Красный шторм

      У реки было странное название: Кровь Эльфов. Для крови в ней было не так уж и много красного, во всем Эмприз-дю-Лионе красным был только лириум, растущий из-под снега. Кристаллы росли крепкими и уже начинали шептать, даже вдали от храмовничьих лагерей.       Сарния и карьер могли подождать еще немного; Самсон обошел их стороной, направившись сразу к основному гарнизону — тот был расположен в крепости Суледин. Крепость была старой, эльфийской; неведомо как, но время ее пощадило и оставило по большей части нетронутой — в редких местах камни осыпались, но несущие стены держались твердо. Форнье писал в докладах, что они нашли Суледин пустым и заброшенным, и теперь Самсон понимал, почему. Завеса здесь разве что на пальцах не рвалась.       Форнье, немолодой рыцарь-капитан из Гислейна, встретил его в крепости. Он был из тех немногих, кто мог справляться с лириумной песнью, не теряя рассудка; красный забирал его не так быстро, как других. На него можно было положиться: Форнье понимал необходимость жестоких мер, но не прибегал к ним без нужды, и его люди доверяли ему как хорошему командиру. Самсон оставил под его началом гислейнских храмовников и многих из орлесианской части Ордена, и не пожалел.       Как и в Теринфале, в древней эльфийской крепости уже прорастали кристаллы лириума — из земли и из камня, их призрачный жар ощущался даже несмотря на мороз. Форнье сказал, раньше в Эмприз-дю-Лионе не бывало таких холодов, что-то творилось с Завесой и Тенью; но, как бы ни была тонка Завеса в Суледине, здесь было… тихо.       Он сказал: тихо, и Самсон подумал — так и есть. Всё замерло в призрачном забытьи, будто морская гладь перед штормом; здесь не ощущалось присутствия демонов, что пытались бы прорваться в реальность, только слышно было, как поют красные жилы под снегом. И как поет кровь самого Форнье: прозрачней, глубже, чем раньше.       Самсон спросил его, правда ли магия посланника Корифея помогает пережить лириум, хотя уже знал ответ. Слышал в вычищенном, звенящем шепоте на самой грани снов, на которую то и дело соскальзывали те, кого красный уже прошил насквозь. Форнье кивнул: да.       И добавил, что Имшаэль даже не попросил взамен никакой платы.       Кое в чем Самсон почти не ошибся: на орлесианца тот и в самом деле походил. Можно было спутать с каким-нибудь аристократом из отдаленных уголков Империи, неведомо как оказавшимся в заросших лириумом снегах. Но это только издалека.       «Он один из Недозволенных, древних и могущественных духов, что старше всей Тевинтерской империи».       «Будь осторожен».       Корифей еще никогда не говорил ему «будь осторожен».       Имшаэль обернулся с приветливой улыбкой. В его глазах пряталась легкая, едва заметная усмешка, а за его образом — идеально человеческим — пряталось что-то еще. Старая память о киркволльских ночах, холодных, липких ночах в закутке Нижнего города с последними крохами лириума, напомнила о себе: иногда Самсон чуял что-то во тьме под Киркволлом, когда тени оживали и выходили на охоту. В такие ночи он молил Создателя, чтобы то, что пряталось за ними, никогда не оголодало настолько, чтобы вспомнить о городе наверху.       — Знаешь, что будет, если впустить в себя демона? — спросил Имшаэль, с любопытством склонив голову набок. Орлесианского акцента у него не было, и голос казался человеческим, обычным. В Киркволле Самсону доводилось слышать, как демоны крадут голоса одержимых — так, что их было не отличить от людей — но он не чувствовал…       Он не чувствовал перед собой одержимого. То, о чем предупреждало его храмовничье чутье, больше напоминало невидимую пропасть, и он стоял на самом ее краю.       Самсон осторожно — «будь осторожен» — ответил:       — Станешь одержимым?       — Если впустить в себя демона, — сказал Имшаэль, — можно понять, почему зажигаются волшебные огоньки. Это одна из любимых шуток Кэррола. Не могу поверить, что он тебе не рассказывал.       Магия, собранная в одном месте, деформирует Завесу, как тяжелый камень — натянутую ткань. После Конклава Завеса стала тонкой, податливой; сила Зависти, когда тот не прятал ее намеренно, напоминала глубокий колодец. Но Самсон стоял не у колодца — у края пропасти, и не мог разглядеть дна.       И он все еще не чуял перед собой одержимого. Будто демон, стоящий перед ним, мог находиться по эту сторону Завесы без носителя, и реальность не коверкала его, не корежила, как тех, кто прорывался через бреши.       — Дух, — поправил Имшаэль. В его голосе все так же едва заметно скользила усмешка. — Выбора.       — Выбора, — повторил Самсон. Очень осторожно. — Впервые слышу о духах выбора.       Демон или дух, тот читал его, как раскрытую книгу. Все страницы одновременно.       Имшаэль смотрел на него с любопытством сороки, примеряющейся к понравившейся безделушке. Слабый ветер кружил случайные снежинки в воздухе, а на его легкой накидке, выделанной темными перьями и совершенно точно не подходящей для снегов Эмприз-дю-Лиона, не шелохнулось ни одно перо.       — И ты, Недозволенный дух выбора, который старше всей Тевинтерской империи, согласился прийти сюда, чтобы… помочь паре сотен храмовников справиться с красным лириумом? Что пообещал тебе Корифей, Черный Город?       Имшаэль засмеялся — искренне, как человек. Перья на его накидке разом взъерошились, словно реальный мир наконец-то сумел их коснуться, только порывы ветра все шли невпопад.       — В Черном Городе уже давно нет ничего интересного, во всяком случае, для меня, — весело сказал он. — Считай это выгодным вложением. Или, если тебе так угодно, приятным способом провести время — ты не поверишь, на что готовы некоторые из твоих солдат, чтобы избавиться от дряни, выедающей их изнутри. Ты когда-нибудь задумывался, каково это — когда твой разум занимает чужая воля? Когда твой генерал приказывает тебе отдать еще немножко силы, и ты отдаешь, потому что ослушаться невозможно — а потом у тебя внезапно отказывают руки, или ноги, или из твоих глаз прорастает лириум?       Самсон устало усмехнулся. Имшаэль крал его собственные слова, как и Зависть, как и любой другой демон.       — Ты же и сам знаешь.       — Дух, — с неизменной тонкой улыбкой уточнил Имшаэль. — Знаю. Но тогда ты был уверен, что красный лириум — это дорога в один конец, а теперь твой выбор приобретает новые возможности, верно?       Он улыбнулся чуть шире, и Самсон вдруг ощутил, как дохнуло на него Тенью — живой, всесильной, почти осязаемой даже для него, лишенного магического дара. У нее был соленый привкус тех киркволльских ночей и кошмаров, выросших на крови глубоко под городом.       Самсон воззвал к лириуму: не для того, чтобы собрать его в Кару, бездна перед ним и не заметила бы ее, но равно перед демонами и духами нельзя было поддаваться страху. Красный пробежал по венам, согрел изнутри певучей силой, и Самсон выдохнул почти так же ровно, как и прежде, и снова взглянул в лицо невидимой пропасти — но едва сумел ощутить ее отголоски.       О том, что пряталось за человеческим обликом, теперь напоминали только колебания Тени. Даже Недозволенный не мог скрыть их до конца.       — Увидимся, храмовник Самсон, — мягко сказал Имшаэль.       Он ушёл вверх по тропе, ведущей к казармам, неслышно ступая по снегу. Самсон проводил его взглядом, вслушиваясь в кристально чистую тишину. Над крепостью Суледин Завеса истончилась донельзя, а сейчас, когда повсюду рос красный лириум, и вовсе была не прочней вуали — но везде висела эта невесомая тишина.       Удивляться не приходилось. На месте мелких демонов он бы тоже держался как можно дальше от мест, куда вышел погулять один из Недозволенных.       Солдаты говорили: трансформации стали реже; лириум всё ещё пожирал их изнутри, но медленней, щадяще. И, напротив, в карьере Сарнии — где прежде добывали гранит, а теперь только красный лириум — шептал, казалось, даже снег. Самсон видел, как охотно кристаллы растут на живом мясе, но в Сарнии лириумная сеть расползлась от съеденных заживо людей в каменные стены, в гранитные жилы, алые формации воздвигались повсюду. Прошло немногим больше месяца с тех пор, как Форнье начал добычу лириума в Эмприз-дю-Лионе, а в карьере уже можно было встретить огромные красные друзы в полтора человеческих роста высотой.       Храмовники шептались об Имшаэле. Чутье не подводило их, пусть даже младшие рыцари и не знали, что имеют дело с духом; может, некоторые догадывались, но держали свои догадки при себе. После того, как Орден начал сотрудничать с венатори, немыслимое постепенно стало необходимым. До Самсона добирались шепотки, неуверенные слухи — говорят, он называет себя садовником; говорят, он может предложить больше, если согласиться на его цену.       Цена бывала разной, но никогда она не давалась легко. Имшаэль не настаивал и не принуждал; едва ли даже он предлагал свои сделки многим — Самсон знал наверняка только об одном храмовнике, который согласился. Лейтенант Кутт, под началом которой тот служил, сказала: в нем в самом деле не осталось ни крохи лириума. Поющая струна отзывалась глухой тишиной, весь красный яд вышел наружу, только глаза у мальчишки — тот был молодой еще, как Райт, наверное — были затравленные, пустые. Он оставил орденское оружие и доспех в Суледине и ушел на следующий же день; Форнье выслал за дезертиром патруль, но скорее для вида. Патрульные вернулись, не отыскав ни следов, ни тела.       Лейтенант Кутт была на самой грани первичной трансформации. Лириум в ней звенел ярко, болезненно, чуть тронешь — вспыхнет огнем, и Самсон не мог не думать — предложил ли Имшаэль ей такой же выход?       Он не спросил, и Кутт не ответила. Наверное, каждый из них думал об одном и том же; когда они делали выбор, все они были уверены, что это дорога в один конец. Но Самсон был их командиром, его люди отдали ему всё, о чём он просил. Когда он проходил по Суледину, тонущему в прозрачно-алом шепоте, когда смотрел в глаза рыцарям Ордена, ежедневно сдерживающим красное безумие, — как он посмел бы сомневаться в их верности?       Имшаэль забрал одного — пусть даже нескольких — человек в обмен на плату, о которой знал только он сам. Но в Эмприз-дю-Лионе были сотни солдат, и магия Недозволенного могла спасти им жизни, облегчить мучительную агонию трансформации, дать шанс выдержать лишающий рассудка лириумный дурман — пусть и всего на месяц, на несколько месяцев, сколько протянут его чары, — это стоило многого. Это стоило больше жизней нескольких человек. Даже если они носили на груди клеймо клинка милосердия.       Человек, который впервые придумал назвать так символ церковных карателей, был шутником получше Кэррола из Кинлоха. Самсон бы даже рассмеялся, если бы шутка не приелась за столько лет.       В невесомой тишине Суледина песнь звенела ярко и чисто, без неуверенных полутонов, без срывающейся мелкой дрожи. Двое стрелков, мечник, «тень» с лириумными шипами вместо рук, прошедший полную трансформацию рыцарь и один направляющий — на утоптанной снежной площадке было всего шестеро, и Самсон слышал всех шестерых ясно, как одного. Они и двигались, как один. Мечник еще разворачивался, вскидывая тяжелый храмовничий щит, а «тень» уже прыгал ему за спину, оскалившись смертоносными красными клинками. Лучник только отмахивался от невидимого врага, а воздух вокруг него уже гудел, перенасыщенный лириумом: те, кто срастался с кристаллами до конца, могли управлять силой красного, как никто другой. Обычный человек, попав под такой удар, не сумел бы отличить, где перед ним земля, а где небо.       И меч направляющего, пронзивший сейчас пустое пространство, прикончил бы его в тот же миг.       Самсон махнул тому со стороны, и Кэррол перехватил песнь совсем иначе, мягко успокаивая резкий гул тренировочного боя. У него славно получалось, чисто, без единой ноты фальши. Самсон подумывал, что тот мог бы взять на себя и не пятерку солдат — может, отряд человек в двадцать; или даже больше, если бы ему помогли другие, раскидали немного силу, чтобы не направлять всю через одного.       — Генерал, — отсалютовал Кэррол, подойдя ближе. Он был без шлема, и его светлые волосы были мокрые от пота; Самсон бросил беглый взгляд на его правую руку, но та была скрыта под латной перчаткой. Красный давал силу, которая позволяла почти не замечать веса тяжелого храмовничьего доспеха.       — Как рука? — спросил Самсон, неспешно направившись прочь от тренировочной площадки; ни к чему было отвлекать прочих. Кэррол послушно последовал за ним.       Недосказанный вопрос он понял верно:       — Трансформация идет очень медленно, сэр. К тому же, Имшаэль как-то перенаправил лириум, чтобы тот рос правильно, так что боль хоть и есть, но терпимая. Он вроде как сказал, что боль потом тоже пройдет, когда мы полностью… ну… срастемся.       — Ага, — негромко отозвался Самсон и остановился. Рядом никого не было, только снег и деревья. В снегу. — Ты ему байки про одержимых трепал?       Кэррол бросил на него слегка напряженный взгляд, явно пытаясь понять, грозит ли это еще одним нарядом без очереди. Вытренированное годами чутьё его редко подводило, к тому же, они давно уже ходили в одном отряде — пришлось притерпеться.       — Вы тоже с ним говорили!.. Я всё пытался понять, — горячо заговорил Кэррол, — ведь духи — они же простые. Как зеркало. Ни своей воли, ни характера у них быть не должно, да? Нас так в Круге учили, в Кинлохе, ну и я решил проверить… если собственного разума у духов нет, то значит, он всё должен одалживать у моего. И шутки тоже.       Самсон посмотрел на чуть покачивающиеся под легким ветром верхушки деревьев, пытаясь сдержать глубокий вздох. Ворон, чистящий блестящие перья на одной из ветвей потолще, покрутил головой, рассматривая незваных гостей, и протяжно и голосисто каркнул.       — Решил проверить.       — Да, — радостно подтвердил Кэррол. — Ведь если бы он брал всё у меня, то ему бы казались смешными только те шутки, которые я считаю смешными. А если нет, то они либо не казались бы ему смешными, либо он бы счел смешным что-то другое!       — Иногда, — искренне сказал Самсон, повернувшись к нему, — я задаюсь вопросом, как ты дожил до своих лет. Ну, и что из этого вышло?       Кэррол немного смешался.       — В итоге? Как сказать… он предупредил, что если я продолжу его донимать, то он сварит меня изнутри моим же собственным лириумом. Но мне показалось, пара шуток ему понравилась.       Удивительно, что хотя бы это он решил не проверять. Может, лириумная дурь схлынула как раз в ту самую минуту, и только поэтому Иллену не пришлось искать нового лейтенанта.       — Но я такого никогда не видел, — ни с того ни с сего добавил Кэррол, вновь посерьезнев. — Даже в Кинлохе, когда там была целая уйма демонов. Зачем он здесь? Даже если он и вправду дух выбора, с такой силой, как у него, кормиться с нашего Ордена…       Самсон кивнул. Кэррол порой совершал исключительно дурацкие поступки, но дураком при этом отнюдь не был. Старшие рыцари, те, кто знал об истинной сути Имшаэля, все задавались одним и тем же вопросом.       — Я у него тоже спросил.       Кэррол посмотрел на него с нескрываемым любопытством.       — И что?       — Он отшутился, — хмыкнул Самсон. — Паксли нужна помощь с поставками из Долов, груз опять идет с перебоями. Займешься?       — Конечно, сэр. Вы просто хотите отослать меня подальше?       — Пока ты не договорился до того, что тебя сварят изнутри собственным лириумом. Приказ о твоем повышении выйдет сегодня вечером. Свободен, капитан.       Кэррол отсалютовал с почти нескрываемым удивлением; Самсон кивнул в ответ. Он не сомневался, когда подписывал приказ; ферелденец заслужил звание капитана, по-хорошему, еще в Долах — тем более, что многие из старших рыцарей уже не могли нести службу. Красных храмовников не так часто убивали вражеские клинки, но лириумная трансформация не щадила никого. Самсон не знал, сколько еще протянет Паксли — тот шел с ним от Киркволла.       Имшаэль мог бы запросить немалую цену за свою помощь, если бы хотел. Им была нужна эта помощь, отчаянно нужна.       Зеркало, невольно повторил Самсон сам себе. Может, под Киркволлом тоже было — зеркало. Только в Киркволле все рвали друг другу глотки, и Орден, и маги, и знать, и нищие попрошайки; акведуки под городом на треть были полны морской водой, на треть — рабской кровью, и еще на треть — всем этим дерьмом. Если и отражалось что-то в зеркале Тени, таком огромном, что могло накрыть тишиной весь город, то что отразилось бы в нем, кроме крови, дерьма и моря, в которое только и швыряли тела покойников?       Киркволльский дракон на темно-красном табарде лириумной брони был синим. Как лириум — чистый, церковный; Маддокс то ли польстил этому проклятому городу напоследок, то ли оставил напоминание, то ли синяя краска просто вовремя оказалась под рукой. Зная нынешнего Маддокса, Самсон скорее поставил бы на последнее.       И всё же, Кэррол был прав: зеркала, что встречались им прежде, не знали ничего за пределом чужих отражений.

***

      Имшаэль встретил его в кабинете — конечно, запертом; Самсон даже не удивился, увидев его. Дух стоял у окна, за которым простирались неподвижные тихие снега Эмприз-дю-Лиона, и без особого интереса гонял по столу игральные кости. Те падали без единого звука, замирали на мгновение, и снова приходили в движение сами по себе.       — Боги не играют в кости, храмовник Самсон, — мягко сказал Имшаэль. — Так, кажется, говорят в твоем мире? Или говорили? Да нет, в старые времена это сочли бы сущей чепухой.       Говорить с существом, которое всегда было на несколько шагов впереди, оказалось нелегко. Самсон закрыл за собой дверь.       — Корифей говорил, ты древнее империи людей. Еще помнишь что-нибудь о старых временах?       Имшаэль безмятежно улыбнулся.       — Эпохи людей или той, где человеческое время еще не придумали?       — Мы могли бы торговаться на тайны бытия, за которые тевинтерцы в своем Магистерии перерезали бы друг друга, — сказал Самсон. Он осторожно поймал крутящиеся кости в ладонь, и те, мягко дернувшись, остановились. — А ты предлагаешь моим людям сделки о лириуме? Не мелковато для Недозволенного? Корифей мог бы отдать тебе весь Тевинтер.       — Очень лестно. Но зачем мне Тевинтер? — резонно спросил Имшаэль. Он покачал головой, едва-едва улыбнувшись — такой улыбкой можно было бы резать не хуже ножа. — Я сделаю тебе очень щедрое предложение, храмовник Самсон. Загадай число на костях и брось их, а я расскажу тебе одну очень важную тайну бытия.       Самсон встряхнул кости в горсти. Те казались совершенно обычными — не тронутыми Тенью, обыкновенными потертыми костяшками, за которыми порой проводили время храмовники в казармах, когда рядом не было старших рыцарей.       Вряд ли бросок костей стоил бы ему одержимости. Самсон перевернул ладонь над столом; один кубик остановился на двойке, другой на четверке.       — Мимо. Я загадал семь.       Имшаэль смотрел на него очень понимающе.       — Трудно выигрывать наверняка, когда в костях нет секретов, — вздохнул он, — даже если выбираешь самый вероятный исход — тут уж как повезет. Как по-твоему, если бы дух выбора мог кормиться со ставок на игральные кости, не стоило бы мне просто поселиться в «Висельнике»? Ну, конечно, если бы там не было уже занято.       — Ставки не привлекают? — хмыкнул Самсон. В «Висельнике» честные кости попадались разве что случайно, и избавлялись от них быстрее, чем от малефикаров в Казематах. Зарабатывать таким путем он не рисковал — отбивать хлеб у завсегдатаев было опасно, можно было в тот же вечер поймать совершенно случайный нож в бок и оказаться под пирсом.       — Выбор, — мягко сказал Имшаэль, — ценен последствиями. Если перед тобой две дороги и обе ведут к одной цели почти одинаковым путем, какая разница?       — На землях короля Мор, и король должен решить, какую из двух деревень отдать чудовищам, — пробормотал Самсон. Имшаэль кивнул.       — Молодец. Внимательно слушаешь, — осклабился он. — Да, всё верно. Этот выбор решит судьбу десятков людей, и для них последствия колоссальны, но королю нет дела до безродных крестьян. Если нет никаких дополнительных факторов, для него этот выбор — все равно что бросок костей. И я остаюсь голодным, какая бы деревня ни стала жертвой чудовищ.       — Значит, тебе нужен выбор, последствия и личная заинтересованность того, кто принимает решение?       — Отчаяние, — сказал Имшаэль. В его глазах мелькнула тень, не звериная и не человеческая, почти такая, какая порой сквозила в облике Зависти — неутолимый голод, который гнал духов и демонов за Завесу, к миру, который мог дать отражения зеркалам. — Жажда достигнуть цели в шаге от цели, и этот шаг так прост и невыносим одновременно. Пойми меня правильно: это отчаяние последнего рывка, который так нужен и который рвет тебя на части, потому что этот выбор по-настоящему труден, потому что ты заплатишь за него всем, что тебе дорого — но ты все равно решаешься заплатить. Вот тебе тайна бытия о духах выбора, о которых ты услышал впервые весной этого года, делай с ней что тебе вздумается — разве что постарайся не забывать о ней, пока находишься рядом с одним из таких духов. А теперь взгляни на меня еще раз, взгляни на меня внимательно, храмовник Самсон, и скажи мне, что я делаю здесь на самом деле.       Тень клубилась за ним, бездонная пропасть за тончайшей вуалью Завесы, запомнившая века и века — крови и верности, предательств и поиска истин, безрассудства, глупости и отваги, впитавшая в себя отпечатки сотен тысяч отражений, силу сотен тысяч решений на развилках дорог. От нее невозможно было отвести взгляда.       В человеческих глазах Имшаэля медленно проступило что-то, напоминающее легкое замешательство. Он недоверчиво склонил голову набок.       — Ты в самом деле не знаешь, — тихо произнес он. — Он тебе не сказал. Но если ты не знаешь, как ты можешь сделать выбор?       — Постой, — попросил Самсон. Он изо всех сил не хотел думать, что посетившее его в этот миг дурное предчувствие могло оказаться правдивым. — Постой… Имшаэль. Какой выбор?       Имшаэль бросил короткий взгляд на кости, лежащие на столе. Если он и был немного озадачен мгновение назад, это мгновение уже миновало и едва ли повторилось бы снова.       Тень под его ногами красила каменные плиты Суледина неправильными полутонами, и те таяли, как дым. Самсон отшатнулся, пытаясь отыскать твердый камень хотя бы позади, наступил в изумрудную зыбь, моргнул и не успел заметить, как старая крепость вокруг него преобразилась, будто бумажная фигурка, повернутая под другим углом. Цвета чуть поблекли, изменились, точно он смотрел на них сквозь выкрашенное стекло, и тут же показалось, что они были такими всегда.       — Ну, — с неслышным смешком шепнул чужой голос, вплетаясь в соткавшийся сон, — тот самый, для которого вам нужен Недозволенный.