Красный шторм

      Стальная пластина изнутри вся была исчерчена лириумными рунами, сейчас тусклыми, едва пульсирующими слабым алым светом, но Самсон помнил, как эти руны жгутся в настоящем бою — точно огненные клейма. Прошло немало времени, прежде чем зачарованный доспех притерся, стал как вторая кожа, и сейчас всё это предстояло им по новой: ему и Маддоксу, который бесконечно что-то менял, пробовал, испытывал, добиваясь идеального резонанса между броней и ее хозяином.       Маддокс отложил в сторону тонкий щуп с лириумным наконечником, которым аккуратно водил над алыми линиями, и посмотрел на Самсона.       — Сталь не выдержит, — сказал он. Его голос был спокойным и ровным, как всегда. — Я могу усилить имеющиеся руны, но под напряжением лириум расколет доспех и нарушит зачарование. Это укрепленный сильверитовый сплав, но его прочности не хватит для того, чтобы удержать подобную концентрацию лириума.       Самсон поудобней устроился на одном из ящиков, которых в мастерской Маддокса было предостаточно. В комнате было в меру просторно для того, чтобы держать здесь же и экземпляры кристаллов, которые Маддокс пускал на руны и порошок для зелий, и огромное множество его инструментов, и несколько книг, с которыми тот иногда сверялся, создавая новые чертежи для зачарований. В воздухе здесь было столько лириума, что всё внутри тихо-тихо пело в ответ неслышному шепоту.       — Может, Корифей найдет способ.       Судя по всему, Мэдди не был в этом уверен. Усмиренный покачал головой.       — Милорд Амладарис не зачарователь. Его магия дополняет руны доспеха, но едва ли будет способна их заменить.       Он отвернулся к столу и снова взял в руки инструмент. Усмиренные не тратили ни минуты лишнего времени; Самсон отрешенно слушал, как мягко гудит резонансный щуп, соприкасаясь с алыми прожилками в стальной пластине.       Шепчущий гул лириума вплетался в самую сердцевину сознания, заставлял жар в венах пульсировать в такт; можно было затеряться в нем, забыться наяву. Чувствовал ли Маддокс? Если бы песнь могла сплавить их воедино, как звучал бы он в ней?..       Алеющий прибой мерно шелестел внутри. Самсон очнулся, только когда услышал знакомый голос:       — Не у всех духов определена суть, — сказал Имшаэль. Порой он говорил загадками, и Самсон не мог толком понять, к чему. Маддокс не слышал его; дух мог оставаться незамеченным, когда хотел, даже среди обученных храмовников. Самсон уже который раз пытался поймать тот самый момент, когда Имшаэль появлялся рядом, и никак не мог: словно это всегда происходило в миг, когда он закрывает глаза, чтобы моргнуть. Или тогда, когда он на мгновение бросает взгляд в другую сторону.       Демоническое колдовство, не иначе.       Имшаэль коротко и смешливо фыркнул. Свечение лириумных кристаллов бросало ало-рыжие блики на его лицо.       — У виспов нет собственной сути, — продолжил он, — но, как и все духи, они — создания Тени и несут в себе ее силу. Разве это одержимость, если дух не имеет на носителя никакого влияния? Висп мог бы впитать отпечаток его личности, не исказив ни единой черты.       «Сэр Самсон, смотрите, у меня получается колдовать! У меня получается!»       В пальцах кольнуло — будто он снова гасил «очищением» подпаленный неумелыми чарами гобелен. Самсон незаметно сжал и разжал ладонь, прогоняя непрошеное воспоминание.       — Это одержимость. И почему тогда тот усмиренный из Белого Шпиля стал безумцем?       — Человек закричал бы от боли, впервые увидев свет после многолетней слепоты, — вкрадчиво сказал Имшаэль. — Но, возможно, он сумел бы привыкнуть к нему снова. Со временем. Кто знает?       Он подобрал со стола бумаги с записями, придирчиво вчитался. Маддокс не замечал, хотя дух стоял так близко, что не заметить было невозможно; повернись он сейчас, чтобы взять другой инструмент со стола, точно бы задел Имшаэля рукой.       Почувствовал бы, несмотря на отводящие глаза чары? Или не сумел бы прикоснуться к живой магии — даже так; пропустил бы сквозь пальцы, как никогда не увиденный сон?       «Я могу выковать что угодно, сэр Самсон, спросите кого хотите!»       Имшаэль оглянулся, словно ожидая незаданного вопроса. В глазах духа танцевали отблески алых лириумных искр.       Маддокс сделал свой выбор, когда назвал другом человека, из-за которого заполучил солнечное клеймо; когда пошел за Самсоном по своей воле. Усмиренным приказывали подчиняться верховному чародею и рыцарю-командору Круга и следовать слову Церкви. Но Маддокс решил, что слово Церкви для него не так уж важно по сравнению с жизнью храмовника Ралея Самсона, — решил сам, без приказа и принуждения.       Выбор есть выбор, усмехался Имшаэль, даже если его делает усмиренный.       — И что ты хочешь взамен? — спросил Самсон.       Алые искры блеснули ярче.       — Откажись от Источника.       — Ты серьезно? — Самсон не сдержал смешка. Маддокс был его другом, но ни дружба, ни старая вина не могли стоить такой дорогой цены. Жизнь одного человека за будущее всего Тедаса — не самый лучший размен.       Дух беспечно пожал плечами.       — Корифей найдет другой сосуд для знаний древних элвен. Или другой путь в Город. Он не посмеет вмешаться в твой выбор, если ты опасаешься его гнева; милорд Амладарис не станет переходить дорогу мне, а я ценю свободные выборы. Не каждый день получаешь возможность исправить старые ошибки, верно?       — Я всегда хотел спросить, — задумчиво сказал Самсон после долгой паузы, — о духах. Всю жизнь было интересно. Почему вы всегда предлагаете такие невыгодные сделки? В киркволльском Ордене ходило столько баек про демонов желания, а я никогда толком не понимал, бордель же рядом, не так уж и дорого там девки берут. Что, они настолько хуже, чем демоницы?       Имшаэль посмотрел на него. Очень внимательно.       И очень искренне захохотал.       — Благословенен будь, Город Цепей, — пробормотал он, еще толком не отсмеявшись, — осененный знамением Зибенкек, да не насытишься ты никогда! Прости. Прости. Это в самом деле одна из лучших шуток, которую я слышал от храмовника.       Самсон непонимающе сощурился, но Имшаэль только махнул рукой. Его усмешка напоминала дружелюбный мягкий оскал.       — Хотел бы я увидеть смертного, который сумел бы отказать Зибенкек, — заговорил он снова, и Самсону померещилось — в голос духа вкрался темный шелест Тени, — хотел бы я увидеть такое хоть раз. Видишь ли, храмовник Самсон, духи отличаются друг от друга, даже те, чья суть схожа. Например, слабый дух не может сформировать собственную волю. Едва бы человек сказал, что у таких духов вообще есть собственный разум. Слабые духи отражают людей, как зеркала; они говорят вам то, что вы ожидаете услышать, и это вовсе не обязательно что-то умное. Вы верите в рогатых демониц, одетых в прозрачные шелка, и Желание перерождается в Похоть, принимает придуманный вами облик, предлагает вам придуманные вами сделки. Более сильный дух сумел бы различить настоящие желания, которые человек скрывает даже от самого себя, но и это — только отражение того, что вы приносите с собой. И еще более сильный дух, сформировавший собственную волю… догадаешься сам?       — Мог бы делать, что хочет, — негромко сказал Самсон.       Ему чудились щекочущие прикосновения черных перьев. Имшаэль смотрел ему в глаза, не отводя взгляда: Тень стелилась тёмным маревом в его зрачках.       — Я могу продлить жизнь твоим людям, всем, кто сейчас находится на земле Суледина; я могу дать им полгода, год, может, даже несколько лет. Если я попрошу взамен твоего друга, разве ты не согласишься? Я могу призвать к тебе древнего духа Справедливости, чье могущество даст тебе силу, что способна изменить весь мир; разве ты сможешь ему отказать?       Беспощадный лазурный отблеск коснулся его, холодный и обжигающий, всезнающий и бесстрастный. Позвал: далеким, далеким эхом из сокровенных глубин Тени.       Ни одно преступление больше не укроется от тебя, ни одно зло не останется неотвеченным; ты будешь чуять любую подлость, как яд, в тебе будет свет, способный выжечь любую ложь и любое сомнение. В твоих руках будет карающий меч милосердия, не знающий ошибок. Не будет больше ни Церкви, ни Кругов, ни усмирений… не будет преданных и не будет предавших… Тедас ляжет перед тобой, обнаженный до последней своей истины, и не останется на нем ни единой тени.       Если только ты скажешь «да».       Имшаэль отвел глаза, и Самсон вдруг услышал, как гулко стучит его сердце.       Он заставил себя разжать кулаки, заставил отпустить красный, собравшийся внутри в единый литой клинок. Вдохнул, не чувствуя даже густого аромата лириума в потеплевшем воздухе.       Совершенный свет ускользнул, оставив о себе только задержавшийся в памяти мираж, но он был реален, как была реальна его сила-зов-обещание; он готов был лечь в ладонь пылающим клинком, готов был вспыхнуть надо всем миром ослепительной злой звездой. Под ребрами заныло, словно звонко тренькнула растревоженная серебряная щепка.       И медленно, медленно, очень медленно затихло вновь.       Когда дух посмотрел на него снова, в его взгляде не было ничего, кроме обычной прячущейся полуулыбки.       — Поэтому я не предложу тебе ни того, ни другого, Ралей Самсон, — мягко сказал он. — А насчёт всего прочего… мне просто нравится предлагать людям выборы. Это как игра в кости. Всегда хочется попробовать еще один раз, верно?       Имшаэль протянул ему бумаги, которые до сих пор держал в руках. Верхний лист теперь был сложен незамысловатой фигуркой: птичкой, расправившей незапачканные чернилами крылья.       Где-то здесь, в этой комнате, должна была быть такая же, выкованная из обрезков стали. Самсон помнил, как держал ее в ладонях, давно, еще у нахашинских болот, и не верил своим глазам: зачем ты сделал ее, Мэдди?       Это показалось мне уместным, ответил тогда усмиренный. Самсон спросил снова, иначе, и Маддокс сказал: не знаю.       Самсон развернул бумажную фигурку.       — Мэдди, взгляни, — негромко позвал он. — Это не подойдет?       Маддокс убрал инструменты, и Самсон положил развернутый лист на стол, ближе к свету. Чертеж, проступивший на бумаге, был сложнее любого из тех, что он видел мельком на страницах маддоксовых книг: он был посвящен не одной руне, а словно объединял множество рун в единую взаимосвязанную сеть.       — Это оставил лорд Имшаэль? — без тени удивления спросил Маддокс. Самсон кивнул. Даже если усмиренный и не знал о присутствии духа, едва ли такое можно было отыскать в трактатах людей, даже в тевинтерских, что достались Маддоксу от венатори. — Мне нужно больше времени, чтобы сказать наверняка, но, вероятно, такое плетение может сбалансировать силу лириума даже в той концентрации, которая нам нужна.       — Вроде когда-то ты говорил, что можешь выковать что угодно, — Самсон заставил собственный смешок прозвучать чуть мягче. — Эта штука тебе по зубам?       Чертеж в самом деле выглядел сложным.       — Не знаю, — поразмыслив, ответил Маддокс. — Структура настолько комплексная, что на пластине едва хватит для нее места. Инструменты зачарователя не предназначены для такой тонкой работы, а любая погрешность будет нарушать работу плетения. Я сделаю всё, что в моих силах, Самсон.       Он говорил это так же просто, как «мне показалось это уместным» или «хорошего дня».       Самсон кивнул.       — Я знаю.

***

      Императрица Селина была убита, а герцог Гаспар де Шалон обвинен в предательстве короны. Герцогиня Флорианна, незаметный силуэт в тенях орлесианского двора, взяла первенство в бесконечной Игре — сколько бы оно ни продлилось.       Связь между Орлеем и Тевинтером была теперь скреплена официальными договорами. Гражданская война в Орлее превратилась в медленно затихающий хаос; больше не было сторон и идеалов, за которые могли бы сражаться армии, а к трону Империи восходила новая правительница. Было бы уместно начать сотрудничество Ордена с Орлеем с дружеской услуги, и услугой стала голова Малифанта, предводителя вольных граждан.       Кэррол и Паксли должны были вернуться в Суледин в течение месяца: следить за операциями в Долах теперь, при поддержке союзных сил Орлея, было несравненно проще. К тому же, даже без контрабандного лириума Долов карьер Сарнии мог бы какое-то время кормить Орден без нужды в поиске новых источников: магия Имшаэля творила чудеса.       Неприятная неурядица заключалась в том, что в Сарнии появился человек, который знал про Имшаэля больше, чем стоило бы.       Доклады от Коналла, старшего рыцаря, надзирающего за добычей лириума, описывали его как молодого воина из орлесианских шевалье; молодой воин называл себя Мишелем де Шевин и задавал неуместно много вопросов о крепости красных храмовников и демоне, которого они приютили. О демоне, благодаря упорству Мишеля де Шевин, знала теперь вся Сарния и шептались все младшие храмовники.       Когда Самсон резонно поинтересовался, почему благородный шевалье еще не в могиле, Коналл ответил: милорд Имшаэль не пожелал его смерти.       Он был, правда, немного огорчен тем, что его называют демоном.       В лириумном карьере снег плыл под ногами: алеющая россыпь на белом, Самсон шел по ней, словно по дымчатым дорогам снов. Красные стены вздымались вокруг. Они шептали голосами людей. В них все еще можно было различить человеческие силуэты.       Морозный холод и кипящий лириумный жар слились воедино; Самсон прижал ладони к стеклянной поверхности кристалла, не замечая запертого внутри огня. Тени двигались за мерцающими гранями. Звали за собой.       Еще немного, и он сумел бы различить слова в таящемся в ней шепоте.       Еще немного, и…       — Осторожней.       Он оторвал ладони от кристальной грани, очнувшись одним рывком. Всё вокруг было залито красным, и высокие, словно деревья, кристаллы врастали в стены крепостей и башен — рушащихся и воздвигающихся одновременно.       Самсон встряхнулся, пытаясь прогнать безумные лириумные видения. Тени поблекли, отступили — хоть и остались зыбкими миражами вдали.       — Эта дорога уводит далеко, — сказал силуэт, перетекающий из облика в облик так легко, что невозможно было понять, как он выглядит на самом деле. — Смертные не всегда могут отыскать путь обратно.       — Я сплю? — спросил его Самсон. Дух присматривал за ним после трансформации, следил, чтобы лириум не забрал себе слишком много.       — Ты на самом краю Завесы, а то, что ты видишь, проступает из-за нее. Лириум впитал память, что Тень сохранила об этих местах.       Далекие башни сыпались каменными обломками, и те укладывались в новый фундамент. Мгновение, замершее в тенях, словно бы могло двигаться в любую сторону времени. Самсон вгляделся — но тут же отвел глаза; в висках застучала глухая боль, обожгла нагретым воздухом враз пересохшее горло.       — Это… прошлое?       — Прошлое, или настоящее, или несбывшееся в прошлом, или угаданное в будущем, — лениво сказал Имшаэль. Он постепенно обретал свой привычный облик, хотя лириумный дурман все еще смазывал его очертания, человеческие и нечеловеческие одновременно. — Что для Тени время?       Гул на грани слышимости превращался в назойливый звон. Самсон мерно выдохнул и вдохнул несколько раз, но воздух здесь был пропитан красным — всё внутри отзывалось на зовущую песнь, и даже морозный холод не мог заглушить ее. Застывшие на краю реальности миражи не исчезали. Стоило ему протянуть к ним руку, как призрачные стены оказывались гораздо дальше, чем казалось вначале. Память Тени уходила от прикосновений, шла зыбкой дрожью и растворялась со вспышкой головной боли, если он пытался разглядеть ее как следует.       Храмовники, надзиравшие за карьером, говорили: им чудятся несмолкающие крики даже там, где нет никого, кто мог бы кричать.       Самсон смотрел на человеческие тени в красных глыбах. Шепчущий гул, звон на самой грани сознания; если бы он вслушался, услышал бы он голоса? Если бы провел здесь сутки дозором, или неделю, или…       — Это же не эльфы, — хрипло сказал он. Башни и крепости, что он видел, выглядели эльфийскими, но крик, что запомнил лириум, зародился не в них. — Это не эльфы кричат.       На крестьян Сарнии не тратили эльфийский корень, Имшаэль не забирал их боль своей магией. Сила Недозволенного заставляла кристаллы пожирать мясо еще быстрее, кормиться еще сытней; здесь, где Завеса была такой тонкой, что видения Тени проступали сквозь нее наяву, предсмертная агония десятков людей не могла не оставить след. Они сделали из Сарнии новый Эонар.       Такие шрамы заживали медленно, и едва ли могли когда-нибудь исцелиться до конца.       Лириумные видения отпустили, только когда он отошел на несколько сотен шагов от карьера. Вдоль дороги, ведущей к деревне, высились голые черные деревья, а на ветвях не было заметно ни одной птицы. Даже звери сторонились этих мест.       Надо было переговорить с Коналлом; дозоры в карьере теперь должны были сменяться каждые три дня, и никто из отслуживших смену не должен был возвращаться в Сарнию раньше чем через десять дней. Едва ли десять дней были достаточным сроком, но это было лучше, чем ничего. Когда трансформация начала забирать Кутт, та, казалось, встретила мучительную боль с радостью — теперь Самсон понимал, почему. Кутт занималась переговорами со старостой Сарнии, госпожой Пулен; та передавала списки людей, которых храмовники могут забрать из деревни, в обмен на нехитрые припасы, еду и мелочь, что мог выделить Форнье из казны. И если Малифант не знал — или делал вид, что не знал — куда исчезают его люди, то госпожа Пулен знала об этом не хуже всего Ордена.       Только блаженный не догадался бы.       — Она сделала свой выбор, — мягко сказал Имшаэль. Он обещал избавить Орден от разговорчивого шевалье и опасных слухов; де Шевин, по его словам, все еще находился в Сарнии. — Ей надо кормить жителей деревни. Она делает выбор каждый раз, когда вносит новое имя в список; иногда ее почерк трудно прочесть, но она говорит себе, что это от холода.       — Ты так до эвануриса разожрешься, — мрачно бросил Самсон в ответ. Здесь каждому приходилось делать выбор, от младших рыцарей до владелицы гранитного карьера, и ни для кого этот выбор не был прост. — Зачем за тобой гоняется этот шевалье? Если он хочет поскорей отправиться к Создателю, есть способы гораздо проще.       — Он считает, что раз он выпустил меня в Тедас, то его долг — изгнать меня в Тень или умереть.       Поймав его взгляд, Имшаэль терпеливо вздохнул.       — У сэра Мишеля нашлось бы немало добродетелей, но, боюсь, духи мудрости остались бы к нему совершенно равнодушны. Его сложно назвать потерявшим всё, но, раз уж он опозорен предательством и лишен звания, он выбрал погибнуть в бою с демоном. Ну, или… как он это себе представляет.       — Шевалье все такие дурные? — спокойно спросил Самсон.       Если бы среди храмовников нашелся умник, решивший в одиночку изгнать в Тень Недозволенного, его сочли бы отличным шутником. По всей видимости, среди орлесианских рыцарей, не принимавших ни капли лириума, это считалось хорошей идеей.       Он покачал головой. Итог встречи де Шевина с демоном был ясен как день.       — Сэр Мишель сделал свой выбор, — дружелюбно повторил Имшаэль. — И у каждого стоящего выбора есть последствия.       Он даже не старался скрывать свою истинную природу, как в Суледине; Самсон чуял колебания Тени рядом с собой, потоки силы, легко прогибающие истончившуюся Завесу. Имшаэль мог бы дразнить своей магией всю деревню, и никто даже не понял бы, что имеет дело с духом — люди Сарнии были простыми крестьянами без лириума и без вытренированного годами храмовничьего чутья.       Всё это было до отвращения глупо. В своё время он насмотрелся на подобное еще в Киркволле, но Киркволл привык жить на крови, приноровился к осторожности и к покойникам, болтающимся в соленой воде у доков. Мишель де Шевин не протянул бы в Городе Цепей и дня.       Имшаэль остановился поодаль от домов, у дороги на карьер, беспечно прислонившись плечом к древесному стволу. Кивнул в ответ на полувопросительный взгляд:       — Иди, храмовник Самсон, иди.       Спрашивать было не о чем. Очертания деревенских лачужек расплывались, когда он шел мимо них, он словно брёл сквозь сон; приходилось прилагать усилия, чтобы не соскальзывать на ту грань, с которой почти уже не выныривал Райт. Пить хотелось всё сильней, будто и не было утренней дозы красного. После трансформации лириумная жажда давала о себе знать куда острей, чем раньше.       Де Шевина невозможно было не узнать: он спорил с Коналлом прямо у дома старосты; львиная морда, символ дома Вальмон, тускло блестела на идеально вычищенном рыцарском доспехе шевалье. Услышав шаги, сэр Мишель повернулся. Он оказался совсем молодым, с непривычно изящными чертами лица, которые не смогли исказить даже полустершиеся шрамы от давних сражений. Чем-то он был похож на Каллена. Может, совершенно таким же упрямством в глазах, а может, это лириумный дурман путал реальность со старыми воспоминаниями.       Коналл отсалютовал, Самсон кивнул ему в ответ, мягко перехватывая песнь: алая струна внутри Коналла натянулась почти до предела, еще немного, и он вспорол бы шевалье глотку. Всё вокруг походило на затянувшийся сон, а Коналл пробыл здесь дольше других; он поддавался пропитывающему Сарнию безумию медленно, но поддавался.       Де Шевин не стал утруждать себя приветствием. Над лириумной броней, по которой легко бы узнали генерала Ордена, сейчас трудился Маддокс, а Самсон носил свою старую, киркволльскую, которую даже после самой лучшей чистки невозможно было спутать с безупречным доспехом шевалье. В глазах орлесианского рыцаря он был всего лишь еще одним храмовником из тех, что располагались в гарнизоне у карьера.       — Говорят, ты обещал защитить местных от демона, сэр Мишель, — сказал Самсон, глядя молодому воину в глаза. — С одним только своим рыцарским мечом и без глотка лириума.       Он бросил короткий взгляд на Коналла, и тот, поняв его без слов, отошел прочь.       Де Шевин был дураком, но не потому, что ему недоставало ума. Может, он и не знал имени храмовника, что сейчас говорил с ним, но всё остальное он понял сразу. Орлесианская выучка.       — Это мой долг, — спокойно ответил де Шевин. — Может, Орден храмовников позабыл про свой, но я не могу. Ты первый, кто заговорил со мной о демоне; знаешь, где он?       Самсон кивнул в сторону дороги на карьер.       — Тебя ждёт.       Он хотел спросить: зачем тебе идти на смерть, что, здешним людям станет легче от того, что ты за них умрешь; но в решении сэра Мишеля не было никакого секрета. Самсон не стал и спрашивать. Тот знал, что умрёт, либо на клинках красных храмовников, либо от магии демона, еще когда только вошел в Сарнию. Мишель де Шевин не искал ничего, кроме достойной смерти.       Шевалье кивнул, не глядя на него. Его взгляд был устремлен на силуэт человека, ожидавшего его под старым деревом там, где кончался ряд деревенских домов; Имшаэль, словно почуяв, выпрямился и замер вновь. Де Шевин зашагал к нему, не вынимая меча из ножен.       Смерть, но не бесчестье, вроде бы так звучал традиционный салют шевалье. Рыцарь, не утративший воинской чести, погибнет счастливым.       Самсон смотрел, как две человеческие фигуры исчезают, затерявшись в снежной белизне, и думал о том, как славно, должно быть, носить один-единственный долг, который можно выплатить одной-единственной смертью. Жалко, он не уродился стать шевалье, пришлось пойти в храмовники.       Незаметно подошедший Коналл негромко кашлянул, заставив его вынырнуть из полузабытья. За его спиной, чуть поодаль, незаметными тенями замерли еще двое рыцарей.       — Сэр. Не ожидал, что вы появитесь в Сарнии лично.       — Хотел побывать здесь сам. — Самсон снял латные перчатки, устало потер ладонью глаза. После его трансформации прошло не так много времени, но он не ожидал, насколько сильным окажется влияние красного лириума в карьере; он до сих пор как будто балансировал на грани лириумного транса. — Есть здесь трактир? Где-нибудь, где можно достать чистой воды?       Коналл кивнул, но без особой уверенности.       — Я должен предупредить, сэр, местные не рады храмовникам, — помявшись, все же осторожно произнес он. — Бывали… неприятные случаи.       И алое море плескалось у самых ног. Жить там, где Завеса настолько тонка, было в принципе дрянной затеей, но Сарния с карьером под боком, где звенел несмолкающий крик… Самсон без тени удивления покачал головой: возможно, однажды им придется отдать приказ зачистить всю деревню, если безумие заберет местных раньше, чем красный лириум.       — Я жил в Киркволле, — вместо этого отозвался он Коналлу, — пошли.       Назвать это место трактиром в нынешние времена было сложно. Здесь местным раздавали еду, когда она была; вокруг Сарнии не осталось зверей, а река обледенела, поэтому — судьба любила жестокие шутки — деревню кормил только Орден. В обмен на людей.       В Сарнии было много людей, не только те, что давно жили в деревне; сюда порой прибивались беженцы, которые не могли добраться до дальних городов, пока река была покрыта льдом. Кто-то был странствующим торговцем, кто-то пытался назваться чужим именем. Во время войны ничто из этого не казалось странным. Коналл говорил: солдаты беспокоятся; каждого второго беженца подозревают в пособничестве Инквизиции, Церкви, Гаспару и кому угодно — на что хватает фантазии в лириумном дурмане. Но кому было какое дело, пока у Ордена был корм для лириума, а у Сарнии — лишний месяц до голодной смерти?       Люди, что находились в деревенском трактире сейчас, понимали это вопреки всем попыткам госпожи Пулен скрыть поставки припасов: их больше неоткуда было взять. Но ненависти в их взглядах это не убавляло. Орден забрал из Сарнии слишком многих, и каждый из тех, кого пустили на корм лириуму, был чьим-то другом, сыном, братом; призрачная глубь истончившейся Завесы превращала жизнь тех, кто остался, в непрекращающийся ночной кошмар. Самсон видел такое раньше. И помнил, как это заканчивается.       Первая кружка воды ушла как будто в никуда, на второй стало предельно ясно, что от воды жажда не исчезнет. Самсон устало облокотился о трактирную стойку. Его фляжка с запасной дозой опустела на пути к Сарнии; надо будет взять еще в гарнизоне у карьера.       Он еще раз незаметно оглядел трактир. Коналл молчал; он тоже чувствовал повисшее в воздухе напряжение, пропитавшее всю деревню. Открыто обвинить их бы не посмели, но только потому, что боялись их мечей — или того, что слишком смелые станут кормом для лириума. Самсон выпрямился, коротко кивнул Коналлу, поставив на стойку пустую кружку: задерживаться здесь не стоило.       — Новое расписание дозоров еще не подписано, — заговорил Самсон уже снаружи, — но я подыщу тебе замену, как только вернусь в Суледин. Оставаться здесь надолго — рехнуться можно быстрей, чем в Клоаке.       — Где? — переспросил Коналл.       — В Киркволле.       А ведь там были настоящие малефикары, отстраненно вспомнилось ему, одержимое мясо ползло из шахт чуть ли не каждую неделю после того, как Церковь взлетела на воздух. Но какой бы тонкой ни была Завеса в Киркволле, там не было карьера, полного кричащего лириума. Орден пока держался, благодаря магии, благодаря направляющим, но обычных людей красная дрянь, выросшая на чужой смерти, сводила с ума.       Коналл кивнул так, будто всё понял.       — Буду рад вернуться в Суледин, сэр. Я…       Красный взвизгнул внутри.       Самсон успел дернуться в сторону, принять удар на плечо — короткий кинжал лязгнул о сталь наплечника и соскользнул. Нападавший оскалился, как бешеный зверь, но броситься снова не успел: позади двумя короткими вспышками вскинулась чужая сила, и два лириумных кристалла, длинные и отточенные, как ножи, свистнули мимо. Один промазал, другой врезался в плечо: от силы удара человек пошатнулся.       Самсон вырвал кристаллический шип, застрявший в мясе, и вогнал ублюдку в горло. Алое море взметнулось внутри штормовой волной, когда он оглянулся, еще сжимая в ладони лириумное лезвие: Коналл и его люди сомкнули вокруг боевую формацию, ощерились клинками и звенящей песнью, готовые убить любого, кто посмел бы…       Удержать их было легче, чем раньше. Даже несмотря на жажду, полоснувшую нутро: он тянул силу из самого себя, без лириумной брони, и резерв почти опустел.       Далекая, будто призрачная боль кольнула руку: острые грани кристалла рассекли кожу, а он едва заметил, боль вся растворилась в красном. Лириумный шип пил его собственную кровь с такой же охотой, как и любую другую; Самсон отшвырнул его к краю дороги, и, отряхнув ладонь, взглянул на мертвеца. Над тем уже склонился Коналл.       — Я помню его, я видел его прежде в Сарнии, — сказал рыцарь, так и не убрав меч в ножны. — Я узнаю, кто это был, сэр.       Мертвец выглядел как обыкновенный бродяга, потрепанный голодом и внезапными морозами посреди лета. Самсон покачал головой. Он видел такое раньше.       — Совсем как дома, — криво усмехнулся он. Вокруг уже собирались люди, и проверять, кого из них следующим заберет лириумное безумие, Самсону не хотелось. Тогда пришлось бы убить их всех.       Может, это был бы не худший исход для Сарнии, вскользь подумал он, надевая латные перчатки. По крайней мере, мечи убивали быстро.       Красное эхо со стороны карьера доносило едва различимый звон.