумал тогда Самсон, а сколько его у нас?       Но кивнул, не сомневаясь.

***

      На склонах Виммаркских гор пустынная жесткая земля сменялась такими же жесткими травами предгорий, и дальше на запад — бескрайними зелеными полями Гислейна. Им предстояло пройти через узкую полосу неваррской земли и затем через Орлей и Ферелден: на их пути лежали крепости храмовников и Круги, где все еще находились остатки расколотого Ордена. Восстание магов превратило мирные когда-то земли в бушующий пожар, и первую искру высек Киркволл.       Самсон всё ещё носил его герб на храмовничьем табарде. Никакой другой не прижился бы.       Корифей уже был далеко — он ушел на север, не став дожидаться своей армии; у каждого из нас есть свой долг, говорил он. Говорил: я был голосом Думата, первым жрецом храма Тишины, магистром Империи; пусть боги молчат, но Тевинтер еще жив.       Тевинтер означал — союзники и средства. В казне Ордена должно было найтись немало золота — и им пригодилось бы золото, если Корифей в самом деле хотел снарядить армию — но поддержка имперских магов значила немало.       Запасов красного лириума, что они взяли из Киркволла, должно было хватить до Монфора; у границы Нахашинских болот их ждал новый груз Хартии. Интендант обещал, что рассчитал лириум и на тех храмовников, что могли присоединиться к ним на пути. Но это — если ничего не случится.       Самсон вспомнил об этом особенно отчетливо, когда воздух стал твердым, как камень, и врезался ему под дых.       Отступники разбежались по всей округе; этот, похоже, примкнул к местной разбойничьей шайке. Их глупо застали врасплох — троих против пяти, вдали от лагеря, и если здесь были бы только воины, всё кончилось бы быстро, но маг…       Рядом блеснула яркая серебряная полоска, и Самсон дернулся в сторону, еще пытаясь встать с земли — вовремя. Клинок легкого меча свистнул мимо.       Рядом оказался Франсис, принял следующий удар на щит — только вскрикнула сталь. В воздухе вновь сгустилась магия, но Самсон уже стоял на ногах, выискивая взглядом отступника: нужно было избавиться от него, с остальными они справятся. Всё вокруг, рыже-ржавое, смешалось с росчерками стали; маг прятался среди своих, где же, ну…       Вздрогнула Завеса — и тонко тренькнула струна внутри. Самсон бросился за ее эхом, еще не разглядев толком нужную ему фигуру; в том же направлении свистнула стрела, потом еще одна — кто-то из его людей почуял тоже.       Маг был в легкой кожаной броне, даже сжимал меч в одной руке — сошел бы за воина, если бы знал, как держать оружие. Андри не успел прицелиться, стрелял почти наугад: обе стрелы прошли мимо, чиркнули по земле где-то вдали. Самсон зачерпнул из себя красный, еще не подобравшись на расстояние удара, и не зря: Тень сжалась в комок, повинуясь чужой воле, рванулась навстречу чистым огнем.       Волна пламени столкнулась с его «очищением», и двуручник рассек уже развеянную магию — за мгновение до того, как встретился с тем, кто ее призвал. Самсон выдохнул, обернулся, отыскивая оставшихся.       Струна внутри вскрикнула.       Он успел подставить двуручник под чужой клинок, но удержать не сумел, рукоять вывернулась из рук от силы удара — и воин перед ним занес меч снова. Алого света внутри почти не осталось, он весь рассеялся после «очищения», но струна гудела, и Самсон зачерпнул, не раздумывая — откуда смог; рванул на себя, выдирая свет из всего вокруг. В груди вспыхнуло пожаром, так, что дыхание перехватило: алый рвался наружу, Самсон даже не сумел превратить его в послушный живой клинок — ударил, как сумел, сырой силой.       Воин перед ним отшатнулся, словно его оттолкнула невидимая волна, и согнулся от боли, сплевывая не то желчь, не то кровь. Кто-то закричал, но Самсон не слушал: на земле лежал его двуручник, и когда он сомкнул ладони на рукояти, сталь отчего-то показалась легкой, легче тренировочного меча. Хватило одного взмаха, чтобы отправить разбойничью шваль туда, где вроде как должен был быть Создатель.       Красный жегся внутри. Кто-то кричал.       Франсис, вспомнил Самсон. Свет внутри него не сразу понял, что значит «Франсис», но Самсон помнил — и лириумный дурман неохотно отступил, выхватил из ржаво-бурых пятен знакомую фигуру.       Франсис тоже был без доспеха, и тоже был старшим рыцарем, поэтому от бандитской шайки ему достался только легкий магический ожог и неглубокие царапины, которые были по плечу любому лекарю. Но даже он, привыкший к лириумной ломке и к стычкам с демонами, выл от боли, и Самсон смотрел на прорвавшийся из плечевого сустава красный кристалл и слышал, слышал, слышал — сквозь крик — гул, превратившийся во что-то большее.       Прошла половина вечности, прежде чем он выдернул себя из лириумного бреда заново; опомнившись, прижал раненого к земле, стараясь не повредить изуродованное плечо. В Самсоне все еще был свет, была сила, но Франсис рванулся с такой яростью, что он на мгновение подумал — не удержит. В голове звенел певучий, шепчущий алый шторм, и Самсон только надеялся, что не путал слова, когда бросил второму храмовнику — эльфийский корень, быстрее, — но тот понял и без слов.       Франсис затих через пару минут. В его глазах все еще прятался алый, но уже без безумного больного бешенства, и он даже смог выговорить, куда и как имел пресвятую Андрасте и все самсоновы затеи. Можно было выдохнуть с облегчением.       Самсон приотпустил его, сел рядом, позабыв про брошенный на землю меч. Франсис уже осторожней скосил глаза, посмотрел на кристалл, растущий из его тела, как из рудной жилы. Кость и сустав разворотило к архидемоновой матери, а крови совсем не было: лириум впитал ее всю. Рука после такого годилась только псам на корм, даже маг-целитель не сумел бы залечить такую рану, и это была правая рука Франсиса, та, которой он держал меч, которой ел и писал письма. Самсон готов был поклясться, тот не орал как безумный только из-за лириумного отходняка и целой фляжки настойки на эльфийском корне, которую влил в него Андри. Может, думал, что это ему мерещится. Какое только дерьмо не виделось им в Киркволле, в конце концов.       Самсон все повторял какую-то чушь про то, что они дотащат его до лагеря, там Маддокс, там лекари, там сумеют помочь. Он сам едва слышал собственный голос. И Франсис едва ли слышал. Лириумный кристалл в его плече, цельная живая формация сырого лириума, пел так, что слышно было только его.       — Рука еще слушается, — сказал Франсис. — Но боль такая, что я вылакаю весь наш эльфийский корень, не успеем и Гислейн пересечь.       Слова давались ему с трудом. Самсон хотел бы думать, что дело всего лишь в обезболивающей настойке; прошло уже несколько дней, и они все еще не знали, что делать.       Орденские лекари не знали, что делать. Маддокс не знал, что делать. Корифей, ходивший по снам, сказал: ничто не дается даром, за силу придется заплатить болью. Боль сделает твоих людей неуязвимыми, напомнил Корифей, или твой Орден не готов на такие жертвы?       Это он должен был сказать Франсису? С которым много лет делил киркволльские Казематы — и последние запасы орденского лириума, когда весь город утонул в крови?       — Даю тебе отгул ровно до тех пор, пока не сможешь снова поднять меч, — буркнул Самсон. Шутка вышла никакой, но лучше бы его старый друг оценил попытку. С Франсисом было легче: тот знал его давно, не нужно было повторять речи про жертвы и великую цель.       Самсон зарылся пальцами в редеющие волосы.       — Еще пятеро слегли, — сказал он, не глядя на Франсиса. — Из них тоже лезет лириум. К Монфору вместо эльфийского корня будем хлебать орлесианский самогон.       — В Орлее не гонят самогон, — приглушенно шепнул Франсис. — Здесь же одни шевалье. Они пьют вина.       — Да насрать, — ответил Самсон.       Красный лириум забирал и старших рыцарей, и мальчишек, едва прошедших инициацию. Молодой Райт, едва разменявший третий десяток, больше не мог держать меч, или вообще держать хоть что-нибудь: лириум сожрал ему руки от локтей до кончиков пальцев. Из Франсиса росли все новые кристаллы; Маддокс сказал, рано или поздно окажется поражено большинство суставов. В глазах каждого храмовника теперь был виден красный лириумный блеск; под еще человеческой кожей вены проступали нечеловеческим красным.       Самсон все еще не чувствовал ни рези, ни боли — такой, которую причиняли бы рвущуюся на волю кристаллы. Только свет и злость.       В песне лириума звучало эхо крика, несмолкающего, не кончающегося. Иногда ему казалось, что он мог бы различить голоса, если бы вслушался внимательней, но, как бы он ни старался, шепот оставался недосягаем. Иногда ему казалось, это крик Райта, или Франсиса, или Иллена, или Кейт; это их свет, их боль, их гнев, и, может быть, так и было.       Он мог черпать из них свет, как силу. Если он забирал слишком много и слишком быстро, случалось то, что случилось с Франсисом. Им предстояло превратить красный лириум в оружие. Ему предстояло взять в руки меч, перекованный из осколков — их спаяли воедино эльфийские и тевинтерские чары, их пропитала скверна и лириум, Маддокс еще трудился над тем, чтобы придать смертоносной силе вид клинка. Корифей хотел, чтобы Самсон носил лириум, как доспех — такую броню не пробить ни мечом, ни заклинанием — и ему еще предстояло надеть его впервые.       Пока что он носил с собой только свой старый меч и лириумный шепот-крик, с которым еще никто из них толком не умел ничего делать. Но так звучала новая Песнь Света, и им придется научиться другим молитвам. Первая молитва, как повелось, называлась «боль». Возможно, вторую им стоило назвать «отчаяние». Самсон уже добрался до третьей. Он слишком долго мирился с бессилием, чтобы стерпеть его снова — сейчас, когда у него была свобода и лириум; сейчас бессилие превращалось только в злость. Той породы, что когда-то заставила его выжить в киркволльских трущобах; что подняла голову впервые за много лет, когда Корифей спросил — если бы ты мог изменить мир, то какой ценой?       Они знали цену. Они были готовы заплатить — все они.       — Франсис? — негромко окликнул Самсон, но тот уже не откликался, затерявшись в лихорадочной полудреме. Можно было позвать иначе, но Самсон не стал.       Он остановился, выйдя из палатки, и кивнул лекарю: тот не спал уже вторую ночь подряд, но переживающих трансформацию было слишком много. У каждого из них был свой долг; в этом Корифей не ошибся.       Он много в чем не ошибся.       Андри, не расстававшийся со своим луком, теперь бил в цель на двести шагов почти не глядя — и Самсон слышал, как поет каждый его выстрел, даже среди оглушительного звона клинков.