Красный шторм

      Лириума хватило до Монфора. Хартийцы, впрочем, передали новую партию согласно договоренности — но даже самообладание агента контрабандистов не смогло скрыть страх. Гномы добывали лириум из крови Камня; Орден растил его на своей собственной.       Франсис больше не кричал от боли; его глотку разорвали кристаллы, пробившиеся сквозь трахею и пищевод, сожравшие язык и заблестевшие мелким крошевом на зубах. Кости давались лириуму трудней, чем мясо или хрящи, хотя Самсон не думал, что для него найдется хоть какая-то преграда. Лириум вспарывал даже горы, как охотничий нож — звериную шкуру, что ему человеческие тела.       Хартиец знал; наверное, их добытчиков тоже рано или поздно забирал лириум. Но он не слышал песнь. К нынешнему дню Самсон мог сказать наверняка.       Вокруг Монфора хватало орлесианских патрулей; Самсон попытался обойти город стороной, но спрятать от случайных свидетелей неуклонно растущий отряд было невозможно. Им пришлось перерезать патруль шевалье, наткнувшийся на них на гислейнских полях; теперь оставалось только надеяться, что леса близ нахашинских болот дадут им достаточно времени, чтобы уйти к Теринфалю.       Им надо было подождать еще немного, прежде чем снять лагерь. Должен был вернуться вестовой, отправленный с грузом красного лириума в гислейнский Круг; если тамошний рыцарь-командор примет их предложение, возможно, вестовой вернется не один. Если же и нет — те, кто принимал красный лириум хотя бы единожды, уже не могли от него отказаться.       Четвертая молитва в новой Песни Света называлась «вина». О ней невозможно было забыть.       Вдали от костров ночной холод, пропитанный влагой с болот, обычно пробирал до костей — спасал только лириум. Самсон подошел ближе к острым клыкам кристаллов; те дышали больным, неосязаемым жаром, перед которым был бессилен обычный холод. Он мог бы коснуться тусклого свечения, почувствовать кожей стеклянную грань, которая была прочней стали и горячей огня, и не обжечь ладонь.       Лириум сиял размеренно, ровно. Можно было вести счет ударам сердца Франсиса по пульсации алого в глубине формаций.       Его песнь становилась другой, когда Самсон навещал его; становилась спокойней, глуше, не так резала мучительным криком. Пока Франсис еще мог выговорить слова, хотя бы ломаным шепотом, он говорил: боли нет. Только гнев. Алое море гнева у меня под ногами, я тону, Ралей, помоги мне, я боюсь захлебнуться и не вспомнить больше.       Тогда он еще помнил имена. Еще узнавал лица.       — Дурная погода, — сказал Самсон, заставив себя взглянуть в посеревшее, раздутое алыми венами лицо между торчащими кинжалами лириумных шипов, — к утру еще похолодает. Если не доберемся до Теринфаля к зиме, придется греться… а, в Орлее же пьют только вина. Тогда лириумом.       Франсис шевельнулся: кристаллы сдвинулись, не издав ни единого звука. Он бы оценил шутку, Самсон был уверен.       Слова мало значили для Франсиса сейчас. Пришлось сосредоточиться, вслушаться в едва слышное пение на грани реальности, в манящий свет; Самсон коснулся чужой силы — теперь он умел звать осторожно, не выдирая лириум из чужих тел. Научился. Как научился и различать своих людей — без единого звука в кромешной темноте, по беззвучному тону лириума, струной отзывающемуся в груди.       Самсон вдохнул красный у себя внутри и выдохнул — в унисон с красным Франсиса. Кристаллы засияли ярче, отзываясь, и Самсон мягко перехватил чужую песнь, пропустил сквозь себя — будто процеживал мутную воду. Бешеный ревущий гнев всколыхнулся штормовой волной, но Самсон знал, как удержать его в узде; уже знал.       Франсис тяжело, глухо вздохнул — словно ветер колыхнул скрипучие ветви. Острые клыки формации кристаллов, торчащие из него, как лезвия, чуть вздрогнули и потускнели; благодарность пришла отголоском песни, и Самсон кивнул в ответ.       Он помнил: скоро в темноте поодаль от лагеря зажгутся новые красные огни. Франсис был не единственным, почти потерявшим человеческий облик, скоро придется петь не для него одного.       Самсон не знал, слышал ли Франсис его вину. Наверное, да. Наверное, он не мог скрыть ее по-настоящему, не когда их объединял лириум — сцепив души и кровь, спаяв Орден в единую песнь, в единый яростный крик.       В груди жглась чужая злость, всё острей, всё ярче. Он не мог удерживать ее долго. Еще чуть-чуть, упрямо пообещал себе Самсон, всего пару минут.       — Помнишь, я обещал, — хрипло заговорил он, пытаясь поглубже вдохнуть затхлый и слишком теплый болотный воздух, — что всё это будет не напрасно?       Франсис тогда только хмыкнул: обещания не стоили ничего. Церковь давала им обещания взамен на святые обеты, и Орден своё слово держал до последнего, но много ли это значило, когда они подыхали в киркволльских Казематах?       — У меня нет ничего, кроме этого слова, — сказал Самсон. Алое море плескалось внутри. — Но скольким из нас этого оказалось достаточно. Это должно стоить хоть чего-то, верно? Если мы взяли себе мечи не ради этого… то ради чего?

***

      Солнце стекало по каменным крыльям дракона — цветочный мед, плавленое золото. Распахнув крылья, он точно парил в воздухе: тонкие пласты мрамора поддерживали чары, и по рогам на гордо вскинутой голове дракона текла магия причудливым королевским венцом, и свет струился вокруг в безмолвной, оглушающей тишине.       Тень размывала очертания в изумрудный; городская площадь таяла в тумане снов. Корифей стоял рядом, неподвижный, сам словно статуя — из тех, давних времен.       Самсон вновь взглянул на дракона. Память Корифея сохранила мастерство скульптора — статуя казалась почти живой, только замершей на миг в блеске небесного зарева.       — Это твой бог?       — Думат, — сказал Корифей. — Да. В его храме все еще возносят молитвы, и жрецы все еще возлагают к алтарю жертвенную кровь.       Слова вязли в тишине, будто в золотом песке северных пустынь. В такой же песок невидимый ветер Тени точил каменного Думата, стирая очертания божества, но Корифей не смотрел, отвернувшись к высокому дворцу вдалеке.       — Ты не нашел, что искал? — спросил Самсон.       — Я нашел Империю, выгнившую изнутри, — ответил Корифей. Его голос был по-прежнему ровен и тверд. — Я вернулся в Минратос; его камни белы, как тысячу лет назад, но, кроме камней, ничего не осталось.       Сновидения складывались сами в себя причудливой и жестокой мозаикой, прошитой ослепительным солнцем. С крыльев венценосного дракона летел пепел.       — Магистры, что должны были стать великими правителями, заботятся лишь о чистоте своей крови и распрях древних родов. Ученые довольствуются случайными реликвиями, что достают из старых руин, и оставляют их пылиться в поместьях, не понимая даже их предназначения. Больше не имеет значения ни талант, ни сила, ни мудрость; Магистериум похож на площадный рынок. Я думал, что расплатился по своим счетам, но время приберегло для меня жестокий урок.       По белым камням Минратоса текла жертвенная кровь, мешаясь с песком и пеплом. Чужие сновидения вплетались в его собственные; Самсон посторонился.       — Твой мир хуже моего, — негромко произнес Корифей, — моим миром правили достойные. Твоим правит ложь.       Он не позволил ни горечи, ни гневу завладеть его голосом. Только ветер с Нокена был ядовит на вкус, словно море наполнилось скверной вместо соли; кровь впиталась в светлую мостовую, оставив уродливые следы.       Они выжгут ложь огнем и кровью, так обещал Корифей. Самсон не сомневался в его слове — даже сейчас.       — А остальные магистры? — он помнил шестерых, объятых светом, из прошлых снов. Маг покачал головой.       — Я не нашел даже упоминаний о них.       — Готов поспорить, тюрьма в Виммаркских горах тоже никогда не существовала, — мрачно хмыкнул Самсон. Он не был удивлен. Разве что тем, что Корифей в самом деле ожидал чего-то другого; возможно, тысячу лет назад мир и правда был иным. — С нами Маркхем и Ансбург. Оствик остался нейтральным, Хасмаль отказался подчиниться лорду-искателю. Камберленд и Перендейл согласились принять поставки красного лириума; думаю, немалая часть неваррского Ордена в итоге пойдет за нами. Но всё ещё остаётся Орлей. И лорд-искатель.       — Ложа венатори сочла меня подходящим кандидатом для нового бога Империи, — отозвался Корифей. Он скрестил руки на груди, глядя на белокаменный дворец архонта; Самсон не стал спрашивать, что стало с теми из ложи венатори, кто счёл иначе. Догадаться было нетрудно. — Магистр Эрастенес оказался в меру полезен: он один из тех, кто рыщет по старым руинам в поисках крох древней магии. Его люди сумели отыскать сомнаборию времен Элвенана. Артефакт, способный открыть физический проход в Тень.       Самсон посмотрел на него.       Нет, ему не показалось. Сетий Амладарис не шутил.       — Вот так просто? Эльфийский артефакт, открывающий проход в Тень?       Может, в Элвенане такие штуки и можно было достать на каждом углу, но его наличие у тевинтерцев вызывало очевидные вопросы.       — Сомнабория напиталась силой за тысячи лет, — спокойно сказал Корифей, — ее может вскрыть только очень могущественный маг, искусный в старой магии. И, скорее всего, даже он погибнет в процессе.       Самсон хмыкнул. Это объясняло, почему в Город до сих пор не выстроилась очередь из всего имперского Сената.       — Тогда какая от нее польза?       — Прежде я бы ответил, что никакой, и ее единственное применение — украшение письменного стола, — Сетий едва заметно усмехнулся, — но Стражи пытались убить меня так усердно, что в конце концов убедили меня в моем бессмертии.       Самсон посмотрел на него снова.       Нет. Он всё ещё не шутил.       — Мой лорд Корифей, — пробормотал Самсон, тщательно подбирая слова, — у меня есть пара вопросов.

***

      Разведчики Монфора все же отыскали их лагерь у болот в конце концов — повезло, что орлесианцев был только небольшой отряд, и часовые заметили их. Тогда было раннее утро, и Самсон едва ли запомнил что-то, кроме кричащей песни — повсюду, отовсюду, лириум кричал болью и гневом, вспыхивал огнем в жилах. Дернула струна раз, другой, третий, без остановки: тетива срывала кожу с рук Андри, не успевшего надеть перчатки. Глубоко загудело в костях: потянул силу Иллен, взывая к лириуму. Толкнулось в виски неровным звоном: Кейт и Тиррас сошлись с шевалье меч к мечу.       Прошитый чарами двуручник, еще не прирученный толком, пылал алым в руках. Самсон оказался там, где гневно вспыхивали алые огни, и увидел только, как кто-то из орлесианцев рубанул мечом Франсиса — такой удар мог бы разбить деревянный щит, а тот заслонился только рукой, приняв клинок на плечо. Тонкие кристаллы лопнули, завизжали беззвучной яростью, так, что Самсон едва не задохнулся ею сам; а потом Франсис ударил второй рукой, похожей на огромный изогнутый клык из красного лириума. Стальную пластину доспеха, на которую полагался орлесианец, сплющило внутрь — а кристаллы остались целы. Самсон добил упавшего рыцаря и оглянулся.       Кто-то закричал у лекарской палатки. Райт, демоны его побери, это был чудом выживший Райт, который не мог держать в руках меч; Самсон бросился в его сторону, но он уже знал, что не успеет. Воин с гербом Монфора загнал молодого рыцаря к палаткам, отступать было некуда.       Казалось, Райт как будто сделал шаг в сторону, подныривая под чужой клинок…       …вздохнул лириум, мелькнула тень…       …и в следующий миг он оказался у врага за спиной.       Кончики лириумных шипов торчали из горла орлесианца, прямо из кольчужной сетки. Райт дернул руками в стороны, и алый брызнул повсюду.       Самсон выдохнул что-то не очень подобающее храмовнику. Наполовину обезглавленный воин повалился на землю, а Райт так и стоял, только с лириумных шипов не капала кровь — лениво текла по гладким алым лезвиям и сливалась с ними воедино. Будто могла в самом деле впитаться в живой кристалл.       Самсон слышал: битва уже окончилась; орлесианцев было мало. Кейт и Иллен добивали последних, кто еще был жив.       Молодой рыцарь перед ним стоял, глядя на свои руки — или свои мечи — и призрачный шепот песни отдавал радостью, недоумением, страхом.       — Эй, — хрипло окликнул его Самсон. Иногда человеческий голос помогал, выдергивал из лириумного транса. — Уже всё. Всё хорошо, слышишь меня?       — Сэр, — очнулся Райт. Его взгляд то оживал, то стекленел снова. — Генерал! Я…       Он нелепо взмахнул кристаллическими шипами. Пришлось отстраниться, отступить на пару шагов: случайно оказаться нанизанным на красные клинки, как тот орлесианец, Самсону не хотелось. Силуэт Райта плыл, будто неровный утренний свет или лириумный дурман смазывал очертания, но это было что-то другое. Струна внутри дрожала, не затихая.       В памяти ожил дробящийся лириумом голос Вистана, мальчишки, недавно посвященного в храмовники. Красный лириум едва не лишил его рассудка, заставил броситься на собственных братьев по Ордену; повезло, что тот сумел выбраться. Самсон не знал, надолго ли.       Но Райт прерывисто вздохнул — и замер. Полностью замер. И странная дрожь, размывающая его фигуру в холодном утреннем тумане, понемногу смолкла.       — Я теперь снова смогу сражаться, сэр! — он наконец сумел это выговорить.       И Самсон даже не сразу понял, что в его голосе по-настоящему искренне звучала надежда.

***

      Люциус Корин был совершенно таким, каким следовало быть лорду-искателю; тронувшая его волосы седина не мешала ни точности его движений, ни властной твердости его взгляда. Пылающее око на его парадном камзоле оставалось безупречным — белое на черном, солнце в сгустившейся мгле; следующие за своим лордом двое искателей замерли по обе стороны от него, чуть позади, их лица были скрыты, как и лица стражей, присутствующих в зале.       Они ждали приветственного салюта. Самсон остался неподвижен, и люди за ним — прячущие алый под храмовничьими доспехами — тоже.       Лорд-искатель Ламберт бросил их подыхать, как дурных псов. Неварранское соглашение кормило их лириумом Церкви, но Ламберт разорвал многовековой договор с Церковью — а Люциус Корин не стал даже пытаться искать замену. Его люди объявили Право Уничтожения в Дайрсмуде; до Киркволла донеслись вести с кораблями, приходящими из Ривейна. Смешно: даже Город Цепей не опустился до подобной резни, а Круг Дайрсмуда был куда безобидней.       — Если бы не ваши письма, я бы решил, что вы пришли объявить войну, Самсон, — сказал Люциус. Его голос был будто прошит сталью. Неповиновение в ордене Искателей было немыслимым; власть лорда-искателя над его людьми — и над Орденом храмовников — была практически абсолютной. — Или умереть. Вы и ваши солдаты — преступники по закону Ордена.       — У моего Ордена другие законы, — ответил Самсон. Он подошел ближе к лорду-искателю; едва различимо пел лириум позади — несколько тонов ложились в ровный унисон, и беззвучно шептал перекованный клинок в ножнах. Прежде Самсон не рискнул бы сунуть голову прямо в драконью пасть, но не теперь. — В какой-то мере я действительно собираюсь объявить войну, но не вам, лорд Люциус. Я пришел предложить вам заключить новое соглашение.       У Люциуса Корина была по крайней мере одна несомненная добродетель: он был куда благоразумней своего предшественника.       В личном кабинете лорда-искателя не было закованных в доспехи стражей; и искатели, и храмовники остались за массивными дверьми, опечатанными чарами и — Самсон едва не усмехнулся — лириумом. Такие печати использовали в Кругах; как оказалось, не только.       Эта крепость тревожила чутьё. Что-то было иным, пусть он и не мог сказать, что именно, но струна внутри то и дело беспокойно вздрагивала — может, из-за чар, оплетших это место, а может, и нет.       Самсон снял перевязь с тяжелым двуручным клинком. Люциус скользнул взглядом по ножнам, прежде чем снова посмотреть Самсону в глаза.       — Вначале я счел ваши письма последствием лириумного дурмана. Но вот вы здесь, в ваших ножнах — меч, лириум и магию в котором чувствую даже я, и ни один толковый искатель не счел бы вас безоружным даже без этого меча. Признаться, теперь я склонен поверить вашим словам.       — Боюсь, у вас больше нет выбора, — сказал Самсон.       Люциус знал о Корифее. И еще Люциус знал о красном лириуме: гонец, доставлявший послание, передавал не только бумаги.       Всё остальное было формальностью.       Лорд-искатель дотянулся до своего кубка, задумчиво взглянул на дрогнувшую гладь вина — спустя пару секунд та успокоилась, превратилась снова в багряное зеркало. Самсон счел предложенное вино традицией, принятой среди знати; под красным лириумом вино казалось не более чем подкрашенной водой.       — Искатели иммунны к эффектам красного лириума, — сказал Люциус, не глядя на него. — Предупреждая ваш вопрос: спросите у своего нового бога, если не верите мне. Мне пришлось приказать лекарю сфальсифицировать записи, чтобы объяснить внезапные смерти нескольких моих людей.       Самсон непонимающе сощурился.       Не было похоже, чтобы Люциус лгал. Ложь не принесла бы ему никакой пользы, только в следующий раз Самсон пришел бы к нему с армией, а не с несколькими солдатами.       — Вы уверены, что следовали инструкциям в точности? Превышенная доза может убить и храмовника. — Они похоронили слишком многих, пока отыскали нужные пропорции и дозы. В Ордене были не только старшие рыцари — были и те, кто еще не успел пройти посвящение; их первый глоток лириума был уже красным.       — Да, — отозвался Люциус, — но дело в другом. Искатели, как и храмовники, проходят через ритуал инициации. Он включает в себя и воздействие лириума, и прямое воздействие Тени; это оставляет… необратимый след.       — Прямое воздействие Тени называется иначе в храмовничьем уставе, — Самсон прямо встретил взгляд лорда-искателя. Струна внутри слабо вздрогнула снова, но Люциус не отвел глаз.       — Именно поэтому вы храмовник, а не искатель. Ваши люди могут называть вас генералом, но тайны моего ордена вам не принадлежат.       Можно было надавить. Самсон оценил эту мысль — неохотно — и неохотно принял; лорд-искатель выразился так прямо, как только мог, провоцировать его было глупо. Но выбора у него не было.       — Меня не интересуют ваши тайны, лорд Люциус. Но если есть способ противостоять красному лириуму, я должен о нем знать.       Люциус отпил еще вина. Взглянул на шелковый герб на стене — всевидящее око в языках пламени. Если бы лорд-искатель сидел за столом, око возвышалось бы над его головой, напоминая просителю о власти и долге. О древнем обете, древнем соглашении между Церковью и теми, кто стал ее глазами и ее клинками.       Лириум внутри зашелестел, вскинулся — но снова затих.       — Хорошо, — произнес Люциус после недолгого молчания, — пусть так. Берегите эту тайну, Самсон, она стоила жизни многим людям. Послушник во время посвящения проходит через усмирение, и затем немедленно к нему призывают слабого духа. Его касание обращает усмирение. Переживший ритуал становится искателем, но всё произошедшее кажется ему лишь видениями после бдения, длящегося целый год; об истинных секретах посвящения знает лишь лорд-искатель и несколько приближенных к нему людей.       Самсон качнул головой.       — Не держите меня за дурака, Люциус. — Его голос прозвучал резче, чем ему хотелось, но если бы средство от усмирения существовало, если бы единственным исключением из всех не оказался эксперимент обезумевшего Фарамонда, мир был бы другим. — Касание духа? Называйте вещи своими именами. Вы в самом деле хотите сказать храмовнику, что все искатели одержимы?       Люциус не говорил ни слова. Он осторожно поставил на стол опустевший кубок.       — У обычных магов нет силы, способной вскипятить лириум в чужой крови, — наконец произнес он. — Но как бы иначе искатели удержали в узде солдат, пьяных от лириума?       Самсон вжал Кару в едва-едва подрагивающий воздух.       Слабую — не влил и десятой доли силы, которую мог бы дать красный. Но Люциус невольно дернул уголком губ, зажмурился на мгновение, словно его виски прошила невидимая игла — и Самсон отпустил Кару без промедления.       Лорд-искатель молчал.       — Как давно было известно? — Самсон едва узнавал собственный голос. Люциус, вновь собранный и похожий на стальной клинок, ответил:       — Почти с момента основания. Нам не простят.       — Нет, — тихо сказал Самсон.       Мир был бы другим. Мир, где статуи Думата не осыпались пепельным прахом, где боги и священные обеты не были ложью, где величайшие преступления не защищали даже ценой убийств и войн, был бы другим.       — Это все равно ничего не исправит, — Люциус усмехнулся с неясной горечью. — Усмирение должно быть обращено как можно скорее, в течение нескольких минут. Чем дольше промедление, тем выше шанс, что присутствие духа превратит усмиренного в безумца. Как и произошло с Фарамондом — и этого никто не захочет повторять.       — По старым законам я должен предать вас мечу, лорд-искатель, — ровно сказал Самсон. Лириумный клинок в оставленной рядом перевязи отозвался поющему гневу, согрел воздух лихорадочным жаром даже сквозь ножны. — Ваше счастье, что Орден храмовников больше не подчиняется законам Церкви.       — Вы поведете свой Орден на смерть, — отозвался Люциус без тени удивления, — в этом мы с вами похожи. Вы пришли, чтобы просить у меня храмовников Орлея. Они ваши. Но я не отправлюсь с вами в Теринфаль: красный лириум смертелен для любого искателя, даже для того, кто носит титул.       Алое море плеснулось внутри, когда Самсон поднял перевязь с перекованным мечом. На миг он подумал: может, стоило поддаться ему всего один раз; может, это было бы справедливо.       Пока еще он мог удержаться. Пока еще.