Красный шторм

      Якорь исчез навсегда. Вести из Редклиффа опоздали за снами, но это уже ничего не значило: магистр Гереон Алексиус, защищаясь от агентов Инквизиции, использовал магию времени, и та сработала как-то не так. Возможно, докладывали венатори, чары были нарушены в момент их создания, а возможно, побочные эффекты были изучены недостаточно хорошо.       Так или иначе, Эвелину Тревельян, магический якорь и всех, кто находился в тот момент в главном зале редклиффского замка, магия времени перемолола в ничто. Кто-то из исследователей венатори вроде как использовал выражение «размотало по временной оси отсюда и до имперской границы». Самсон, когда узнал об этом, осторожно спросил у Корифея, можно ли поправить дело с помощью какой-нибудь другой магии, но амулет Алексиуса, управлявший ритуалом, был разрушен в процессе, а без него это, неохотно признал Сетий Амладарис, не представлялось возможным.       Ищейки венатори снова рыскали по руинам, собирая любые крохи информации об эльфийской магии: Корифей пытался найти другой способ проникнуть в Город. Орлей завяз в гражданской войне; помимо правителей, сцепившихся за имперский престол, в ней теперь участвовала и третья сторона — дезертиры, решившие, что им лучше будет оставить Долы себе и без орлесианской власти. Они называли себя вольными гражданами. Самсон подумывал, что из них может выйти толк — без мирного соглашения марш через Долы обойдется Ордену дорого.       Инквизиция переместила ставку из крохотной деревни у храма Священного Праха вглубь орлесианских земель: они больше не могли сдерживать демонов, прорывающихся через Брешь. Самсон не смог сдержать смешка, когда услышал, кто стоит во главе возрожденного ордена: леди Пентагаст из искателей, тайный агент Верховной Жрицы и никто иной как бывший рыцарь-командор киркволльских храмовников, сэр Каллен Резерфорд. Они возлагали большую надежду на леди Тревельян, которую прозвали Вестницей Андрасте за чудесное спасение с Конклава, но теперь от Вестницы не осталось ничего, кроме титула. Даже тела и того не было. Инквизиция потеряла львиную долю поддержки знати и простого люда, лишившись божественной избранницы с ворованным магическим якорем.       В иное время Инквизицию стоило бы предоставить самой себе — рано или поздно золото в ее казне, полученное от аристократии и Церкви, иссякло бы, и возрожденный орден распался бы без чужой помощи. Но агенты докладывали, что Инквизиция проявляет большой интерес к красному лириуму — и это уже становилось опасным. Армия красных храмовников насчитывала хорошо если две тысячи людей по всему Тедасу; сила лириума была единственным, что могло уравнять шансы, если им предстояло вести войну.       Донеслись ли до Каллена вести о том, что происходило теперь в Ордене? Самсон подумал об этом вскользь, невидяще глядя на струи дождя, стекающие по белокаменным статуям во дворе крепости. Дождь в проклятом Ферелдене лил часто и щедро. Хорошо, хоть ветра такого не было, как в Киркволле — в доках у моря, где дождь превращался в острые ледяные плети, можно было только сдохнуть от холода.       Знал, должен был знать. Такое не скроешь. Каллен знал и о красном лириуме, он должен был понять все сразу, как только услышал бы о рыцаре из Киркволла, который кормит своих людей лириумом другого цвета. Может, даже отправлял гонцов с письмами, но где отыскали бы получателя гонцы — в нахашинских болотах? В Морозных горах? Ходить по снам умел Корифей, но не храмовники.       — Это уже второй наряд вне очереди! Сэр Иллен, оно же, считайте, само выросло. Сэр Иллен!       Иллен безнадежно махнул рукой на не отстающего от него молодого храмовника и зашагал прочь, явно не желая слушать никаких пререканий. Самсон сощурился, пытаясь разглядеть лицо разом погрустневшего собрата по Ордену. Вроде как тот был из ферелденских, не так и давно примкнувших к армии.       — Эй, — окликнул его Самсон. Под навесом, бросающим тень на небольшой парапет, его почти и не было видно; мало ли рыцарей выходили из крепости вспомнить, как пахнет воздух без дурманящего алого шепота. — Забыл твое имя. Ты из Кинлоха?       Молодой храмовник торопливо поднялся к нему. Лириум в нем пел чисто, прозрачно, без полутонов мучительной боли или сводящего с ума гнева — он держал его под контролем, и, похоже, без особых усилий.       — Кэррол из Кинлоха, сэр Самсон. Вы тоже… по этому поводу? Или из-за собачек?       Про «этот повод» Самсон пока ничего не слышал, а вот как Кейт нещадно костерила рыцарей-лейтенантов за то, что кто-то попытался устроить в пустующих стойлах псарню и вырастить для Ордена краснолириумных боевых мабари, донеслось даже до него.       — Впервые слышу, — не моргнув глазом, отозвался Самсон. Он служил в Ордене достаточно долго, чтобы отлично понимать, что некоторые вещи рыцарь-командор должен держать при себе. — Знаешь Каллена Резерфорда? Он служил в Кинлохе лет десять назад.       — Знаю, — кивнул Кэррол. — Но он попросил о переводе сразу после Мора, точнее, после той истории, когда либертарианцы устроили ритуал с магией крови и призвали кучу демонов в башню… забыл, куда его перевели… куда-то вроде…       Он запнулся, наткнувшись взглядом на самсонов табард.       — Ага, — сказал Самсон, — в Киркволл. Я с ним тоже служил.       «И до сих пор не могу понять, что он делает в Инквизиции». Он не стал говорить это вслух.       Кэррол, чуть нахмурившись, отвел взгляд. Лириум непонимающе вздрогнул, но — чисто-чисто, точно орлесианский хрусталь, и тон был глубже обычного. Самсон из любопытства потянул силу; чужая песнь оказалась отчетливой, уверенной, собранной в невидимый клинок.       — Ты не на стандартной дозе. — Самсон, сощурившись, посмотрел на молодого рыцаря. — И на синем сидел на повышенной?       Он видел таких храмовников — никто толком не понимал, что с ними было иначе. Они могли черпать из синего силу, как воду ковшом, но с их рассудком происходило одним демонам ведомо что — иногда взрослые рыцари вели себя, как дети, иногда безумие забирало их целиком. Вроде бы что-то такое иногда случалось и с гномами, которые слишком много времени проводили рядом с поющим камнем.       Но Кэррол, стоящий перед ним сейчас, был полностью в здравом уме.       — Красный вернул мне разум, сэр, — твердо ответил молодой храмовник, — я знаю, у нас на счету каждая доза, но… я хорошо сражаюсь, сэр Иллен может подтвердить! Ну, чуть-чуть… попозже.       Самсон хмыкнул. Марчане шли с ним давно, а ферелденские рыцари еще не привыкли к тому, что лишение лириума больше не использовалось в Ордене в качестве наказания.       — Ладно. Свободен. Иди, что там… сэр Иллен тебе велел.       Кэррол отсалютовал, но, поколебавшись, все-таки окликнул его снова:       — Сэр Самсон, а вы… я хотел спросить — вы знаете, почему Каллен не пошел с нами?       Под синим дурманом он, наверное, и не чувствовал прошедших лет. Как будто проснулся ото сна. Самсон даже немного завидовал: его собственные сны, без лириума, еще иногда напоминали о себе.       — Скоро мы двинемся к Орлею, — сказал Самсон. — Доберемся до ставки Инквизиции, спроси его сам.       Иллена он потом нашел, задал пару вопросов. Оказалось, что предыдущий наряд Кэррола на кухню закончился тем, что три нетронутых мешка картофеля из запасов проросли красным. Иллен развел руками — один мешок еще списали бы на случайность, а три — уже никак.       Дело было нехитрое. Кристаллы лириума росли из всего, что было живым, а порой и из того, что живым не было — стены бывшего кабинета фальшивого лорда-искателя в Теринфале подернулись мелким красным бисером по углам. Там, где проходил отряд, алым инеем покрывался болотный мох, траву раздвигали стеклянные колючки. Только пользы от них не было: лириумную пыль на эликсиры делали уже из больших, шепчущих кристаллов, а мелкие на это не годились, надо было ждать, пока те вырастут. Самсон сильно сомневался, что из мешка картофеля получится хоть одна доза; Иллен тоже так не думал: зараженную часть выкинули, чтобы не испортить остальную еду, а любопытный бедолага Кэррол заполучил еще один наряд вне очереди.       Крестьянский картофель стоил всего ничего. За красный лириум они платили Хартии полновесным золотом. Казна Ордена была далеко не бездонной; Кэррол в самом деле был прав — у них была на счету каждая доза.       Ровно до тех пор, пока в том же месяце из фермера, возившего в Теринфаль припасы еды, не проклюнулся красный.       Живое мясо кристаллы жрали куда охотней, к тому же, он не принимал лириум, у него не было иммунитета. Уже в подвалах Теринфаля, где его заперли для исследований, из тела фермера за неделю вымахали красные шипы величиной в добрый фут.       Однажды ничто не будет напрасно, сказал себе Самсон тогда. Они поклялись закончить всё это раз и навсегда. Ничто стоящее не даётся даром.       Иллен отводил глаза. Форнье кивнул; алеющий блеск в его глазах был непримирим. Кейт смотрела на храмовничий штандарт, как будто пыталась выискать в пламенеющем клинке обещанное милосердие. Зависть давно исчез, исполнив свою часть сделки, а Самсон иногда все еще вспоминал его слова; долг был клинком у горла, можно было идти у него на поводу или позволить лезвию вскрыть тебе глотку.       Благословенны хранители мира, защитники справедливости. Приказ о добыче лириума был подписан его рукой.       Когда они покидали Теринфаль, крепость пропиталась красным насквозь — не нужны были штандарты и стяги; фигуры церковных статуй были обглоданы лириумом и шептались чужими голосами. Казармы видели десятки трансформаций, а может, их число уже перевалило за сотню; камень стен сочился беззвучным мучительным криком. Эхо не утихало. Красный лириум хранил память, как замерзшая земля хранила отпечаток следа.       В Теринфале остался Франсис. Он едва мог двигаться: колоссальная формация, выросшая из его тела, дожирала последнее — кости, наверное, остались, а всё остальное… может, и пульсация света в кристаллах была только памятью о том, что когда-то внутри них билось человеческое сердце. Песнь еще отзывалась — но Франсиса едва было слышно в ней, он почти полностью слился с шепотом. Самсон так и не нашел подходящих слов для прощания, когда пришел к нему в последний раз — к дверям хранилища, за которым держали запасы красного лириума; песнь обещала защищать их, и едва ли Франсис сумел бы покинуть охранный пост. Наверное, когда они вернутся в Теринфаль, здесь останутся только шепчущие кристаллы.       Корифей говорил: его магии не хватит на всех, даже на то, чтобы помочь одному только Самсону, уходило слишком много сил. Он обещал, что лириум запомнит их. Сохранит их. Может, и так.       Земли Ферелдена кишели беглыми отступниками, но марш к Морозным горам дался относительно легко — маги не переносили красный лириум. Хуже было, когда сквозь ослабевшую Завесу прорывались демоны, и маги превращались в одержимых. Самсон толком не знал, что пошло не так на Конклаве, но Тень оказалась гораздо ближе к реальности, чем прежде; раньше такое ощущалось в местах вроде Киркволла, Эонара, — теперь ткань Завесы повсюду будто превратилась в тонкий шелк. Храм Священного Праха и деревенька неподалеку остались в стороне, когда армия шла по Имперскому тракту в направлении перевала Герлена, но по небу все равно ползла прозрачная зеленоватая хмарь от распоротого шва в небесах над горной грядой, а в предгорьях бродили звери, непохожие на зверей. Самсон велел чертить защитные руны на каждой ночной стоянке до тех пор, пока армия не оставила Убежище далеко позади.       Они вступили в Долы поздней весной. Древние леса снова вспомнили вкус крови: война разметала всё на своём пути, армии Гаспара и Селины сцепились, как два бешеных пса, и третий пёс — дезертиры, сбежавшие прочь — ждал победителя, чтобы добить его, ослабевшего после драки. Человека, к которому привели Самсона бывшие солдаты, звали Малифант. Он был в достаточно безвыходном положении, чтобы согласиться на сделку — у Ордена было золото, припасы, оружие, у Малифанта были люди.       Иногда Самсон вспоминал Рейнера, ублюдочного говнюка Рейнера, который назвался контрабандистом, а оказалось, что его товар был живой и даже порой говоривший на торговом языке. Рейнер тоже был орлесианцем. Вроде бы ему выпустили кишки в Киркволле — Самсон только жалел, что не его мечом.       Хотя бы не детей, думал он теперь. Малифант продавал им своих солдат, дезертиров, наемников. Среди них попадались достойные и нет, но все они были людьми, и от этого никуда было не деться, сколько бы Самсон ни повторял себе слова о великой цели. Шла война, а эта сука любила компромиссы, меняла принципы на жизни — жизни его солдат, братьев по Ордену, доверившихся своему командиру.       «Хотя бы не детей». Теперь приходилось довольствоваться этим.       Под ногами хрустели мелкие, обломанные камешки: время перемололо древнюю крепость в труху. Самсон подцепил кончиком сапога осколок ажурного украшения, искусно выделанного из белоснежного мрамора — не вытесанного, а точно вылепленного из глины. В нем еще можно было различить искусное плетение солнечных лучей. Наверное, когда-то здесь тоже поклонялись солнцу, хоть и не андрастианскому.       — Должно быть, крепость давно ушла под землю, — сказал Маддокс, осторожно подобрав упавший осколок. — Если верить здешним легендам, ей больше пяти тысяч лет.       — Стоит здесь что-то искать? — спросил Самсон. Можно было послать весточку венатори, выделить солдат для охраны экспедиции или договориться с Малифантом за дополнительную плату — если эти руины стоили того, чтобы в них копаться.       В Долах не имело смысла задерживаться. Они расставили лагеря, в основном для охраны дорог, по которым шли поставки; но Долы были растерзаны войной и на здешние леса было уже слишком много претендентов. Ни к чему было тратить ресурсы и людей на захват территорий, которые чуть позже и так должны были достаться герцогине Флорианне, — армия должна была двигаться дальше на юг, в снежные предгорья Эмприз-дю-Лиона.       Кэррол колупнул один из нетвердо держащихся камней в обломанной стене, и Самсон бросил на него хмурый предупреждающий взгляд. Храмовник из Кинлоха давно уже заслужил себе звание рыцаря-лейтенанта, но порой ему давал в голову то ли лириум, то ли что другое.       — Кэррол, м-мать, хочешь, чтоб это дерьмо окончательно рухнуло? Оставь камни в покое.       — Так ведь они и так уже рухнули, — с легкой обидой заявил Кэррол, но от стены отошел. Рядом подрагивающим призраком нырял между обломками Райт; для него, прошитого лириумом насквозь, мир выглядел совсем иначе. Когда-то он пытался рассказывать, что шепчут ему видения на грани Тени и реальности, но понять его было трудно — теперь же Райт едва использовал человеческую речь, хотя все еще ее понимал.       Маддокс подошел к стене безо всякого опасения, провел ладонью по камням, стирая пыль и паутину с полуистершихся фресок. Фрески, на взгляд Самсона, были младше пяти тысяч лет, но археолог из него был так себе.       — Трудно сказать, не подняв слой земли над руинами, — наконец ответил Маддокс. — Если позволишь, я задокументирую, что найду, и пошлю вестника в ближайший лагерь венатори. Раскопки этой крепости будут затратными, если они сочтут необходимым отправить сюда экспедицию. Будет лучше, если мы сможем дать им больше информации об этом месте.       — Документируй, — согласился Самсон.       Лагерь был недалеко, один из временных маленьких постов, что они развернули в Изумрудных Могилах. Там оставалось совсем мало людей — основная армия двинулась на юг под началом рыцаря-капитана Форнье. В Эмприз-дю-Лионе не с кем было воевать; туда не добрались вольные граждане Малифанта и шевалье, там можно было закрепить позиции по эту сторону Морозных гор.       В Долах всё ещё оставалась Инквизиция, хотя ставку командования наверняка перебросили на север Орлея ближе к Вал Руайо. Самсон во многом надеялся на людей Малифанта: охотиться за агентами Инквизиции в лесах Долов было нелегко.       — Райт беспокоится, — сказал Кэррол, подойдя ближе. — В последний раз он так носился, когда мы проходили через ту мертвую деревню.       Самсон не стал уточнять, которую именно. Помедлив, он кивнул: Райт действительно беспокоился, и неясно было, почему.       — Здесь как будто земля гудит, — пробормотал он в ответ. — Хотя, может, мерещится.       — Гудит, — эхом отозвался Кэррол. Он слышал песнь чутко, хоть у него и не было зачарованного доспеха. — Прямо под ногами. Может, тут под нами целый могильник.       Хорошо было бы начертить защитные руны, но Маддокс отогнал их прочь: сказал, это может помешать магическим исследованиям, если сюда после них прибудут археологи венатори. В другое время Самсон плюнул бы и на исследования, и на запреты, — лучше быть живым дураком, чем мертвым, но сейчас в нем пело алое море, и рядом звучал чистый тон Кэррола, и тенью рыскал между деревьев Райт. В них троих было столько лириума, что хватило бы и на демона, если бы рядом прорвало Завесу. К тому же, Маддокс был невидим для демонов — усмирение годилось хотя бы на это.       Он опомнился только, когда дернулась струна внутри, непривычно тихо и тонко. Оглянулся: Кэррол еще не почувствовал, а Райт замер, вынырнув из призрачного небытия. Весеннее лесное солнце искрилось на его алых шипах-лезвиях.       Он смотрел в сторону лагеря.       — Мэдди, — тихо позвал Самсон, — нам пора.       Лириумный клинок оказался в руках почти сам собой. Маддокс оглянулся.       — Сейчас, — коротко ответил он, собирая записи и отобранные образцы. У него тоже был при себе короткий меч и какие-то хитрые склянки вроде тех, что делали гномы — не то бомбы, не то просто пугалки для привлечения внимания. Маддоксу пришлось научиться сражаться хоть как-то, когда они покинули Киркволл: в Тедасе шла война, и Самсон не мог всегда оставаться рядом.       Райт прыгнул вперед, как он умел — по самой грани Тени, разом оказавшись на десятки футов впереди. Он скользил между деревьями невидимым призраком, выискивая опасность, но чем ближе был лагерь, тем громче кричал лириум, и Кэррол бросился вперед, не раздумывая.       В лагере было всего несколько воинов, меньше десятка, и рыцарь-капитан Денам, прошедший полную трансформацию. Как Франсис когда-то. Его крик донесся сквозь лириум и реальность одновременно: оглушительный визжащий рев изуродованной кристаллами глотки. Гнев хлынул в кровь неостановимой волной, заслонил мир пеленой алого, не различая своих и чужих.       Самсон подозвал Райта, не произнеся ни слова. Кто-то должен был защищать Маддокса, и кто-то должен был удержать Денама, пока песнь не обрушила его в безумие.       Спасибо старому пьянчуге Франсису, научил; Самсон вплел собственную силу в чужой гнев и выдохнул — сквозь себя, одновременно занося меч для удара. Руны внутри доспеха нагрелись, принимая энергию лириума, вспыхнули заложенной в чертежи магией, и всё равно ярость Денама врезалась в него, как стальной кулак.       Самсон потянул на себя еще силы, и еще. Он должен был справиться. Чужой клинок чиркнул по доспеху, едва оцарапав зачарованную стальную пластину, — он отмахнулся двуручником почти вслепую. Сейчас… всего один вдох, и…       Мир сложился, как гномья головоломка, из частей в единое целое. Следующий удар Самсон нанес не глядя: обернулся, и слившийся с деревьями эльф у него за спиной встретил всю силу полного замаха лириумного клинка.       …прыжок сквозь Тень и кровь на его клинках       …острые ножи из чистого лириума, срывающиеся в полет с его ладоней       …звон эльфийской стрелы о щит       …боль вспарывает землю красными лезвиями и кричит, кричит, кричит, кричит       …меч поет в его руках обезумевшим жаром так, что можно оглохнуть или обратиться лириумной статуей       Они не были отрядом из пяти храмовников. Те, кто встречался им на пути, понимали это слишком поздно.       Самсон увидел лучника глазами Кэррола — серо-зеленую тень среди деревьев — и вспорол ему живот лезвиями Райта. Ощутил, как разбиваются лириумные ножи о чужой щит, и смял его чудовищной рукой Денама. Вскинул двуручник, воззвал к неистовому шторму внутри…       Песнь вывернулась из его хватки, ушла сквозь пальцы — кипящая смола вместо воды. Мир стал чужим, медленным, врезался под ребра лириумными рунами; он снова был всего одним, не пятью, и когда он попытался повернуть голову, тело отказалось слушаться.       Литания Адраллы, с невыносимым трудом подумал Самсон. Его же учили. Литания. Это так просто.       Прикажи им остановиться, велела чужая воля. Сейчас.       Сейчас!       Боль въелась в него раскаленным клеймом: кровь не терпела неповиновения. Самсон не сумел закричать: легкие пережало невидимым обручем; алое море поднималось всё выше и вот-вот могло захлестнуть его с головой.       Рядом грохнул взрыв. Воля малефикара, выжигавшая ему сознание, дала слабину, как треснувшая дамба. Самсон зачерпнул столько из алого моря, сколько сумел, и швырнул всё — в заученную десятилетия назад формулу литании Адраллы.       Дамба лопнула.       Мир обрел скорость, вспыхнул беспощадным пламенем меча в его руках. Маг еще пытался стряхнуть с себя липкий огонь маддоксовой бомбы; он не успел даже поднять магический барьер навстречу лириумному клинку.       Реальность качалась перед глазами, расплывалась в текучую небыль. Всё вокруг было залито яростью: чужой, неистовой, можно было захлебнуться и больше не выбраться.       Денам, вдруг осознал Самсон. Он же упустил песнь, Денам сорвался. Колоссальная громада из лириумных шипов нависла над внезапно показавшейся непоправимо хрупкой тенью рыцаря-храмовника — будто стальные доспехи и храмовничий щит могли его спасти. Будто можно было остановить волну, прорвавшую плотину.       Самсон вдохнул еще лириума, выцарапывая из резерва, сколько мог, но направить освобожденную силу сквозь себя не успел: кто-то перехватил песнь за него. Со всем ее ревущим пылающим гневом, с лириумным безумием, плавящим сознание, словно воск.       Кэррол стоял перед алым морем, бьющимся в стеклянную скорлупу кристаллов, и не двигался с места.       Денам глухо вздохнул. Крик стихал, обращаясь снова в неслышный шепот, и безжалостный голодный огонь в недрах формаций уже гас.       Самсон опустил меч, подошел ближе.       — Спасибо, — хрипло сказал он. — Я упустил… из-за малефикара.       — Ну, вы же не можете вечно делать за нас всю работу, сэр, — отозвался Кэррол. У него шла кровь носом, но он не замечал. И еще кровили костяшки пальцев на руке, которой он сжимал рукоять меча — сквозь кожу прорывались крохотные кристаллические наросты.       Его не защищала магия Корифея. У него не было зачарованной брони и клинка, направляющего его силу. Высокая устойчивость к лириуму дала ему всё, что могла.       — Это агенты Инквизиции, — произнес Маддокс. Он склонился над одним из убитых; нападавшие были одеты в плащи, скрывающие их среди весеннего леса, без опознавательных знаков. — Среди них был человек, а долийские эльфы не терпят чужаков. Скорее всего, они не рассчитывали, что мы вернемся так быстро. Если бы мы не успели, они перебили бы всех.       Кроме Денама, в живых остался только один храмовник — тот сейчас сидел на траве, пережидая лириумный отходняк. Тоже вытянул всё, что было. Самсон выругался, плюнув на субординацию; пока они сражались с орлесианскими шевалье, Инквизиция перешла на методы наемных убийц. Рано или поздно он собирался припомнить им каждого из своих людей, кого пришлось хоронить по их вине.       Кэррол наконец посмотрел на свою руку. Пьянящий дурман сходил, теперь он начинал чувствовать боль снова.       — А ведь неплохо вышло, — невпопад сказал он и улыбнулся. Чокнутый ферелденец. Самсон сунул ему в руки фляжку с настойкой эльфийского корня — маленькую, одну из своих запасных.       — Давно ходишь в лейтенантах, Кэррол? С Теринфаля?       — С перевала Герлена. — Кэррол отхлебнул из фляжки и поморщился, неловко двинув рукой. — Сэр, я вот подумал, мы в Долах видели великанов… это же выйдет даже лучше, чем с собачками!       Самсон безнадежно качнул головой. Возможно, какие-то побочные эффекты от лириума у парня всё же остались.       — Проваливай с глаз моих, лейтенант. Если сильно накроет, возьмешь у Маддокса еще эльфийского корня, если нет, поможешь здесь.       Кэррол хотел было возразить, но посмотрел на опустевшую фляжку и только молча кивнул. Трансформация, частичная или нет, не знала жалости.       Самсон окликнул оставшихся. Надо было снять лагерь и убираться прочь, их осталось слишком мало — у подкрепления Инквизиции были бы неплохие шансы в бою.       — Не будем их хоронить? — еле слышно спросил выживший храмовник, поднимаясь с земли. Самсон коротко покачал головой: не было времени.       — Соберем тела вместе. Лириум их похоронит.       В этот раз в сновидениях не было золотых песков и белокаменных храмов. Впрочем, белого вокруг хватало; Самсон оглянулся, пытаясь отыскать знакомые образы среди простирающихся вокруг снегов. Голые деревья ложились на нетронутую белизну кривыми черными полосами, их кроны бесконечно ветвились в пасмурном небе Тени и исчезали высоко в зеленоватом мареве.       — Ты спрашивал о магии, что может защитить храмовников от красного лириума, — сказал Корифей.       Все прочее разом показалось неважным. Повернувшись, Самсон вопросительно взглянул на него, и магистр чуть склонил голову.       — Я отправил его к твоим людям в Эмприз-дю-Лионе. Ты говорил, Форнье уже занял карьер в Сарнии.       — Да, я получал от него гонца, — кивнул Самсон. — Кого нам ждать? Венатори?       Магистр покачал головой. Изменчивые ветра Тени стирали выражение на его лице.       — Нет, он не из венатори. Ты можешь называть его Имшаэль.       — Орлесианец? — поинтересовался Самсон. Для тевинтерского мага имя казалось странным.       Сетий Амладарис неслышно вздохнул и посмотрел туда, где обледеневшая река превращалась в текучую линию горизонта.